Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 78 страниц)

 
Карл R.
 

Хотя письмо это было написано после потери Бристоля, к моменту его получения положение западных графств еще не считалось совершенно безнадежным, и лорды Совета твердо решили, что особа принца никогда не должна подвергаться риску быть внезапно захваченной мятежниками, однако увозить принца за пределы владений короля следует лишь в случае явной и очевидной необходимости, если возникнет прямая угроза его безопасности. Ведь даже простое предположение о возможности отъезда принца лорд Горинг и другие люди уже успели сделать предметом злонамеренных слухов, чем привели народ в величайшее уныние; и советники ясно понимали, что подобная мера неминуемо повлечет за собой потерю всего запада, гибель полевой армии и гарнизонов (не говоря уже о том, что преждевременная попытка увезти принца могла бы завершиться провалом), а потому решили, что король оправдает их и не обвинит в нарушении долга, если они сохранят за собой возможность повиноваться ему в будущем, не исполнив его волю тотчас же – тем более, что генерал Горинг не счел разумным подчиниться посланному ему тогда же приказу выступить на соединение с королем, не посоветовался с Его Высочеством на сей счет и даже не сообщил о получении подобного приказа; однако Его Высочество дал знать Горингу, что он будет чрезвычайно доволен, если тот прорвется со своей кавалерией к королю (что Горинг мог бы сделать).

Между тем неприятель, достигнув Тивертона, не спешил продвигаться на запад от Эксетера, но занимался укреплением усадеб с восточной стороны города, чему королевская армия нимало не препятствовала: лорд Горинг по своему обыкновению предавался веселым кутежам между Эксетером, Тотнесом и Дартмутом, а в самом Эксетере совершенно открыто говорили, что он намерен оставить армию и вскорости удалиться на континент, а генерал-лейтенант Портер решил перейти на сторону Парламента – говорили задолго до того, как о решении Горинга уехать во Францию принц хоть что-то узнал от самого генерала. 20 ноября его светлость написал из Эксетера принцу письмо (переданное через лорда Уэнтворта), в котором объявил, что неприятель и его светлость уже расположились на зимних квартирах (между тем как неприятель был как никогда деятелен), а потому он, Горинг, просит Его Высочество разрешить ему провести некоторое время во Франции ради поправления здоровья; Горинг также намекнул, что этой поездкой он надеется оказать Его Высочеству некую важную услугу, и выразил желание, чтобы вся армия оставалась под начальством лорда Уэнтворта вплоть до его возвращения, каковое состоится через два месяца (тогда как еще за две недели перед тем он писал, что лорд Уэнтворт готов получать приказы от лорда Гоптона). Отправив с этим письмом лорда Уэнтворта к принцу в Труро и не дожидаясь согласия или разрешения Его Высочества, Горинг в тот же день отбыл в Дартмут, где оставался не дольше, чем потребовалось ему, чтобы устроить переезд во Францию, куда он и отплыл с первым попутным ветром. А в это самое время генерал-лейтенант Портер отказался исполнять свои обязанности и успел получить от неприятеля несколько писем и посланий, а также пропуск для поездки в Лондон. Узнав об этом, генерал Горинг подписал приказ о взимании с графства двухсот фунтов для покрытия его расходов. Лорд же Уэнтворт, находившийся тогда в Труро, доверительно сообщил одному из своих близких друзей, что Горинг не намерен возвращаться ни в армию, ни в Англию, но возложил на него поручение удерживать кавалерию от участия в каких-либо боях, пока он, Горинг, не получит от Парламента разрешение отправить ее на службу какому-нибудь иноземному государю, что станет для офицеров-кавалеристов великой удачей. Впоследствии, уже в Лон-стоне, генерал-майор говорил, что не понимает истинных замыслов лорда Горинга, ведь накануне отъезда тот строго наказывал офицерам беречь свои полки, ибо он надеется выхлопотать дозволение на перевозку их за море – но уже спустя несколько дней по прибытии в Париж Горинг послал в Англию капитана Порриджа с поручением забрать всех его верховых и боевых лошадей, которые он будто бы должен кому-то подарить во Франции, хотя в то же самое время он уверял своих друзей, что скоро вернется с солдатами и оружием (чему после истории с лошадьми уже не верили).

