Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 58 (всего у книги 78 страниц)

Жил в тех краях полковник Моррис, который, будучи еще совсем юным, стал в начале войны офицером в одном из полков короля, а затем, по юношескому своему безрассудству и неугомонности, оставил эту службу и перешел в парламентскую армию, причем при таких обстоятельствах, которые не делали ему особой чести. Благодаря своему блестящему мужеству и веселому нраву он не только снискал всеобщее расположение, но получил чин полковника; отважный и решительный в самых дерзких и опасных делах, которые он предпринимал по собственному почину и обыкновенно доводил до успешного конца, Моррис оказал немало важных услуг Парламенту. Когда же армию переделали по новому образцу и ввели в ней более строгую дисциплину, весьма вольный образ жизни Морриса подорвал его репутацию в глазах новых офицеров. Он не привык сдерживать себя в речах и всячески порицал притворство и лицемерие этих людей, а потому был исключен ими из штатов их новой армии, хотя и с самыми любезными заверениями в признательности и уважении за его блестящую храбрость, каковой они пообещали найти новое употребление и достойную награду, если представится такая возможность, в будущем. Моррис владел крупным поместьем в этой части Йоркшира; с годами он стал искренне презирать самого себя за измену королю и твердо решил при первой же благоприятной возможности смыть это позорное пятно каким-нибудь деянием, способным возвратить ему доброе имя. А потому, нимало не опечаленный отставкой, он отправился в свое поместье, где стал вести прежний образ жизни, согласный с его бодрым и веселым нравом, сумев расположить к себе людей, пользовавшихся полным доверием Парламента, которые сочли, что из парламентской армии был уволен один из лучших ее офицеров, и очень об этом сожалели.

Теперь, как сельский джентльмен, Моррис часто посещал ярмарки и рынки, с одинаковой откровенностью беседовал со всеми соседями, к какой бы партии они ни принадлежали, и возобновил прежние дружеские связи с некоторыми из джентльменов, ранее служивших королю. Однако ничья дружба не была ему так дорога, как дружба коменданта Понтефракта, который никого не любил так сильно, как Морриса, и находил столько удовольствия в его обществе, что порой целую неделю, а то и больше, держал его в гостях у себя в замке, где они всегда спали в одной постели. И вот, одному из джентльменов, готовивших упомянутое выше предприятие, полковник Моррис объявил, что сможет неожиданно захватить замок, как только они сочтут, что подходящий момент для этого настал; и джентльмен, хорошо знавший Морриса, твердо ему поверил, а собственным товарищам сообщил, что им не следует ломать себе голову, придумывая способ внезапного захвата замка – подобный план, в который окажутся посвящены слишком многие, может быть легко раскрыт – ибо полковник Моррис берет эту задачу на себя; о том же, каким образом он ее выполнит, им теперь нет нужды знать, но они могут быть уверены, что избранное им средство не подведет. Все джентльмены охотно приняли это предложение, зная, что у полковника имелись веские причины его сделать и ручаться за успех.

Моррис стал еще чаще бывать у коменданта, который просто не мог без него жить и постоянно твердил, что он, комендант, должен проявлять теперь особую бдительность, ибо ему достоверно известно, что некоторые особы, живущие недалеко от Понтефракта и много раз наносившие ему визиты, вынашивают какие-то коварные замыслы относительно замка. Затем он доверительно называл полковнику имена многих лиц (некоторые из них были те самые джентльмены, с которыми имел дело Моррис, прочие же держались совсем иных взглядов, будучи твердыми сторонниками Парламента, – но всё это были его друзья и приятели); однако, продолжал комендант, у него нет особых причин для тревоги, поскольку он имеет среди них своего человека, от которого наверняка получит своевременное предупреждение.

