Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 78 страниц)

< Так и не дождавшись ответа на последнее свое послание, король, руководясь упомянутыми выше мотивами, еще раз обратился к Палатам. Теперь он просил их об охранной грамоте для герцога Ричмонда, графа Саутгемптона, м-ра Джона Ашбурнема и м-ра Джеффри Палмера, через коих желал сделать им предложения, которые, как он надеялся, приведут к миру. На это ему ответили, что пребывание названных особ в Лондоне чревато опасными последствиями и потому нежелательно; что Парламент подготовит и сам пришлет на утверждение Его Величеству свои предложения в виде биллей; и что другого пути к миру не существует. Прекрасно понимая, каким будет содержание этих биллей, король решил прибегнуть к средству, прежде им не испытанному, и в конце декабря выразил желание вступить в личные переговоры с обеими Палатами и с комиссарами шотландского Парламента, явившись в Лондон или в Вестминстер в сопровождении не более трехсот человек – если обе Палаты, комиссары шотландского Парламентам также старшие офицеры армии сэра Томаса Ферфакса и шотландской армии гарантируют ему безопасное пребывание в Лондоне или в Вестминстере в продолжение сорока дней, а также, если мир не будет заключен, безопасное отбытие в Оксфорд, Вустер или Ньюарк. Чтобы поддержать надежды на успех переговоров, Его Величество изъявил готовность передать начальство над милицией в руки угодных Парламенту особ.

Это послание по-настоящему встревожило Палаты, внушив им мысль, что другая сторона заглянула им в карты и теперь надеется найти сторонников в их собственной среде. Опасаясь, что их молчание будет истолковано как согласие и король, чего доброго, вскоре объявится в Лондоне, Палаты, с несвойственной им прежде быстротой, сообщили Его Величеству, что с их стороны никакого промедления не было, но после того, как по приказу короля пролилось столько невинной крови, они могут дать согласие на его приезд в Лондон не прежде, чем оба королевства получат должное удовлетворение и твердые гарантии безопасности. Затем они повторили сказанное в последнем своем ответе – о направлении Его Величеству биллей, утверждение коих и было бы самым верным путем к прочному миру.

Несмотря на упрямство Палат, Его Величество направлял им послание за посланием и наконец выразил готовность срыть все свои крепости, явиться в Лондон и иметь резиденцию рядом со своим Парламентом – если всем, кто сохранил ему верность, позволят спокойно жить в своих домах, владеть своим имуществом и не давать никаких присяг, кроме требуемых по закону. Палаты вновь не ответили, но, словно прежних оскорблений им показалось мало, издали ордонанс, который предоставлял комитету милиции право, на тот случай, если король, вопреки совету Парламента, явится в Лондон, предотвращать любые беспорядки, брать под стражу любого, кто приедет с королем или захочет с ним встретиться, и даже, если станет необходимым, оградить его особу от всякой опасности – выражение, которое они не стыдились употреблять каждый раз, когда единственную опасность для короля представляли их собственные замыслы. Всем же, кто когда-либо сражался за короля (а многие из них после капитуляции своих гарнизонов явились в столицу) Палаты приказали немедленно покинуть Лондон под страхом привлечения к суду как лазутчиков.