С того времени, как генерал Горинг впервые обосновался на западе, народ отзывался о нем не слишком почтительно, особенно корнуолльцы, которых он в высшей степени неразумно восстановил против себя бесконечными издевками и оскорбительным пренебрежением. Так, устраивая под Таунтоном смотры своей пехоте, Горинг имел привычку хлопать по плечу какого-нибудь ирландца или одного из прибывших из Ирландии солдат (людей, несомненно хороших) и говорить ему при всех, что он стоит десяти корнуолльских трусов; а ведь эти самые корнуолльцы составляли тогда большую часть его армии, с ними были связаны все его надежды на будущие успехи, и многие из них имели основания думать о себе, что они ни в чем не уступают любым другим людям, находившимся на королевской службе. Когда же Горинг покинул армию и уехал во Францию, говорить о нем стали с еще большей вольностью. Утверждали, что он с самого начала находился в сговоре с мятежниками и, бесполезно истощив и израсходовав все посланные ему припасы, оставил теперь свою вконец разнуздавшуюся и ненавистную всем армию на милость врага – а также жителей графства, имевших гораздо больше, чем неприятель, справедливых оснований для гнева, а потому и менее склонных к милости. Потерю Уэймута – в виду его армии, после того, как город уже находился в его руках, и в условиях, когда ему принадлежало единоличное командование – ставили в связь со злосчастной стычкой у Петбертон-бриджа, когда два его отряда, исполняя полученные от него приказы, вступили в бой друг с другом, а неприятель преспокойно отступил и укрылся за своими укреплениями. Вспоминали, как своими дикими бесчинствами он сознательно возбуждал бешеную злобу местного населения; как он вредил ленгпортскому гарнизону и довел его до распада; как отнимал провиант у других гарнизонов; как он всячески обхаживал дубинщиков; как (заявив вначале, что враг будет у него в руках уже через шесть дней) простоял со всей своей армией под Таунтоном целых шесть недель; как в это самое время он позволял неприятелю доставлять в осажденный город (который он грозился заморить голодом за несколько дней), через расположение собственных войск, огромное количество продовольствия, а своему брату Портеру – тайно встречаться и беседовать со старшими офицерами мятежников; как во время сидения под Таунтоном он пренебрегал нуждами своей пехоты, отчего свыше двух тысяч человек разбежалось. Внезапное нападение на его главную квартиру, произведенное неприятелем средь бела дня накануне ленгпортского конфуза (за что ни единый человек не был призван к ответу), а также полный разгром армии под Ленгпортом и беспорядочное ее бегство причисляли к самым позорным из когда-либо случившихся поражений, объясняя их постыдной бездеятельностью командующего. Указывали, что и прежде, в затруднительных обстоятельствах или в случаях, требовавших серьезного обсуждения, он никогда не созывал военный совет, чтобы обдумать необходимые меры; что же до последнего, ленгпортского, дела, то он тогда находился так далеко от поля боя, что, в панике примчавшись в Бриджуотер, объявил о потере всей пехоты и артиллерии, которые в действительности были спасены – исключительно благодаря заботе и усердию лорда Уэнтворта и сэра Джозефа Уэгстаффа. Говорили о неслыханном равнодушии, с которым относился он к собственной армии по ее отходе в Бриджуотер, так что из трех или четырех тысяч солдат, которыми, по признанию самого же Горинга, располагал он после ленгпортского дела (а если он не преуменьшил свои потери, то их должно было быть гораздо больше), уже через шестнадцать дней не осталось и тысячи трехсот человек; да и впоследствии он сам не вернул под свои знамена ни единого бойца, подкрепления же получал исключительно усилиями и властью принца. Наконец, эти люди вспоминали, как, находясь в Девоншире с начала июля, со времени своего отступления из Ленгпорта, и до конца октября, когда он отбыл во Францию – иначе говоря, целых пять месяцев – и располагая армией из более чем четырех тысяч кавалерии и пехоты, Горинг только тем и занимался, что разорял графство, настраивая девонширцев против короля и его дела, не предприняв ни единой попытки дать бой неприятелю или хотя бы выступить ему навстречу – а за это время, ведя правильные осады, мятежники успели овладеть Бриджуотером, Шерборном, Бристолем и многими другими важными крепостями.