Между тем Моррис коротко сошелся со всеми солдатами в замке, часто с ними пил и играл в карты. Находясь в Понтефракте, он нередко вставал среди ночи и обходил караулы, после чего ему порой удавалось убедить коменданта уволить или прогнать со службы какого-нибудь солдата, который ему не нравился – под тем предлогом, что он застал его спящим на посту или по причине иной провинности, входить в расследование которой не считал нужным. Затем Моррис с похвалой отзывался о каком-нибудь другом солдате, как о человеке верном и надежном, и таким образом полковник в конце концов приобрел огромное влияние в гарнизоне. Время от времени комендант получал письма от своих друзей в Парламенте и в графстве, предупреждавших, что ему следует остерегаться полковника Морриса, который замыслил его предать; и что полковник часто встречается с особами, которые, как всем известно, принадлежат к числу отъявленных малигнантов и плетут коварные интриги. Обо всем этом комендант отлично знал, ведь полковник, побывав в подобном обществе – даже если такие сходки устраивались в глубокой тайне, по ночам и вдали от жилищ – всегда сообщал об этом коменданту и с большими подробностями рассказывал о том, что происходило на подобных собраниях. А потому, когда к коменданту приходили такого рода письма, он всякий раз показывал их Моррису, и оба они весело смеялись над заключенными в них сведениями. Однако затем Моррис обычно приказывал подать ему лошадь и отправлялся домой, в свое поместье, объяснив коменданту, что хотя тот, как ему, полковнику, отлично известно, твердо верит в его дружбу и слишком хорошо его знает, чтобы счесть способным на столь подлый поступок, однако ему, коменданту, не следует производить впечатление человека, пренебрегающего этими известиями, ибо в таком случае его друзья станут проявлять о нем меньше заботы. И тут уже никакие усилия коменданта не могли заставить Морриса задержаться в Понтефракте; он упорно настаивал на отъезде, уезжал и не возвращался до тех пор, пока за ним вновь не посылали и не упрашивали приехать, ведь комендант нуждался теперь в совете и помощи полковника ничуть не меньше, чем в его обществе.

Случилось так – как это обыкновенно и происходит в подобного рода делах, где участвует слишком много людей, – что наши джентльмены обнаружили нетерпеливое желание осуществить свой замысел прежде, чем наступил удобный момент для его исполнения. События на флоте, в Кенте и прочих частях Англии, ежедневные известия из Шотландии о том, что шотландская армия уже будто бы вступила в пределы королевства, внушили этим джентльменам мысль, что они непозволительно долго медлят с осуществлением своего плана; и что хотя они не получили на сей счет приказов от сэра Мармадьюка Лангдейла (коих им следовало дождаться), приказы эти были посланы, но просто не дошли до них. А потому они призвали Морриса браться за дело.

Действовать решили ночью; нападающие, имея с собой лестницы, чтобы взобраться в двух местах на стену, должны были находиться в готовности у той ее части, где предполагалось поставить часовыми двух солдат, посвященных в их план. Моррис был в замке и лежал в постели с комендантом; как обычно, он поднялся среди ночи – около того времени, когда, по его расчетам, все его товарищи уже приготовились действовать. Они подали условленный знак, один из часовых ответил им со стены, после чего они устремились к тем двум местам, где должны были забраться наверх по своим лестницам. Но по какой-то случайности второй из их сообщников-часовых отсутствовал там, где ему следовало находиться, так что когда лестницы были приставлены, совсем другой часовой подал голос и, обнаружив под стеной каких-то людей, бросился бежать в караульное помещение за подмогой. Его встретил Моррис; убедившись, что это не тот солдат, он сделал вид, что не верит его словам, велел идти назад и показать подозрительное место; Моррис поднялся с ним на стену и – чтобы лучше все разглядеть – подвел часового к самому ее краю, откуда, будучи человеком очень сильным, сумел сбросить его вниз. К этому моменту находившиеся снаружи люди уже взобрались на стену в обоих местах и подали издали знаки своим товарищам.

С этим подкреплением Моррис направился в караульную, где часть солдат состояла с ним в сговоре, так что, прикончив двоих или троих из числа прочих, люди Мориса овладели помещением и открыли ворота, через которые в замок ворвались пехотинцы и кавалеристы. В сопровождении нескольких джентльменов Моррис поднялся в покои коменданта, все еще находившегося в постели, и объявил ему, что замок захвачен, а сам он теперь в плену. Комендант решил защищаться и потянулся за оружием, но быстро убедился, что его друг куда-то его спрятал; когда же в комнату вошел еще один джентльмен (из числа тех, о которых ему писали), всякое сопротивление стало бесполезным, хотя комендант успел получить несколько ран. Моррис успокоил его, заверив, что обращаться с ним будут хорошо и что хотя комендант участвовал в мятеже, он, Моррис, выхлопочет у короля помилование для него.