Когда все надежды на переговоры с Парламентом исчезли, король решил искать путь к миру с помощью той партии, которая господствовала в армии, подчинившей себе Парламент. А потому он пустил в ход все средства, до которых додумался сам и которые ему посоветовали и предложили другие, чтобы расколоть партию индепендентов и склонить некоторых ее вождей к мысли, что в содействии его интересам они могли бы найти собственную выгоду. Среди индепендентов было немало людей, которые не являлись заклятыми врагами церкви и государства, но имели собственные амбиции, и король счел возможным пообещать им награды за оказанные ему услуги. Вдобавок могущество пресвитериан, находившихся в союзе с шотландцами, не могло не тревожить людей, выставлявших себя поборниками свободы совести в религии, а ожидать удовлетворения своих требований от тех, кто вознамерился построить Царство Иисуса Христа, им, конечно, не приходилось. Взаимная же ненависть смертельных врагов англиканской церкви, стремившихся теперь уничтожить друг друга, внушала надежду, что здание этой церкви может быть восстановлено. Эти соображения склонили короля к мысли, что он может получить какую-то пользу от индепендентов, а беззаветная преданность церкви не позволила ему в полной мере распознать враждебность индепендентов к тогдашнему государственному строю; к тому же король считал совершенно немыслимым, чтобы английский народ мог подчиниться какой-либо иной системе правления, кроме монархической. Следует также учесть, что некоторые неугомонные особы делали щедрые авансы, якобы от имени и с ведома вождей этой партии, что побудило короля позволить своим доверенным лицам также сделать ряд предложений определенным людям. Весьма вероятно, что из-за чрезмерного усердия этих посредников ожидания индепендентских вождей показались королю более разумными и умеренными, чем они были на самом деле, и, соответственно, вожди индепендентов поспешили заключить, что король пойдет на куда более серьезные уступки, чем те, какие он в действительности готов был сделать. > Вскоре, однако, каждая из сторон ясно поняла намерения другой и оставила всякие мысли добиться для себя выгоды на этом пути. Не исключено, впрочем, что индепендентам очень хотелось, чтобы король продолжал питать надежды на их уступчивость, и что король точно так же желал им внушить, будто впоследствии от него можно будет получить больше, чем готов он дать сейчас.

Дело в том, что хотя эта партия господствовала в Парламенте и включала всех старших офицеров армии (кроме главнокомандующего, который считал себя пресвитерианином), однако всеми индепендентами руководили и управляли по своей воле только три человека – Вен, Кромвель и Айртон; и они, несомненно, еще не открыли свои черные замыслы многим своим товарищам; сама же партия не была бы тогда столь многочисленной и влиятельной, если бы ее сторонники знали или хотя бы догадывались, какие планы вынашивают эти трое, каковые замыслы, впрочем, они с каждым днем все менее старательно скрывали и все охотнее обнаруживали.

< Тогда же было положено начало другой интриге, успех коей представлялся гораздо более вероятным. Речь идет о переговорах с шотландцами при посредничестве французской короны, направившей для этой цели в Лондон посланника Монтреля. Через него королева Англии, находившаяся тогда в Париже, передала свои советы мужу; сам же Монтрель был уполномочен поручиться от имени Франции за исполнение всего, что король пообещает шотландцам.

Это был первый случай, когда кто-либо из иноземных государей изъявил желание положить конец гражданской войне во владениях Его Величества, которую в свое время слишком многие из них так усердно разжигали. Следуя старой максиме – английская корона должна выступать арбитром в спорах европейских монархов, принимая сторону одного из них – наши министры не заботились о том, чтобы обеспечить дружбу соседей твердыми взаимными обязательствами, и теперь эти соседи не без удовольствия видели ослабление нашего королевства, внезапного постигнутого страшными бедствиями.

После злосчастной английской экспедиции на остров Ре и неудачного покровительства ларошельским протестантам кардинал Ришелье, под предлогом заботы о чести своего государя, а в действительности движимый собственной надменностью и бешеной жаждой мести, выказывал неукротимую ненависть к англичанам; он немедленно воспользовался ропотом и недовольством шотландцев, чтобы подтолкнуть этот народ к открытому восстанию; с той же ядовитой злобой действовал он и в Англии, поощряя тамошнюю смуту через посредство французского посла в Лондоне. Когда же королева Англии захотела приехать в Париж, чтобы побудить своего брата, французского короля, выступить с декларацией против английских и шотландских мятежников, Ришелье дал ей понять, что ее пребывание во Франции нежелательно.

Но великого кардинала, как и тогдашнего короля, уже не было на свете, и на срок несовершеннолетия нового монарха руководство делами перешло к Мазарини, итальянцу родом, которого Ришелье сделал кардиналом в награду за то, что Мазарини, получив от испанцев, еще в бытность свою папским нунцием, Кале, ловко добился передачи его Франции. Более способный к тому, чтобы строить на уже существующем основании, чем закладывать новый фундамент, Мазарини, являя чудеса ловкости, хитрости и притворства, продолжал дело, которое начал Ришелье, опиравшийся прежде всего на свою энергию, решимость и несгибаемую твердость духа. И каких бы блестящих успехов ни добился новый министр во время несовершеннолетия короля, все они могут быть отнесены на счет мудрости и прозорливости кардинала Ришелье, который, отрубив голову герцогу Монморанси, заставив подчиниться брата короля, сломив всякое сопротивление короне и приведя всю нацию к полному и совершенному повиновению, сильно облегчил задачу своему преемнику.