В целом же, сравнивая его слова и поступки, сводя воедино сделанное и не сделанное им, эти люди приходили к выводу, что если бы Горинг вступил в сговор с неприятелем и, подкупленный им, решил изменнически предать запад в руки Парламента, то он не смог бы придумать для достижения подобной цели более удачных средств, ведь по недостатку собственного влияния отдать западные графства во власть мятежников каким-нибудь явным и открытым действием он был не в силах. А потому те, кто об уме, мужестве и воинском искусстве Горинга держался более высокого мнения, нежели о его совести и честности, полагали, что погрешил он именно с этой последней стороны, к каковому заключению их еще сильнее склоняли слова «На Горинга мы можем положиться!», часто по неосторожности слетавшие с языков в неприятельском лагере, а также то обстоятельство, что после ленгпортского погрома сэр Томас Ферфакс занялся упомянутыми выше крепостями, совершенно не принимая в расчет и не пытаясь найти армию лорда Горинга, чья кавалерия – и этого он не мог не знать – равнялась по численности его собственной, а пехота – и этого он имел все основания опасаться – могла быть быстро пополнена в многолюдных графствах Девоншир и Корнуолл. Ферфакс, рассуждали эти люди, никогда бы не поступил столь легкомысленно и неосмотрительно, не будь он вполне уверен, что войска Горинга ничем его не обеспокоят (вдобавок Горинг, никем тогда не преследуемый, мог бы с легкостью прорваться на соединение с королем, что совершенно расстроило бы все неприятельские планы на Западе).

Другие же люди, не испытывавшие к лорду Горингу достаточной приязни, чтобы с охотой согласиться участвовать вместе с ним в каком-нибудь важном и ответственном деле, но при этом считавшие его совершенно неповинным в сговоре с врагом и в каких-либо изменнических замыслах, объясняли медленность действий Горинга по его прибытии на запад и неиспользование им ряда благоприятных возможностей желанием прочно и надолго утвердиться в новой должности – по этой-то причине он и не спешил, ведь если бы Горинг быстро сделал свое дело, его могли бы отозвать к королю, и ему пришлось бы покинуть эти края. В самом деле, хотя Горинг примирился с принцем Рупертом настолько, что поддержка и поощрение, какие получал он со стороны двора в ущерб власти принца Уэльского и авторитету его Совета, объяснялись исключительно влиянием Руперта, который в одном из своих писем к генералу, стоявшему тогда под Таунтоном, выразился так: «То, чего пожелали вы в письме от 22 мая, будет исполнено; можете быть уверены: принц Руперт всегда поддержит честь и власть генерала Горинга и скорее лишится жизни, нежели допустит, чтобы генерал Горинг пострадал из-за принца Руперта», каковое письмо (в отличие от любых других писем, приходивших к нему от Его Величества или государственных секретарей в шифрованном виде) он всегда показывал в часы дружеских застолий, – однако, говорю я, было совершенно ясно, что Горинг твердо решил больше никогда не служить в одной армии с принцем Рупертом и под его командой. Все непристойные и скандальные речи Горинга эти люди объясняли врожденной распущенностью, которую он никогда не пытался обуздать, а грубые ошибки и злосчастные промахи – природной ленью и нелюбовью к энергичной деятельности, ведь – таков уж был характер Горинга – у него лучше получалось использовать и развивать уже достигнутые успехи, нежели упорно бороться с трудностями и находить выход из тяжелых положений. Те же, кто мог наблюдать его вблизи, видели огромное различие между присутствием духа и бодрой решительностью, какие выказывал Горинг при внезапном изменении обстоятельств, даже в минуты чрезвычайной опасности, и его поведением в предприятиях, требовавших более основательного обдумывания, постоянного терпения и неизменной бдительности – как если бы этот человек был просто неспособен к длительному умственному напряжению. А потому замечали, что обыкновенно он прекращает игру раньше, нежели картежники, считавшиеся людьми более азартными. Многие другие слова и поступки Горинга следует объяснять бешеной ненавистью, которой воспылал он ко всем членам Совета, когда обнаружил, что они не намерены удовлетворять его желания, а также крайним его честолюбием; увлеченный же любой из этих страстей, честолюбием или мстительностью, он способен был перейти все границы. Но что он имел в виду, когда, прощаясь с офицерами, говорил о необходимости сохранить кавалерию для службы какому-нибудь иностранному государю, понять невозможно – если только не допустить, что Горинг действительно верил, что скоро вернется с корпусом пехоты, а потому и убеждал их не слишком рваться в бой с неприятелем; либо, твердо полагаясь на преданность своих офицеров, думал, что они всегда будут мечтать о службе под его командой.