Джентльмены навели порядок в гарнизоне, в Понтефракт же явилось столько народу из Йоркшира, Ноттингема и Линкольна, что в ближайшее время они могли не опасаться действий неприятеля, но спокойно заняться заготовлением всякого рода припасов, а также строительством и ремонтом укреплений, которые в будущем могли бы понадобиться для обороны.

Глава XXVII
(1648)

В Англии, таким образом, все пришло в движение прежде, чем в Шотландии обнаружилось что-либо похожее на армию – которую шотландцы обещали подготовить к выступлению в поход к началу мая. Впрочем, что касается набора армии, то здесь почти все препятствия были уже преодолены; к тому же сами шотландцы никогда не думали, что дело это обернется для них какими-либо затруднениями. Однако успех их замыслов всецело зависел от того, кто именно возглавит армию и станет ее главнокомандующим, и если бы им не удалось добиться назначения на этот пост герцога Гамилтона, то они уже не могли бы рассчитывать на удачный исход своего предприятия. Когда-то герцог служил в чине генерала в армии шведского короля, а потому естественно было думать, что он обладает обширным боевым опытом.

Пока решался этот вопрос, внимание Аргайла привлекли находившиеся в Эдинбурге сэр Мармадьюк Лангдейл и сэр Филип Масгрейв, а также те речи, которые они имели обыкновение вести, и он потребовал, чтобы эти особы, коль скоро они желают занять командные посты в армии, немедленно приняли Ковенант; чтобы была издана общая декларация о том, что ни один офицер или солдат не может быть допущен в армию прежде, чем примет Ковенант; и чтобы по вступлении в английское королевство шотландская армия воздерживалась от совместных действий с теми отрядами или лицами, которые не выполнили или отказываются выполнять это условие. Против предложения Аргайла никто не возражал; люди, энергичнее других добивавшиеся скорейшего набора армии для освобождения короля, поддержали эту декларацию не менее решительно, чем все прочие.

В это трудно поверить, но шотландцы – казалось бы, давно знакомые с Англией и ясно видевшие, из кого состоит партия короля – по-прежнему упорствовали в своих роковых замыслах, направленных против церкви, на осуществление коих они могли надеяться лишь в том случае, если имели в виду лишь поменять Его Величеству господина и держать короля, как только он попадет им в руки, в такой же несвободе, в какой находился он под властью Парламента и армии. И, однако, подобное стремление настолько их ослепило и лишило рассудка, что они открыто выражали свое недоверие к партии короля, намереваясь обойтись с ней не менее жестоко, чем с индепендентами или анабаптистами.

Как только стало известно о мятеже на флоте и о его переходе на сторону короля, о восстаниях в Кенте и в других местах и об охвативших все королевство роялистских настроениях, шотландцы замедлили свои приготовления; они решили отложить начало похода и дождаться, когда все эти выступления будут подавлены и разгромлены, после чего, взяв верх над неприятелем с помощью своей армии, они стали бы полными господами положения в Англии. Наконец, после настойчивых призывов их друзей из Лондона, когда тянуть с выступлением в поход не было уже никакой возможности, шотландцы категорически потребовали, чтобы к ним тотчас же явился принц, столь же решительно заявив, что если принц собственной особой не прибудет немедленно в их армию, то они ничего не станут предпринимать и возвратятся в Шотландию.

Услыхав об этой декларации, сэр Мармадьюк Лангдейл и сэр Филип Масгрейв немедленно явились к лордам и стали жестоко их упрекать в том, что они не сдержали свое слово и предали их в собственной стране, где на них смотрят как на врагов. Им ответили, что теперь они должны либо отказаться от своего замысла освободить короля, либо подчиниться решению, которое шотландский Парламент принял столь твердо и единодушно и от которого от уже никогда не отступит. Но когда шотландцы убедились, что джентльмены не поддаются на их уговоры, а напротив, твердо намерены покинуть их страну; когда сэр Мармадьюк Лангдейл и сэр Филип Масгрейв заявили шотландцам, что откроют глаза тем честным людям в Англии, которые слишком склонны им доверять, шотландцы вспомнили, насколько для них важно присутствие этих двух джентльменов – хотя бы для того, чтобы их армия могла вступить в Англию. Тогда они попросили их проявить немного терпения, еще раз удалиться из Эдинбурга и дождаться того момента, когда эти жаркие споры утихнут, а армия будет готова к выступлению.

