Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 78 страниц)

В это время к Эксетеру подошел принц Мориц, весть о прибытии коего вызвала новый приступ паники, так что вслед за фортом Апплдор, господствовавшим над водными путями к Барнстейплу и Бедфорду и сдавшимся полковнику Дигби два или три дня спустя после его победы, Его Величеству, получив обещание помилования, вскорости подчинились и названные два города, причем полковник Дигби строго следил за соблюдением статей капитуляции, запрещавших солдатам грабежи и бесчинства. Последний успех войск Его Величества так сильно подействовал на умы и настроения тамошних жителей, что полковник Дигби, пользуясь тем, что главнейшие враги короля удалились (что дозволялось им упомянутыми статьями), сумел за несколько дней увеличить свой небольшой отряд до трех тысяч человек пехоты и восьмисот человек кавалерии. Принц Мориц приказал ему идти с этим войском к Плимуту и блокировать город, чтобы неприятель уже не мог совершать оттуда набеги на округу.

Потеря всех гарнизонов на северном побережье вместе с отсутствием надежд на помощь и подкрепление из других мест вынудили графа Стамфорда вступить в переговоры с принцем. Наконец, стороны подписали статьи о капитуляции Эксетера, и 4 сентября – то есть четырнадцать или шестнадцать дней спустя по прибытии туда принца Морица – этот богатый и красивый город, защитникам коего осаждающие не успели доставить иных затруднений и неудобств, кроме невозможности дышать свежим воздухом за его стенами и получать припасы с окрестных рынков, был сдан Его Величеству.

< Незадолго до этого произошел досадный случай, доставивший новые хлопоты королю. Граф Карнарвон, командовавший кавалерией Западной армии, выступил из Бристоля раньше принца и еще до прибытия Его Высочества в армию занял Дорчестер и Уэймут, два известных своим мятежным духом города. Первый из них решено было оставить без гарнизона, но второй, как важнейший порт графства, нуждался в надежной защите. Комендантом Уэймута маркиз уже пообещал сделать сэра Антони Ашли Купера, молодого состоятельного джентльмена, который, по мнению большинства, мог собрать людей для обороны города и принести большую пользу делу короля. Сэр Антони, в ожидании назначения, уже успел принять к тому известные меры, однако принц Мориц, как выяснилось, прочил на эту должность другого человека. После сдачи Уэймута сэр Антони спешно прибыл в Бристоль и обратился за помощью к маркизу, и тот счел своим долгом выполнить обещание, полагая, что имеет право это сделать, ведь город был занят, по-видимому, еще до того, как король велел ему, маркизу, не ехать в армию, но остаться при дворе, а значит, именно он, Гертфорд, был тогда главнокомандующим Западной армией. В этом намерении маркиза поддержал канцлер Казначейства, с которым имел беседу и сам сэр Антони, посетовавший на то, что, рассчитывая на пост Уэймутского коменданта, он уже успел войти в немалые расходы, набирая солдат и офицеров для гарнизона, и теперь, если ему откажут, он превратится в посмешище для всего графства. Канцлер, однако, счел, что будет лучше, если на эту должность – во избежание возражений со стороны принца – сэра Антони назначит не маркиз, а сам король, и вызвался написать Его Величеству. Он желал удовлетворить маркиза, а главное, привлечь на сторону короля столь влиятельного в тех краях человека (о легкомыслии и непостоянстве которого никто еще тогда не догадывался). Однако, несмотря на письмо канцлера, а также настойчивые уговоры лорда Фолкленда и сэра Джона Колпеппера, король наотрез отказался исполнить просьбу маркиза, полагая, что это означало бы нанести публичное оскорбление племяннику. Задетый за живое Гертфорд заключил, что он утратил всякое доверие короля и лишен возможности служить Его Величеству, и выразил надежду, что ему позволят удалиться в свое поместье, где он мог бы вести жизнь частного лица, вознося молитвы за короля. Ясно понимая, какими дурными последствиями обернется эта история, и сколь многие готовы воспользоваться ею в ущерб делу короля, канцлер прибыл в Оксфорд и приложил все усилия, чтобы переубедить Его Величество. Это ему удалось, и сэр Антони стал комендантом Уэймута, а маркиз воспринял это как знак королевской милости. >