Глава XX
(1645―1646)

Когда сэр Ричард Гренвилл находился в Окингтоне, в голове его рождались совершенно удивительные планы, о которых он всякий раз письменно сообщал принцу или лордам; например, такой: выкопать глубокий ров протяженностью почти в сорок миль от Барнстейпла до Южного моря; с его помощью, уверял Гренвилл, он сможет защитить Корнуолл и западный Девоншир от всего остального мира, и много других несбыточных замыслов в подобном же роде, при знакомстве с которыми люди, сведущие в этих вещах, приходили к заключению, что сэр Ричард не в своем уме. Хотя корнуолльская милиция возвратилась домой (проведя, как и было условлено, месяц за пределами своего графства), сэр Ричард Гренвилл с тремя полками ветеранов оставался в Окингтоне, подступы к которому он укрепил: город этот имел чрезвычайную важность, ибо лишал неприятеля всякого сообщения с Плимутом. В самом деле, войско Гренвилла – в представлении врага более многочисленное, чем все, чем когда-либо располагал сэр Ричард в действительности, – самим своим присутствием в Окингтоне удерживало мятежников к востоку от Эксетера, что ясно обнаружилось впоследствии, когда по оставлении сэром Ричардом прежней позиции неприятель тотчас же двинулся вперед. Гренвилл сделал это в конце ноября, ничего не сообщив о своем намерении принцу и поступив вопреки ясно выраженному желанию находившихся тогда в Эксетере лордов Кейпла и Колпеппера, которые, услыхав о решении сэра Ричарда, убедительно просили его в своем письме оставаться на прежнем месте. Однако Гренвилл неожиданно отступил со своими тремя полками из Окингтона в Корнуолл, после чего сосредоточил их вдоль реки Тамар, отделявшей Корнуолл от Девоншира, и отдал им прямой приказ оборонять переправы, дабы не позволить войскам лорда Гренвилла под каким бы то ни было предлогом вступить в пределы Корнуолла. С этой целью он велел жителям графства идти укреплять мосты и переправы (а еще раньше самым неразумным образом собирал их на строительство фортификаций в Лонстоне), а также распорядился читать в церквах по всему Корнуоллу собственные прокламации и приказы, гласившие, что если какие-либо части лорда Горинга (коего в этих писаниях он с жестокой бранью обвинял в грабежах) дерзнут вторгнуться в Корнуолл, то его жителям следует бить в набат, а затем, поднявшись всем графством, гнать захватчиков со своей земли. Этими неслыханными и беззаконными действиями он внушил корнуолльцам такую ненависть к лорду Горингу и его войскам, что теперь они готовы были чуть ли вступить в союз с мятежниками и совершенно не помышляли о сопротивлении неприятелю; причем о решениях своих Гренвилл уведомлял принца лишь после того, как они уже приводились в исполнение.