Герцог Гамилтон, обладавший поразительным умением располагать к себе других людей и втираться к ним в доверие, конфиденциально пообещал джентльменам, что как только он окажется во главе армии и она выступит в поход, ни о каких ковенантах не будет больше и речи, но всех сторонников короля, без малейшего различия, станут принимать с распростертыми объятиями. А потому они вновь покинули Эдинбург и отправились туда, где останавливались в первый раз. Но не успели они провести там и нескольких дней, как герцог послал им приглашение тайно к нему явиться и, чрезвычайно радушно их встретив, объявил, что вполне готов и что их друзья в Англии обращаются к нему с такими настойчивыми призывами, что он твердо решил двинуться в поход уже в ближайшие дни. Сообщить им об этом он счел нужным не только из дружеских чувств – и эта дружба никогда не позволит ему иметь от них какие-либо секреты – но и потому, что рассчитывает на их помощь во внезапном захвате городов Бервик и Карлайл, которые должны быть взяты к тому моменту, когда он к ним приблизится, поскольку он намерен проследовать с армией между ними.

Выполнить подобную задачу им было нетрудно, ведь, едва прибыв в Шотландию, сэр Мармадьюк Лангдейл и сэр Филип Масгрейв условились со своими единомышленниками, жившими неподалеку от названных городов, что те будут готовы захватить их по первому же сигналу. Джентльмены охотно согласились взяться за это дело, но попросили, чтобы герцог предоставил им надлежащие полномочия. Герцог, однако, отказал им в выдаче полномочий под предлогом необходимости держать в тайне этот замысел – который он не открыл бы даже собственному секретарю – а еще потому, что они в силах осуществить его исключительно благодаря собственному авторитету, влиянию и репутации людей, всегда пользовавшихся доверием короля, и им вовсе не потребуются выданные им формальные полномочия, к которым в названных городах отнесутся к тому же без особого почтения.

Подобный аргумент, и джентльмены это понимали, был слишком неоснователен, чтобы подействовать на герцога. Но они догадывались о двух других причинах, заставивших его отказать им в полномочиях, которые в противном случае могли быть даны с соблюдением всей необходимой в этом деле секретности. Во-первых, существовал приказ, запрещавший выдавать офицерские патенты всякому, кто еще не принял Ковенант – и если после вступления в Англию герцог, пользуясь своей властью, и мог бы взять на себя смелость этим приказом пренебречь, то позволять себе подобную вольность, все еще находясь в Эдинбурге, ему было не с руки. Во-вторых, если бы они сделали свое дело, не получив от него формальных полномочий, то герцог, на марше или подступив к этим городам, мог бы сразу же их отстранить, назначив вместо них комендантами шотландцев. Последнюю причину герцог и не думал скрывать, но прямо признал, что хотя шотландский Совет не станет пытаться захватить эти города, но когда они окажутся взяты, сэру Мармадьюку Лангдейлу и сэру Филипу Масгрейву следует ожидать, что власть в них будет передана в руки шотландцев. Джентльмены и не собирались задерживаться там в должности комендантов – отлично зная, насколько важно их присутствие в армии, во всяком случае пока она не покинет северные графства – но они также понимали, что для успеха общего дела необходимо, чтобы оба города остались в руках англичан, иначе лишь немногие из джентльменов, даже самых верных и благонамеренных, поднимут оружие за короля. Сообщив об этом герцогу, они, однако, предоставили ему решать подобные вопросы, по его настойчивой просьбе согласились взять на себя это дело и сразу же отправились в путь, чтобы привести свой замысел в исполнение одновременно в двух местах, тем более что обо всех необходимых в этом предприятии мерах они договорились между собой заранее.

По распоряжению сэра Мармадьюка Лангдейла несколько солдат и офицеров тайно находились по шотландскую сторону границы и ждали его приказа; еще больше таковых было с английской стороны; в двух-трех милях от Бервика жили несколько почтенных и благонамеренных семейств, готовых выступить по первому требованию; пока же они укрывали у себя многих других сторонников короля. Некоторым из них сэр Мармадьюк Лангдейл в ночь накануне задуманного предприятия приказал встретить его в условленном месте в миле от Бервика; остальным он велел прибыть в город к рассвету, при этом одни должны были расположиться на рыночной площади, а другие – на мосту, по которому ему предстояло вступить в город.