Под Глостером же дело подвигалось крайне медленно, ибо хотя королевская армия чрезвычайно усилилась подходившими отовсюду отрядами, король не имел ни денег, ни потребного для осады снаряжения, а защитники города, действовавшие смело и решительно, совершали дерзкие и весьма удачные вылазки, и урон противника обыкновенно превышал их собственные потери. Многие известные офицеры (не говоря о простых солдатах) сложили тогда головы в траншеях и апрошах, ведь комендант Глостера, как и подобает опытному и бдительному военачальнику, не упускал ни единой возможности нанести внезапный удар. Но порой во время этих вылазок королевской кавалерии удавалось отрезать неприятелю пути отхода, и многие попадали в плен, причем всякий раз – пьяными; протрезвев же, они рассказывали, что отрядам, назначенным для вылазки, их комендант всегда позволяет выпить столько вина или иных горячительных напитков, сколько душа желает – так что их боевой пыл, похоже, поддерживался отчасти искусственными средствами. Примечательно, однако, что за все то время, пока король стоял там со своей великолепной армией, уже успевшей взять гораздо более знаменитый город, из Глостера к нему перебежало лишь трое солдат, а среди офицеров перебежчиков не было вовсе – убедительное свидетельство строгой дисциплины у осажденных. Королевская армия теряла людей как из-за болезней (хотя и меньше, чем это можно было с основанием ожидать), так и от неприятельского огня со стен; вдобавок и солдаты, и офицеры ее предавались самым возмутительным своевольствам. Враждебность жителей этого края они полагали достаточным оправданием для любых насилий и грабежей, так что невозможно себе представить, сколько тысяч овец перерезали солдаты самочинно за считанные дни (помимо того скота, который реквизировали для регулярного довольствования армии комиссары); офицеры же – без ведома короля и без всякого дозволения – часто хватали крестьян и держали их под стражей, пока те не вносили изрядные суммы выкупа за свое делинквентство. Все это вызывало громкий ропот против бесчинств солдат и беззаконий офицеров, и к тому же, разлагая дисциплину в армии, делало ее менее способной выдержать предстоящее испытание на поле боя.

В Лондоне между тем употребляли все мыслимые средства, чтобы ускорить приготовления к деблокаде Глостера. <Партия непримиримых решила оказать любезность Сити, и когда комендант Тауэра сэр Джон Коньерс попросил разрешения оставить свой пост и уехать за границу, охрана Тауэра была поручена лорд-мэру Пеннингтону. > Теперь граф Эссекс объявил, что сам поведет войска на выручку осажденным, хотя поначалу это думали поручить сэру Уильяму Уоллеру. Граф вновь выказывал пылкую готовность сражаться с королем, и к нему стали возвращаться солдаты и офицеры, покинувшие армию при его попустительстве или же в убеждении, что главнокомандующий больше не намерен наступать. Однако силы его увеличивались не так быстро, как того требовали обстоятельства.

Благодаря гонцам, которых полковнику Масси нередко удавалось посылать из Глостера, в Лондоне знали, в сколь трудном положении находятся осажденные и как долго они рассчитывают продержаться. Парламентский ордонанс о принудительном наборе, хотя он и исполнялся с необыкновенной строгостью (состоятельных лиц, которые бежали в Лондон, надеясь остаться незамеченными в большом городе, хватали и держали под стражей до тех пор, пока они не уплачивали крупные суммы или не выставляли вместо себя годных к военной службе людей), не обеспечил ожидаемого пополнения; те же, кого силой забирали в армию и ставили под команду офицеров, обнаруживали глубокое отвращение к службе, решительно отказывались сражаться и бежали при первой же возможности. В конце концов Палатам, чтобы получить солдат, пришлось обратиться за помощью к тем самым людям, которые с таким постоянством обеспечивали их деньгами. Парламент принялся убеждать своих верных друзей в Сити отправить в качестве вспомогательного войска три-четыре полка лондонской милиции, дабы те дали бой неприятелю вдали от столицы, а не поджидали его у собственных стен, куда враг, доказывали Палаты, непременно явится тотчас же после падения Глостера, и тогда малигнанты в самом городе доставят им не меньше хлопот, чем вражеская армия.