В момент вступления в должность Мазарини не испытывал личной вражды ни к нашему королю, ни к английской нации, а если и радовался их несчастьям, то лишь потому, что они не позволяли Англии войти в союз с Испанией и таким образом затруднить для Франции продолжение войны (главного предмета его забот); тем более что посол короля Испании дон Алонсо де Карденас, все еще находившийся в Лондоне, обращался к Парламенту с предложениями на сей счет. Когда же западный поход графа Эссекса заставил королеву бежать из Корнуолла во Францию, ее встретили там весьма любезно; королева-регентша отнеслась к ней с величайшей лаской и добротой, а сам кардинал не скупился на обещания. Небольшая партия оружия, от него полученная, была истолкована королевой как доказательство серьезности его намерений; кардинал, однако, еще не находил положение короля достаточно тяжелым и этой, в сущности незначительной, помощью хотел лишь дать ему возможность продолжить борьбу. Отнюдь не желая Его Величеству победы, после которой он мог бы выступить в роли арбитра между Францией и Испанией, Мазарини по-прежнему старался поддерживать добрые отношения с Парламентом.

Но после битвы при Незби, когда поражение короля в войне стало казаться неизбежным, у кардинала возникли иного рода опасения, и он начал думать, что Парламент, одолев короля, обретет громадную силу, какой никогда прежде не имела корона.Теперь он благосклоннее выслушивал предложения королевы-матери и просьбы английской королевы; к тому же шотландцы (с самого начала находившиеся в зависимости от Франции) горько сетовали на дурное обращение со стороны Парламента, страшились растущего могущества индепендентов в армии и в Палатах, которое грозило разрушить все их надежды, и, как можно было подумать, не желали теперь ничего, кроме соглашения с королем. Всячески поощряя их в этих мыслях, кардинал советовал им действовать заодно с королевой.Такова предыстория миссии Монтреля и французской гарантии исполнения королем и шотландцами всех обещаний, которые они на себя возьмут.

Французский посланник прибыл в Англию в январе; королева же горячо убеждала Его Величество в том, что французская корона употребит теперь все свое влияние в его интересах, а шотландцы отныне будут вести себя честно, чему король охотно верил, ведь других надежд у него не осталось. Но уже вскоре он понял, что переговоры с шотландцами обещают не больше успеха, чем прежние мирные предложения Парламенту. Ибо после первой же встречи с шотландскими комиссарами Монтрель сообщил королю, что они категорически требуют от него обещания установить в Англии точно такую же – пресвитерианскую – систему церковного управления, какая существует в Шотландии; от себя он добавил, что без этой меры никакого союза с ними быть не может, и настойчиво рекомендовал Его Величеству прислушаться к мнению королевы-регентши, кардинала и собственной супруги и удовлетворить шотландцев в этом пункте. Шотландцы же уверенно заявляли, что королева прямо пообещала сэру Роберту Мори (хитрому и ловкому человеку, бывшему их агентом при Ее Величестве), что король согласится с их требованием. Они даже предъявили особый документ, подписанный королевой и врученный сэру Роберту; он содержал такие выражения касательно религии, которые совершенно не понравились королю и заставили его увидеть в этих переговорах скорее заговор католиков и пресвитериан с целью погубить церковь, нежели средство к ее спасению; он также остался недоволен некоторыми особами, пользовавшимися доверием королевы, чьи ложные сведения и дурные советы, как он полагал, и подтолкнули ее к этому шагу. А потому он не замедлил объявить Монтрелю, что никогда не согласится на изменение церковного строя, как противное его совести, а то, что, как можно подумать, пообещала на сей счет королева, объясняется недостаточной ее осведомленностью относительно английской системы правления, с предложенными переменами совершенно несовместимой.