На следующее утро, в базарный день, когда в город стекались обыкновенно целые табуны лошадок, нагруженных мешками с зерном, сэр Мармадьюк Лангдейл, с отрядом примерно в сто всадником и с некоторым числом пехотинцев, шагавших в толпе торгового люда, тотчас же после восхода солнца неожиданно появился на мосту. Найдя там, как и предполагалось, ожидавших его друзей, он немедленно велел поднять мост, выставил у него охрану из пехотинцев, сделал необходимые распоряжения относительно других городских ворот, а сам с большей частью отряда направился на рыночную площадь, где обнаружил друзей-земляков, готовых исполнить все его приказы. Весь город, однако, был охвачен таким ужасом – сами его жители и составляли гарнизон – что когда люди сэра Мармадьюка взяли под стражу мэра (исполнявшего обязанности коменданта), всюду быстро воцарилось полное спокойствие, так что Лангдейл велел вновь открыть городские ворота, чтобы торговля на рынке шла своим ходом. Сэр Филип Масгрейв столь же легко овладел Карлайлом – где сам он пользовался более значительным влиянием, а горожане отличались большей преданностью королю и неприязнью к шотландцам, чем жители Бервика; после чего оба они поспешили известить герцога о том, что им удалось сделать.

Должно казаться удивительным, что даже после того, как Кромвель ясно понял неизбежность войны с Шотландией и стал постоянно получать сведения о ведущихся там приготовлениях, он так и не потрудился ввести гарнизоны в эти два важных города, мощные укрепления коих сами по себе позволили бы в течение известного времени противостоять всем силам, которые могла бы направить против них Шотландия. Однако те самые соображения, которые все еще действовали в Эдинбурге, взяли верх и в Вестминстере. Акт об умиротворении двух королевств, принятый парламентами обоих, когда они сообща выступили против короля, специально предусматривал, что по обе стороны границы в Бервике и Карлайле впредь запрещается держать гарнизоны. И Парламент, не желая, чтобы шотландцы, воспользовавшись этим предлогом, объявили зачинщиками войны англичан, не позволял посылать туда солдат, предоставив распоряжаться в Бервике мэру и горожанам, которые могли бы защитить свой город от шотландцев, если бы только ждали их наступления. Впрочем, истинная причина заключалась в ином: Кромвель питал столь безграничное презрение ко всем военным силам этой нации, что его совершенно не беспокоило, какие выгодные позиции шотландцы успеют где-либо занять или какие крепости удастся им захватить.

Как только сэр Мармадьюк Лангдейл и сэр Филип Масгрейв овладели Бервиком и Карлайлом, к ним стали во множестве стекаться ранее служившие королю джентльмены, офицеры и солдаты – хорошо вооруженные и снаряженные и отлично подготовленные к войне. Теперь Лангдейл и Масгрейв располагали не только крупными гарнизонами, способными удержать названные города, но и достаточно сильной кавалерией, чтобы очистить соседние графства от всех войск, комитетов и лиц, которые либо открыто поддерживали Парламент, либо были известны как тайные его сторонники. 28 апреля сэр Мармадьюк Лангдейл овладел Бервиком, а на следующий день, около восьми часов утра, сэр Филип Масгрейв внезапным ударом захватил Карлайл – многие джентльмены из числа его соседей уже ожидали сэра Филипа в самом Карлайле или в его окрестностях, так что горожане быстро пришли в полное смятение и почти не сопротивлялись. Герцог же Гамилтон не только отказался дать им солдат или оказать какую-либо помощь при взятии названных городов, но и не пожелал предоставить им официальные полномочия на их захват: он не смеет, оправдывался герцог, это сделать, поскольку-де шотландцам никак нельзя первыми начинать войну. Гамилтон пообещал лишь прислать каждому гарнизону пятьсот мушкетов и десять бочонков пороха и заверил, что не позже, чем через три недели, вся шотландская армия вступит в пределы Англии, если же английские роялисты окажутся в отчаянном положении еще раньше, то они смогут твердо рассчитывать на помощь.