Эти доводы вместе с влиянием графа Эссекса возымели действие, и все затребованные им пехотные и кавалерийские полки получили приказ идти в поход с ним. Итак, в конце августа граф выступил из Лондона и, соединившись близ Эйлсбери, где был назначен общий сбор, с отрядом лорда Грея и прочими войсками ассоциированных графств, с армией в восемь тысяч человек пехоты и четыре тысячи человек кавалерии неспешным маршем двинулся к Глостеру. Поначалу осаждающие не верили, что граф окажется в состоянии предпринять подобный поход, а потому пренебрегали разведкой. Они полагали, что Эссекс скорее попытается произвести какую-нибудь диверсию против Оксфорда, где находилась тогда королева, дабы отвлечь их армию от Глостера, но не решится на столь изнурительный марш через равнину длиной почти в тридцать миль, где даже половина королевской кавалерии сможет привести в расстройство, если не совершенно разгромить все его войско; марш через местность, где все уже давно съедено подчистую и где ему нечем будет кормить солдат и лошадей. Если же ему позволят без помех подойти к Глостеру, то он не сможет ни оставаться там, ни отступить к Лондону, не подвергаясь при этом с тыла ударам королевской армии – которой все же не стоит рисковать, ввязываясь в сражение. Придя к такому заключению, они решили продолжать осадные работы под Глостером, тем более что их минные галереи были почти закончены, а в городе уже обнаружился крайний недостаток боевых припасов. Лорду Уилмоту с сильным конным отрядом было приказано ждать Эссекса близ Бенбери и, если неприятель продолжит движение к Глостеру, беспокоить его на марше (что по условиям местности было совсем нетрудно); принц же Руперт, остававшийся с главными силами кавалерии на возвышенностях к северу от Глостера, должен был соединиться в Уилмотом, если граф все-таки решится на деблокаду города.

Граф между тем прибыл в Бракли и, взяв с собой последнее подкрепление, на которое он рассчитывал (новобранцев из Лестершира и Бедфордшира), спокойно двинулся к Глостеру через ту самую равнину, которая, по мысли осаждающих, должна была внушать ему великий страх. Хотя неприятельская конница нередко показывалась в виду парламентской армии и тревожила ее своими набегами, Эссекс по-прежнему шел вперед, не сворачивая; королевская же кавалерия отступала перед ним до тех пор, пока пехоте короля не пришлось снять осаду – причем в большем беспорядке и смятении, чем это можно было ожидать. Таким образом, ценой на удивление малых потерь и усилий, графу удалось со всей армией и обозом войти в Глостер, где у осажденных оставалась к тому времени од-на-единственная бочка пороха и столь же скверно обстояли дела с провиантом и иными запасами. Следует признать, что комендант Глостера положил конец долгой череде побед короля, а упорная оборона города дала парламенту время воспрянуть духом самому и привести в порядок свои расстроенные войска, так что именно этому решающему перелому Палаты были обязаны тем могуществом, которого добились они впоследствии.

В ликующем городе, встретившем его всевозможными почестями и знаками уважения, граф Эссекс оставался три дня, и за это время (едва ли не самое удивительное в нашей истории) горожанам, по его приказу, доставили необходимое продовольствие из тех самых мест, где недавно стояла на квартирах армия короля, и где, как думали ее солдаты, уже нечего было взять – столь тщательно укрывали обыватели свои припасы, приберегая их для войск Парламента, чего они, вероятно, не смогли бы сделать без попустительства королевских комиссаров. Король же все это время находился близ Садли-касла, поместья лорда Чандоса в восьми милях от Глостера, выжидая, когда двинется обратно парламентская армия, расположившаяся на постой в этих голодных краях, как полагали кавалеры, скорее с отчаяния, нежели по собственной воле. Чтобы открыть неприятелю путь к отступлению, король отвел войска к Ившему, в надежде, что граф захочет вернуться в Лондон той же дорогой, какой пришел сюда. У графа были основательные причины именно этого и желать, а потому он выступил к Тьюксбери, как будто не имел в мыслях ничего другого. Кавалеристы же короля, храбрые и решительные в бою и в погоне, никогда не умели с должным терпением переносить тяготы обычной службы и скверные условия военного быта; и теперь, частью вследствие усталости, частью по причине уныния, овладевшего всей армией после снятия осады Глостера, не слишком бдительно следили за передвижениями врага. Лишь через сутки после того, как граф Эссекс вышел из Тьюксбери со всей своей армией и обозом, королю стало известно, в каком направлении он движется, ибо неприятель воспользовался ночной темнотой и, имея надежных проводников, еще до рассвета достиг Сайренсестера, где обнаружил два полка королевской кавалерии, которые преспокойно стояли там на квартирах. Из-за преступной нерадивости офицеров – фатальный, но обыкновенный для армии короля порок в продолжение всей войны – все эти кавалеристы, числом свыше трехсот, были захвачены врасплох; и, что еще важнее, Эссекс овладел в Сайренсестере огромными запасами провианта, собранного для армии под Глостером королевскими комиссарами, которые после снятия осады не потрудились отправить его в другое место и таким образом по собственной невероятной глупости отдали неприятелю – а ведь тот страшился голода гораздо больше, чем вражеского меча. Нечаянное сие приобретение необыкновенно воодушевило парламентских солдат, ибо они узрели в нем особую заботу и чудесную руку Промысла, ниспославшего им спасение в тот самый момент, когда они уже едва стояли на ногах.