В последнюю неделю ноября Гренвилл лично явился в Труро к принцу – в тот самый день, когда Его Высочество получил письма от лордов из Эксетера, извещавшие о чрезвычайно дурных последствиях отступления сэра Ричарда Гренвилла из Окингтона: ободренный этим отходом, сильный неприятельский отряд уже занял Киртон. Тогда Его Высочество послал за сэром Ричардом Гренвиллом, на заседании Совета познакомил его с этими письмами и другими сведениями о неприятеле, им полученными, и велел хорошенько подумать о том, что следует предпринять теперь. Однако на другой день, даже не потрудившись еще раз посетить Его Высочество, Гренвилл возвратился в свое поместье в Уоррингтоне, откуда послал м-ру Феншоу предлинное письмо со своими соображениями, каковые просил довести до сведения лордов. Советовал же он вот что: Его Высочеству следует направить Парламенту предложение о переговорах, изъявив, со своей стороны, готовность – если ему предоставят в пользование доходы от герцогства Корнуолл, не будут на него наступать и как-либо беспокоить в этом графстве – не предпринимать против Парламента никаких действий и позволить вести свободную торговлю во всех занятых парламентскими войсками корнуолльских портах, без каких-либо помех со стороны кораблей Его Величества. Попросту говоря, сэр Ричард предлагал принцу сидеть смирно и держаться нейтралитета в борьбе между королем и Парламентом, и это в то самое время, когда королевская кавалерия в западных графствах превосходила числом неприятельскую и сохранялась возможность собрать столь же крупный корпус пехоты, и когда в других частях Англии Его Величество не имел ничего похожего на армию. Письмо это чрезвычайно встревожило принца, тем более что сэр Ричард Гренвилл, как ему стало известно, завел дружеские связи с теми из находившихся на его службе особ, которые, как он имел основание думать, готовы были защищать честь и интересы короля с неменьшим, чем другие лица, рвением и упорством. Вдобавок он узнал, что Гренвилл всячески пытается внушить коменданту Пенденнис-касла мысль, будто принц намерен снять его с этой должности, передав ее лорду Гоптону, для чего сэр Ричард уже писал коменданту из Окингтона (когда лорд Гоптон и канцлер были посланы в Пенденнис, чтобы помочь в укреплении замка и снабжении его необходимыми припасами, без каковых мер он не смог бы впоследствии так долго продержаться), что лорд Гоптон получил-де полномочие сменить его на этом посту, но ему не следует безропотно терпеть подобное оскорбление, ибо он, Гренвилл, и все его друзья готовы решительно выступить в его защиту. На самом же деле мысль о назначении на эту должность другого человека никому тогда даже в голову не приходила.

Вскоре после этого письма, отправленного 27 ноября, сэр Ричард Гренвилл еще раз написал м-ру Феншоу, дабы выяснить, одобрены ли его предложения; и Феншоу, по указанию принца, ответил, что после их получения Совет еще не собирался в полном составе и обсудить их не было возможности, поскольку лорды Кейпл и Колпеппер еще не возвратились из Эксетера. Гренвилл между тем продолжал строительство укреплений в Корнуолле, а около середины декабря (принц все еще находился в Труро) отправил несколько писем джентльменам графства с предложением явиться к нему в Лонстон. Одно из этих писем, к полковнику Ричарду Арунделлу, я видел; в нем Гренвилл настоятельно просил Арунделла привести с собой как можно больше джентльменов и иных видных особ, притом из числа как благонамеренных, так и неблагонамеренных лиц, ибо он, Гренвилл, намерен сообщить им ряд предложений, ранее отправленных им принцу, каковые предложения, хотя у принца к ним не прислушались, придутся, он уверен, по вкусу его корнуолльским землякам; однако из-за неожиданного прибытия принца в Тависток замышлявшееся в Лонстоне собрание так и не состоялось.