Но когда ему стало известно, что обе крепости захвачены роялистами, герцог не замедлил послать в Бервик коменданта и гарнизон. Сэр Мармадьюк Лангдейл, как и обещал, сдал ему город, после чего получил приказ двинуться со всеми англичанами в соседние с Карлайлом края и там со всей поспешностью довести свои отряды до возможно большей численности. Он сделал это с таким успехом, что уже через несколько дней устроил на пустоши в пяти милях от Карлайла сбор войск, на который явилось свыше трех тысяч хорошо вооруженных пехотинцев и семьсот кавалеристов, вооруженных похуже. Все эти силы (а сюда не входит гарнизон Карлайла, все еще находившийся под командой сэра Филипа Масгрейва) были набраны в Камберленде и Вестморленде. Два дня спустя из Йоркшира, епископства Дарем и близлежащих мест прибыло пятьсот отлично снаряженных кавалеристов. Поэтому сэр Мармадьюк Лангдейл решил немедленно двинуться в Ланкашир и разгромить тамошних сторонников Парламента – что он мог бы тогда легко сделать. В Эдинбурге, однако, косо смотрели на успехи английских роялистов и быстрый рост их армии, и к сэру Мармадьюку Лангдейлу прибыл гонец с категорическим приказом до подхода шотландской армии не вступать в бой с неприятелем, даже в самых выгодных условиях. Это распоряжение он немедленно исполнил – хотя мог бы тогда выступить против Ламберта, который был послан на север с меньшими силами, нежели те, коими командовал сэр Мармадьюк, и, по всей вероятности, был бы им разгромлен.

И, однако, словно эта помеха действовала недостаточно обескураживающе, через пару дней по прибытии упомянутого курьера Совет послал сэру Мармадьюку Лангдейлу письмо, в котором сурово порицал его за то, что он берет в свою армию папистов и не заявляет о верности Ковенанту в издаваемых им декларациях; и сообщал сэру Мармадьюку, что он не получит никакой помощи, если вся его армия не примет Ковенант. Это одним ударом разрушало все их надежды и настолько противоречило всем обещаниям, которые дали им на словах или в письмах шотландские лорды, что сэр Мармадьюк убедил сэра Филипа Масгрейва немедленно отправиться в Эдинбург, чтобы заявить протест против подобных мер и выразить решительное с ними несогласие.

Между тем Ламберт, получив сильный отряд кавалерии и пехоты, двинулся против сэра Мармадьюка Лангдейла, который, имея приказ избегать боя, вынужден был отойти в Карлайл, позволив таким образом неприятелю по сути дела блокировать с одной стороны город; сам же сэр Мармадьюк слал в это время письмо за письмом герцогу, умоляя его либо ускорить выступление в поход, либо направить ему в подмогу хоть какие-то войска и дать ему право сразиться с врагом.

Хотя граф Норидж обнаружил, что в Мэдстоне собралось очень много народа, он также нашел там отсутствие порядка и дисциплины и увидел, что этих людей трудно заставить подчиняться командирам. Кентцы достаточно долго находились вместе, чтобы среди них успели зародиться взаимные подозрение и недоверие, переросшие затем в жестокие раздоры и несогласия касательно того, что им теперь следует предпринять. И хотя все они заявляли о безусловной готовности повиноваться графу Нориджу как своему главнокомандующему, никто не стеснялся выражать собственные мнения о лицах и событиях и вспоминать, благодаря каким мерам они впервые собрались, из чего следовало, что многие были бы не прочь начать дело сызнова.