Оттуда, уже не опасаясь королевской кавалерии – с которой он вовсе не желал встретиться на открытой местности и которая находилась теперь по меньшей мере в двадцати милях за его спиной – граф неспешными маршами (так, чтобы его могли догнать больные и усталые солдаты) двинулся прямо на Лондон через северный Уилтшир, труднопроходимый край, изобиловавший холмами и оврагами. Король же, получив надежные известия о том, куда идет неприятель, тотчас попытался быстротой и энергией вернуть себе преимущества, отнятые у него бездеятельностью и нерадением тех, на кого он положился. Сам король, выказывая изумительное усердие и распорядительность, вел вперед пехоту; а принц Руперт с пятью тысячами кавалеристов, не останавливаясь ни днем, ни ночью, стремительно шел через холмы, чтобы, прежде чем парламентское войско успеет выбраться из этих глухих труднодоступных мест, где оно двигалось по узким тропинкам, отрезать неприятеля от Лондона; после чего Руперт намеревался отвлекать и тревожить врага мелкими стычками до тех пор, пока не подойдет вся королевская армия. Этот его замысел, осуществлявшийся неутомимо и с напряжением все сил, принес желанный успех, ибо когда авангард вражеской армии почти пересек Алдбурн-Чейз, предполагая той же ночью достигнуть Ньюбери, принц Руперт, коего не ждали и не опасались, вдруг с сильным отрядом кавалерии появился в такой близости от неприятеля, что тот даже не успел перестроиться в боевой порядок и, атакованный с тыла, был разбит и понес немалый урон. Хотя враги держались, как подобает добрым солдатам, и выручали товарищей проворнее и искуснее, чем этого можно было ожидать после столь внезапного удара, однако, оказавшись в затруднительном положении и потеряв много людей, они предпочли приостановить свой марш и с наступлением ночи расположились на постой в Хангерфорде.

< В этом коротком, но жарком бою погибло немало неприятелей, с королевской же стороны – лишь одна знатная особа, маркиз Вьевиль, доблестный французский дворянин. Он сопровождал королеву, когда она возвращалась из Голландии, а здесь сражался как волонтер в полку лорда Джермина. Многие офицеры были ранены, в том числе лорд Джермин и лорд Дигби. >

Стремительный бросок принца Руперта задержал неприятеля настолько, что король успел подойти со всей пехотой и артиллерией, хотя численность его армии из-за необыкновенно долгих и быстрых переходов, а также недисциплинированности, которую выказывали многие солдаты и офицеры, пока он стоял в Ившеме, сильно сократилась – теперь в ней было на две с лишним тысячи человек меньше, чем тот момент, когда Его Величество снял осаду Глостера. Когда же на следующий день граф выступил из Хангерфорда, надеясь достигнуть Ньюбери – а принц Руперт со своей кавалерией не смог бы ему в этом воспрепятствовать – и уже находился в двух милях от города, он обнаружил, что Ньюбери занят королем, ибо Его Величество со всей своей армией подоспел туда двумя часами ранее. Это вынудило графа заночевать в поле (17 сентября).