Вскоре после отъезда лорда Горинга во Францию принц получил из Эксетера известие, что неприятель уже завершил строительство укреплений, делающих отныне невозможным оказание помощи городу с востока, и теперь сосредоточивает свои силы с западной его стороны, что в самом скором времени поставит Эксетер в отчаянное положение. Тогда Его Высочество счел нужным послать лордов Брентфорда, Кейпла, Гоптона и Колпеппера на совещание с лордом Уэнтвортом (стоявшим в ту пору в Аш-Буртоне, в шести милях от Тотнеса) и сэром Ричардом Гренвиллом (готовившимся двинуть часть своей пехоты в Девоншир) – дабы помочь названным особам прийти к такому взаимному согласию, которое позволило бы продолжить военные действия. Инструкциями, подписанными рукой Его Высочества, их светлостям вменялось в обязанность, по рассмотрении состояния войск и по совещании с лордом Уэнтвортом и сэром Ричардом Гренвиллом, определить, какие меры могут быть срочно приняты для спасения Эксетера (чтобы обеспечить этот город хлебом, принц тогда же выдал тысячу фунтов наличными двум эксетерским купцам); предполагалось, что тот и другой охотно выслушают мнения их милостей и с готовностью последуют их советам.

Местом встречи был назначен Тависток, куда явились все, кроме лорда Уэнтворта; ввиду его отсутствия лорды, дав необходимые указания сэру Ричарду Гренвиллу, сами отправились в Аш-Буртон (расположенный в двадцати милях далее) на главную квартиру лорда Уэнтворта, где провели день или два, но где им не было оказано то уважение, на которое они вправе были рассчитывать. Ревниво оберегавший полномочия, переданные ему генералом Горингом, и не желавший допустить их сокращения, его светлость в беседе с лордами часто выражался с излишней горячностью; он объявил, что не намерен подчиняться никому, кроме самого принца. Тогда, приняв также в соображение отчаянные мольбы о помощи из Эксетера, их светлости сочли совершенно необходимым личное присутствие принца в армии – чтобы собрать возможно большее число корнуолльцев (а без него на это нельзя было надеяться) и наиболее целесообразным образом устроить командование всеми имеющимися силами. Главной же целью (и пределом всех надежд) было тогда принудить неприятеля к битве, а чтобы ее выдержать, армии принца требовалось соединиться с довольно крупным отрядом пехоты, стоявшим в Эксетере. Нельзя было думать, что лорд Уэнтворт обладает достаточным авторитетом, опытом и репутацией для осуществления столь важного замысла, от успеха коего зависела ныне ни много ни мало судьба трех корон, и, однако, во избежание самомалейшего ущерба для его чести (или же для воображаемых полномочий, переданных ему генералом Горингом, а скорее – для того, чтобы ненужные перемены в командовании не повлекли за собой каких-либо опасных затруднений в ту минуту, когда солдат поведут в бой) были употреблены всевозможные старания. В итоге условились, что лорд Уэнтворт будет получать скорее рекомендации, а не распоряжения, если же он проявит должное хладнокровие и благоразумие, то все решения будут приниматься в Совете, после чего соответствующие приказы будут отдаваться от его имени.