Сам же граф – благодаря своему веселому и приятному нраву, позволявшему удивительным образом примирять самых разных по душевному складу людей, – способен был скорее собрать и удержать вместе подобное воинство, нежели навести в нем порядок и руководить им в каком-то серьезном предприятии. Он всегда жил при дворе, где его положение и род занятий доставили ему совсем немного врагов, благодаря же своему милому и живому характеру, всюду вызывавшему симпатию, он приобрел множество друзей, или, во всяком случае, людей, находивших удовольствие в его обществе. Но он не имел ни боевого опыта, ни малейшего понятия о военном искусстве и совершенно не представлял, как ему следует исполнять обязанности командующего – зато очень хотел каждому угодить и понравиться и готов был потакать любым капризам. Это быстро заметили, и вскоре глубокое почтение, с которым кентцы готовы были относиться к нему поначалу, исчезло, и они стали с еще большим упрямством защищать собственные мнения о том, что следует делать. Те, кто лучше других представлял себе положение дел и понимал, как именно кентцам следует теперь наилучшим образом распорядиться имеющимися у них силами, предлагали отступить за Рочестер, после чего, разрушив мост и укрепив несколько переправ (сделать это было бы нетрудно), они оказались бы в состоянии защищать от неприятельского вторжения восточный Кент (лучшую и самую обширную часть этого богатого и многолюдного графства) дольше, чем враг мог бы себе позволить продолжать подобные попытки – ведь ему пришлось бы опасаться удара с тыла, если бы лондонский Сити или роялисты Эссекса (о них толковали больше всего) решились открыто выступить в пользу короля. Таким образом, они обеспечили бы надежную связь с флотом – в скором возвращении которого кентцы не сомневались, тем более что на кораблях служили теперь некоторые джентльмены из их графства, и они наверняка должны были сделать все, чтобы ускорить его возвращение.

Несомненно, это был чрезвычайно разумный совет, и если бы ему последовали, врага удалось бы на некоторое время задержать. Однако менее рассудительные люди держались иного мнения. Они считали, что Ферфаксу будет просто не до них. Они были уверены, что Парламенту уже теперь приходится иметь дело со слишком многочисленными врагами, ведь офицеры, захватившие на севере Понтефракт, стянули в него из соседних графств сильный гарнизон и располагали отрядом кавалерии, который тревожил своими набегами всю округу, а шотландцы уже начали поход в Англию. Отсюда они заключали, что выступить против Кента Ферфакс не сможет. Отступить же значило бы для них теперь обнаружить свой страх, что обескуражило бы их друзей в Лондоне, а все их сторонники в тех частях Кента, которые пришлось бы оставить при отходе, узнав о таком решении, немедленно их покинули бы. А потому они потребовали, чтобы вся кентская армия двинулась к Блекхиту – это подняло бы дух их друзей, и в Блекхит каждый день стекались бы толпы народа из Лондона и соседних мест, все жители коих твердо стояли за короля.

Именно этого домогались кентцы всего шумнее, что и заставило графа Нориджа согласиться. Итак, было принято решение о походе, назначен день общего сбора в Блекхите и разосланы соответствующие распоряжения.

Из-за вспыхнувших в столь многих местах беспорядков стало, наконец, известно о решении главнокомандующего, которое прежде тщательно скрывали: Ферфакс отказался идти в поход на шотландцев. Кромвель очень хотел взять это дело на себя; шотландцев же он презирал настолько, что готов был выступить с войском, по численности своей, как он отлично знал, сильно уступавшим шотландской армии. Получив известия о том, где именно шотландцы собираются перейти границу королевства и что они уже готовы к походу, Кромвель, взяв с собой отобранные им самим части, двинулся на север, намереваясь встретить шотландцев тотчас же по их вступлении в Англию. Он не стал утруждать себя осадой Понтефракта, полагая, что если ему удастся разбить шотландцев, то замок этот уже не доставит ему больших хлопот.

Едва они успели войти в город (который вовсе им не обрадовался), хоть немного подготовить его к обороне и навести известный порядок в собственных рядах, как перед Колчестером появился Ферфакс. Узнав, что произошло с графом Нориджем и его друзьями, он решил не задерживаться в Кенте, но оставил там два или три кавалерийских эскадрона, которые и должны были окончательно умиротворить графство при содействии местных парламентских комитетов; ранее изгнанные из Кента, а теперь вернувшиеся с победой, их члены отлично знали, как им теперь следует поступить с теми, кто поднял против них мятеж. Подступив к Колчестеру, Ферфакс увидел, что город не имеет никаких укреплений, и заключил, что быстро войдет в него со своей армией. Однако он встретил столь яростное сопротивление, что по совету Айртона – Кромвель оставил его следить за армией и за самим Ферфаксом – решил окружить его своими войсками и, не рискуя жизнями собственных солдат, держать в блокаде до тех пор, пока голод не принудит осажденных к сдаче. Он соответствующим образом расположил свои части, после чего доставка в город провианта и проникновение в него людей быстро сделались невозможными; хотя осажденные, совершая смелые вылазки, в ходе которых с обеих сторон полегло немало доблестных воинов, часто наносили весьма чувствительные удары по квартирам Ферфакса.