Многие теперь полагали, что король уже возвратил все выгоды, утраченные им из-за прежних ошибок, промахов и упущений, и что, разгромив деблокировавшую Глостер армию, он в полной мере вознаградит себя за неудачную осаду. Казалось, он обладал всеми мыслимыми преимуществами: его солдаты могли отдохнуть в большом городе, тогда как неприятель стоял в поле; за спиной короля лежали верные ему земли, на чью помощь он мог рассчитывать, совсем рядом был гарнизон Уоллингфорда, и сам Оксфорд, откуда можно было получить любые недостающие припасы, находился не так уж далеко. Неприятель же был изнурен долгими маршами ничуть не меньше, чем королевские войска, и с того времени, как третьего дня его атаковал принц, вынужден был стоять в полной боевой готовности, притом в краю, где не мог раздобыть провианта. По этим причинам все пришли к заключению, что теперь в полной власти самого короля выбирать, драться ему или нет, а значит, неприятеля, которому не оставалось ничего другого, как пробиваться с боем или умирать с голоду, он может принудить к сражению в весьма неблагоприятных условиях. Это было настолько очевидно, что накануне вечером решено было не начинать битву иначе, как на такой позиции, которая обещала бы верный успех. Но, вопреки этому плану, когда граф Эссекс искусно построил армию в боевой порядок на холме менее чем в миле от города, всюду расположив своих людей наилучшим образом, из-за безрассудной отваги молодых офицеров, занимавших важные посты и, к несчастью, всегда недооценивавших мужество противника, сильные отряды королевских войск один за другим ввязались в дело – и настолько, что король принужден был теперь поставить все на карту сражения, позволив неприятелю вести свою игру по меньшей мере с равными шансами на успех.

На всех пунктах противники дрались с необыкновенной храбростью и упорством. Неприятель стоял твердо, пытаясь скорее удержать занятые позиции, нежели продвинуться вперед, и таким образом не давал нападающей стороне тех преимуществ, которые могла бы она получить при малейшем его движении. Королевская кавалерия, как бы показывая свое презрение к врагу, атаковала с изумительной дерзостью и отвагой на самых невыгодных для себя позициях; она вновь оказалась слишком сильным противником для неприятельских эскадронов, и те почти всюду обратились в бегство, так что большая часть парламентской пехоты осталась без всякого кавалерийского прикрытия. Но тут замечательную доблесть проявила вражеская пехота; в любую минуту готовая поддержать и выручить свою рассеянную неприятелем кавалерию, она позволила ее собрать и привести в порядок. Лондонская милиция и вспомогательные полки (которых прежде никто и в грош не ставил, ведь они ни разу не нюхали пороху и не были знакомы с иной службой, кроме не слишком утомительной муштры в Артиллерийском парке) показали чудеса храбрости и, по существу, спасли в тот день всю парламентскую армию. Подобно неприступному бастиону, эти полки служили оплотом и защитой для остальных; а когда конница на их флангах была разбита и рассеяна, они продолжали держаться так стойко, что хотя принц Руперт лично водил на них в атаку свою отборную кавалерию и даже пробился сквозь град картечи, он так и не смог прорвать ряды неприятельских пикинеров и вынужден был повернуть назад свои эскадроны.

Битва продолжалась весь день, однако решительного перелома, который позволил бы одной из сторон счесть, что она берет верх, так и не наступило. Ибо, хотя кавалерия короля не раз обращала в бегство неприятельскую, вражеская пехота стояла непоколебимо, и королевские пехотинцы добились немногого. Сражение началось столь внезапно и в такой суматохе, что за весь день артиллерия короля так и не была пущена в ход, тогда как неприятельские пушки, к несчастью для противной стороны, весьма искусно размещенные, причинили чувствительный урон и пехоте, и коннице Его Величества. Когда уже ничто другое не могло развести противников, это сделала ночь, и теперь каждая из сторон смогла поразмыслить об ошибках, допущенных ею днем. Для неприятеля дело кончилось, по крайней мере, не хуже, чем он рассчитывал, и уже рано утром армия графа приготовилась к выступлению, ведь ей было совершенно необходимо поскорее пробиться туда, где она могла бы найти провиант и ночлег. В королевском же лагере вели себя теперь с той благоразумной осмотрительностью, какую следовало бы проявить накануне, и хотя число убитых оказалось не таким большим, как это можно было ожидать после столь жаркого боя, однако, поскольку многие офицеры и джентльмены были ранены, решено было не возобновлять сражения на прежнем месте, но воспользоваться теми преимуществами, которые предоставит отход неприятеля. Граф Эссекс, убедившись, что путь свободен, продолжил осуществление главного своего замысла – вернуться в Лондон – и через Ньюбери двинулся к Ридингу. Обнаружив это, принц Руперт позволил ему беспрепятственно совершать свой марш до тех пор, пока вся парламентская армия не растянулась на узких полевых дорогах, и тогда во главе сильного отряда кавалерии и тысячи мушкетеров атаковал арьергард Эссекса, да так успешно, что привел его в страшное расстройство, перебив и захватив в плен многих неприятелей. Тем не менее граф с большей частью армии и всей артиллерией благополучно прибыл в Ридинг и, задержавшись там на один или два дня, чтобы его солдаты могли передохнуть и восстановить силы, неспешно и в полном порядке продолжил движение к Лондону, позволив королевским войскам занять Ридинг, куда сэр Джеймс Астли тотчас же ввел гарнизон из трех тысяч человек пехоты и пятисот кавалеристов. Его Величество и принц Руперт с главными силами отошли в Оксфорд, но прежде поставили гарнизон, под начальством полковника Бойза, в Доннингтон-касле, в миле от Ньюбери, перерезав таким образом большую дорогу, по которой возили в Лондон товары из западных графств.