На другой день после Рождества (погода стояла очень холодная) принц отправился из Труро в Бодмин, а на следующий день – в Тависток, куда прибыли лорды Совета; лорд Уэнтворт оставался в Аш-Буртоне, а его кавалерия рассредоточилась в той части графства, которая соседствовала с неприятелем. Сэр Ричард Гренвилл, также явившийся в Тависток, еще раньше отправил к Окингтону три пехотных полка, которые прикрывала кавалерийская бригада генерал-майора Уэба, квартировавшая неподалеку; через неделю должна была подойти корнуолльская милиция; генерал Дигби с двумя-тремя сотнями пехотинцев и шестьюстами кавалеристами продолжал блокаду Плимута, однако все военные налоги, предназначавшиеся для содержания его войск, забирала себе кавалерия лорда Уэнтворта, так что принцу приходилось снабжать солдат Дигби с провиантских складов, устроенных в Корнуолле в расчете на предстоящий поход армии, а собственную конную гвардию разместить у самых границ Корнуолла, поскольку найти для нее квартиры где-нибудь поближе к его особе было невозможно.

Около этого времени сэр Томас Ферфакс держал свою главную в усадьбе в двух милях к востоку от Эксетера; сэр Хардресс Уоллер с одной из бригад его армии располагался в Киртоне; другие же части армии Ферфакса успели овладеть Поудрам-хаусом с церковью, Халфорд-хаусом и еще несколькими укрепленными пунктами с западной стороны, так что провизия в город больше не поступала. В Тавистоке же, по прибытии туда принца, решили, что как только подоспеет корнуолльская пехота, Его Высочество – с нею, с собственной гвардией и с теми пехотными частями, которые можно будет без всякого ущерба взять из-под Плимута, заменив их кавалерией, – двинется к Тотнесу, где следует устроить склады для всей армии – за счет продовольствия, доставляемого морем из Корнуолла, а также съестных припасов, которые предполагалось закупить в больших количествах в Девоншире; о чем и были сделаны необходимые распоряжения. Считалось, что, выступив из Тотнеса, принц сумеет соединиться с войсками в Эксетере, если только между ним и Эксетером не сосредоточится вся армия мятежников; но в таком случае эксетерский гарнизон окажется в состоянии как освободить себя от блокады, так и беспокоить неприятеля с тыла, а принц сможет либо отступить, либо дать бой, смотря по тому, что он сочтет для себя более выгодным и удобным. Поскольку все планы были уже приняты, а прибытие корнуолльской пехоты в полном составе ожидалось лишь на следующей неделе, то принц решил отправиться в Тот-нес, где можно было договориться о всех необходимых мерах с лордом Уэнтвортом (имея свою главную квартиру в шести милях, он мог бы с легкостью прибыть на встречу с принцем) и отдать распоряжения касательно складов, деньги на устройство которых уже поступили из Корнуолла.

На другой день по прибытии принца в Тотнес туда явился лорд Уэнтворт; на заседании Совета ему сообщили о принятых в Тавистоке решениях, каковые он одобрил. Тогда принц пожелал увидеть список мест для постоя, дабы определить, как будет расквартирована армия, когда она соберется здесь в полном составе, для чего лорд Уэнворт привел с собой на следующий день генерал-квартирмейстера Пинкни (который, по сути, командовал им самим как хотел). На первом же заседании Совета лорд Уэнтворт сказал принцу, что, прежде чем приступить к делу, он, во избежание всяких недоразумений и двусмысленностей, должен объявить, что не станет получать приказы ни от каких других лиц, кроме Его Высочества, поскольку именно ему, Уэнтворту, генерал Горинг доверил этот пост, вручил соответствующий патент и дал необходимые инструкции. То же самое он часто повторял и на последующих заседаниях; когда же речь заходила о размещении войск, лорд Уэнтворт выражался крайне высокомерно и непочтительно, а однажды, будучи пьян, грубо оскорбил одного из членов Совета в присутствии принца. Решили, что более удобный момент для объявления о новом порядке командования наступит для принца лишь тогда, когда он соберет всю свою армию и будет иметь при себе собственную гвардию, а потому, хотя принц остался чрезвычайно недоволен поведением лорда Уэнтворта, он лишь сказал ему, что примет командование армией на себя и будет отдавать такие приказания, какие сам сочтет нужным; после чего, посетив порт и крепость Дартмут, приняв необходимые меры для обеспечения складов провиантом и уладив споры касательно мест постоя, принц возвратился в Тависток, полный решимости как можно скорее, согласно прежнему плану, выступить со всей пехотой к Тотнесу.