Между тем сэр Уильям Уоллер, имея свыше двух тысяч человек кавалерии и столько же пехоты, преспокойно стоял в Виндзоре, а то, что могло приключиться в это время с графом Эссексом, тревожило его так же мало, как несколько ранее самого графа – судьба его, сэра Уоллера, армии при Раундуэй-Дауне; в противном случае, если бы он двинулся навстречу королю к Ньюбери (до которого от Виндзора было каких-то двадцать миль), а граф в это время ударил с другой стороны, то Его Величеству угрожал бы полный разгром. Подобные опасения стали причиной – или выдавались за таковую впоследствии – поспешного и преждевременного вступления в бой королевской армии.

В Лондоне графа Эссекса встретили всеми мыслимыми знаками уважения и любви, в честь его победы (ибо там нисколько не затруднились объявить его победителем) приказано было служить благодарственные молебны. Без сомнения, граф проявил изумительное мужество и полководческий талант в этом деле, от начала до конца которого многое решали его личные качества, и битву при Ньюбери мы вправе счесть одним из самых славных эпизодов этой злосчастной войны. Ведь он достиг своей цели, а после снятия осады Глостера, когда следующей его задачей стало отступление с армией к Лондону, выполнил ее с меньшими потерями, чем это можно было ожидать, принимая в расчет длину пути и те препятствия, которые пришлось ему преодолеть. С другой стороны, известные основания приписывать себе победу были и у короля. Он пустился в погоню за неприятелем, настиг его и принудил к сражению, когда тот желал уклониться от боя. За ним осталось поле битвы, а уже на следующий день он продолжил преследование врага и причинил ему немалый урон, сам не понеся ни малейших потерь. Наконец – и это казалось вершиной его успехов – король вновь водворил свой гарнизон в Ридинге, отодвинув таким образом неприятельские квартиры на ту линию, которую занимали они еще в начале года, тогда как подвластная ему территория расширилась благодаря почти полному подчинению западных графств, а его армия, как в пехоте, так и в кавалерии, была теперь гораздо сильнее, чем при открытии кампании. Но на чьей бы стороне ни усмотрели мы более явные признаки и очевидные свидетельства победы, несомненно, что урон короля – а таков был печальный удел его армии во всех стычках и сражениях с подобным противником – оказался куда более серьезным и чувствительным по своим последствиям, ибо если неприятель потерял какого-нибудь безвестного полковника или офицера, о котором никто прежде и не слыхивал, а жены лондонских граждан оплакивали гибель своих мужей, то в королевском войске легло на месте свыше двадцати старших офицеров – знатных людей с именем и репутацией; а еще больше особ столь же высокого звания было ранено.

При Ньюбери пал граф Сандерленд, богатый, юный (ему не исполнилось и двадцати трех лет) и рассудительный не по годам лорд. Не имея офицерского звания, граф считал долгом чести находиться при особе короля, а в тот день присоединился как волонтер к эскадрону королевской гвардии и был сражен пушечным ядром еще до начала атаки.