За день до отъезда в Тотнес принц получил от своего отца следующее письмо, датированное 7 ноября.

 
Оксфорд, 7 ноября 1645
 

Карл,

Сообщать вам здешние новости, которые не настолько дурны, как, я уверен, попытались бы внушить вам мятежники, я предоставляю другим; сам же нахожу нужным объявить вам следующее. Я приказываю вам, как только опасность попасть в руки мятежников станет для вас вероятной, уехать в Данию и, приняв в случае подобной угрозы мое благословение, не задерживаться слишком долго на нашем острове, питая смутные и неопределенные надежды. Ибо, если я правильно представляю себе настоящее положение дел на западе, вам не следует медлить с отплытием ни единого часа; впрочем, на последнем пункте я не настаиваю. Но я совершенно убежден, что ваш отъезд на континент является для меня абсолютно необходимым, и потому категорически велю вам это сделать. Однако я не ограничиваю вас Данией, но дозволяю выбрать любую другую страну, только бы не оставаться здесь. Что же до Шотландии и Ирландии, то я запрещаю вам ехать в какую-либо из них, пока вам не станет доподлинно известно, что в первой заключен мир, а во второй дела графа Монтроза обстоят превосходно; в настоящее же время, верьте моему слову, это совсем не так. Да благословит вас Господь.

 
Ваш любящий отец, Карл R.
 

Хотя письмо это содержало настоятельные побуждения к немедленному отъезду, они не являлись прямыми приказаниями; в то время года состояние моря еще не могло запереть принца в Англии, и он все еще был волен сам выбирать срок отплытия; в его руках оставалось целое графство, а в соседнем – Эксетер и Барнстейпл с сильными гарнизонами (не говоря уже об осадном корпусе у Плимута); наконец, он имел армию. В общем, Совет пришел к мнению, что время для отъезда еще не наступило и следует продолжать осуществление прежнего плана – соединив кавалерию с корнуолльской пехотой, попытаться выручить Эксетер; для чего на другой день после Рождества принц и предпринял упомянутую выше поездку в Тависток. По возвращении же оттуда он получил еще одно письмо от короля.

 
Оксфорд, 7 декабря 1645
 

Карл,

Я писал вам сего же числа прошлого месяца, а несколько дней спустя послал копию написанного. Теперь же основания для отданных мною тогда приказов умножились. Упомяну лишь одно, которое, уверен, станет достаточным объяснением того, чем намерен я ныне дополнить первое письмо. Итак, я решил предложить мятежникам переговоры, с моим личным участием, в Лондоне, куда уже отправлен трубач с просьбой об охранной грамоте для моих курьеров, имеющих эти предложения доставить. Если же эта просьба будет удовлетворена (а я полагаю, так и случится), то ваше пребывание в другой стране станет надежной гарантией моей безопасности, а также главным доводом (который говорит сам за себя, не нуждаясь в ораторе), способным заставить мятежников прислушаться к голосу разума. По этим причинам, хотя в последнем своем письме я предоставил вам право самому определять сроки, теперь я категорически вам приказываю усердно искать и, как только она будет найдена, сразу же использовать удобную возможность для переезда в Данию. Впрочем, я разрешаю и велю вам по получении настоящего письма немедленно отправиться в любую другую страну, только бы не оставаться в нашем королевстве – например, во Францию, Голландию и так далее, если туда можно добраться удобным и безопасным образом, ибо ни о чем другом теперь не следует заботиться. Мне нет нужды желать вам, чтобы, покидая Англию, вы находились в самом превосходном состоянии; это понятно само собой, как и то, что я всегда останусь вашим любящим отцом.