Тогда же погиб граф Карнарвон. Атаковав и разгромив отряд вражеской конницы, он беспечно возвращался назад мимо рассеянных неприятельских кавалеристов, и один из них, знавший графа, пронзил его мечом. Через час Карнарвон скончался. Это был человек, чьи блестящие достоинства и таланты мир так и не узнал вполне. Хотя Карнарвон прекрасно довершил свое образование путешествиями и внимательным наблюдением нравов большего числа народов, чем это обыкновенно свойственно едущим за границу англичанам (ибо, посетив Испанию, Францию и большинство областей Италии, он провел некоторое время в Турции и иных странах Востока), однако до войны он вел жизнь весьма легкомысленную, всецело предаваясь светским забавам и удовольствиям, соколиной и иной охоте и другим подобного рода занятиям, которые так любила тогдашняя знать. Но с началом смуты, став командиром одного из первых кавалерийских полков, набранных для армии короля, Карнарвон посвятил всего себя трудам и обязанностям воина; никто другой не повиновался так строго и не командовал так искусно. Он не только с замечательным бесстрашием рисковал своей жизнью, но умел мгновенно оценить и превосходно использовать любое преимущество перед неприятелем, а в минуту опасности сохранял ясный ум и быстроту соображения – качество, весьма ценное на войне. Нравственные слабости и вольности в поведении, которые он позволял себе прежде (и которые многие считали извинительными для солдата), были им теперь отвергнуты со всей суровостью. Он любил справедливость и более всего старался действовать справедливо именно тогда, когда мог поступить противоположным образом; он так строго держал слово и выполнял обещания, что, несмотря на все уговоры, покинул Западную армию, когда убедился, что не в силах обеспечить исполнение условий капитуляции Дорчестера и Уэймута. И если бы Карнарвон прожил дольше, он стал бы отличным полководцем, гордостью военного сословия, а потому смерть его явилась жестоким ударом для армии короля.

Здесь я позволю себе отступление более пространное, и если прославление необыкновенных и выдающихся мужей, равно как и рассказ, в назидание потомству, о великих их добродетелях принадлежат к числу главнейших целей и задач историка, то читатель не сочтет неуместными мои воспоминания об утрате, которую никакие успехи и удачи не смогли восполнить, а никакие годы не заставят забыть. В этом злосчастном сражении пал лорд виконт Фолкленд – человек, отличавшийся столь изумительными талантами и обширной ученостью, столь неподражаемым изяществом и очарованием в разговоре, столь изысканной любезностью и непритворным добросердечием в отношениях с людьми, таким нездешним прямодушием и чистотой нравов, что если бы его гибель осталась единственным клеймом позора на этой отвратительной и богопротивной войне, то и тогда последняя внушала бы невыразимый ужас и омерзение даже самым поздним потомкам.

До созыва настоящего Парламента обстоятельства его жизни складывались так счастливо, что лучший удел едва ли можно было вообразить. Еще не достигнув двадцатилетнего возраста, он стал обладателем крупного состояния. Несколько лет он воспитывался в Ирландии, где отец его исполнял должность лорд-наместника, так что, вернувшись в Англию и вступив во владение своими богатствами, он не был опутан сетью знакомцев и приятелей, которую постепенно создают беседы и привычный круг общения, а потому мог сам выбирать для себя общество и делал это отнюдь не по тем правилам, коим следовали в ту пору отпрыски знатных фамилий. Невозможно отрицать, что хотя он и допустил в свой круг немногих лиц единственно за их приятный нрав и очевидную привязанность к нему самому, однако по большей части он был близок и дружен с особами, обладавшими самыми блестящими дарованиями, а также репутацией людей безукоризненно честных – таким он по-настоящему открывал свою душу.

Он тонко ценил острый ум, богатое воображение и иные таланты в любом человеке, а если видел, как душат их бедность или нищета, то оказывал им самое великодушное покровительство, даже более щедрое, чем позволяло его состояние – которым в этих благих делах распоряжался так, как если бы получил его, чтобы употреблять исключительно для подобных нужд, и будь в его тратах хоть что-нибудь предосудительное, его могли бы счесть мотом. Приняв любое решение, он с величайшей твердостью и упорством шел к своей цели, и никакие усилия и труды, необходимые для ее достижения, не способны были его утомить. Так, решив однажды не появляться в Лондоне (который был для него любимейшим местом на свете) до тех пор, пока не изучит в совершенстве греческий, он уехал в свою деревенскую усадьбу и трудился с таким неослабным усердием, что за невероятно короткий срок овладел этим языком и мог теперь с легкостью читать любого греческого историка.