Его Величество, однако, изъявил готовность дать любые гарантии (которые, как он надеялся, подкрепит своим августейшим словом королева-регентша), что сохранение существующей церковной системы в Англии не причинит ни малейшего вреда шотландским церковным порядкам. Самые настойчивые доводы Монтреля не заставили Его Величество отступить от своего твердого решения и пойти на какие-либо новые уступки, хотя посланник сообщал королю о крайнем недовольстве шотландских комиссаров и лондонских пресвитериан и о готовности шотландцев, отказавшись от каких-либо сношений с королем, вступить в переговоры с индепендентами, от которых они надеялись добиться более выгодных условий.

Между королем и Монтрелем и далее продолжалась тайная переписка, и французский посланник (в чем бы ни обвиняли его впоследствии) ясно и честно сообщал королю о настроениях и речах тех, с кем он тогда имел дело. И хотя Монтрель упорно пытался склонить короля к согласию с неразумными требованиями шотландцев (полагая, что в конце концов он просто вынужден будет это сделать), так же верно и то, что, употребляя весь свой недюжинный ум, он убеждал шотландцев принять предложения короля и доказывал им, что спасение их собственной нации зависит от сохранения королевской власти.

Но поскольку эти переговоры завершились в следующем году, то сейчас мы прервем наш о них рассказ и вернемся к нему в своем месте впоследствии. >

КНИГА X

Глава XXII
(1646―1647)

Прошедший год ознаменовался великим множеством печальных событий и страшных бедствий, а потому не было оснований ожидать, что семена надежды дадут всходы в следующем году, ведь было уже ясно, что переговоры с шотландцами не обещают успеха. < Впрочем, хотя король и заявил со всей определенностью, что никогда не согласится на изменение церковного строя Англии, он все же не собирался эти переговоры прекращать, желая и далее поддерживать в шотландцах какие-то другие надежды, да и сам в известной мере рассчитывал, удовлетворив амбиции и интересы определенных лиц, смягчить суровость пресвитерианской партии. С этой целью месье Монтрель отправился из Лондона в шотландскую армию, стоявшую тогда под Ньюарком, а по пути заехал в Оксфорд, где поделился своими мыслями с королем и получил от него необходимые сведения и инструкции. > Между тем не было оставлено неиспробованным ни одно средство, чтобы собрать войско, которое позволило бы Его Величеству предпринять против неприятеля какие-то действия, и если бы ко роль, приложив все мыслимые усилия, сумел стянуть из оставшихся у него гарнизонов хотя бы пять тысяч пехоты и кавалерии (а подобная задача еще не казалась совершенно невыполнимой), то он предпочел бы сложить голову в каком-нибудь славном бою с любой частью вражеской армии, нежели принять любые условия, которые, как он предвидел, ему удастся получить посредством переговоров. < К тому же лорд Джермин в своих письмах (доставленных сэром Дадли Уайаттом) уверял, что уже через месяц, самое большее – через шесть недель, из Франции прибудет пятитысячный корпус под начальством Рувиньи, и в расчете на его высадку принц долго откладывал свой отъезд. Король также питал в этом смысле известные надежды, однако ни единый солдат так и не был набран для этой экспедиции, которая, по правде сказать, даже не замышлялась. Дело в том, что кардинал в каком-то разговоре мимоходом заметил, что Рувиньи подошел бы на роль командующего войсками, которые можно было бы послать в Англию на помощь королю, а лорд Джермин по своему легковерию истолковал эти ни к чему не обязывающие слова как твердое доказательство того, что экспедиция действительно состоится. >

Принц оставался на острове Силли со среды 4 марта до четверга 16 апреля, а лорды Кейпл и Гоптон, из-за сильных противных ветров, смогли прибыть к нему из Корнуолла лишь в последнюю субботу перед этим четвергом. Тогда же к Его Высочеству явился трубач от сэра Томаса Ферфакса с посланием от Парламента, больше похожим на ультиматум, чем на приглашение, и очень хорошо, что случилось это не в Пенденнисе, где Парламент мог бы найти сторонников среди слуг самого принца. На следующий день, в воскресенье, остров был окружен флотом из 27 или 28 кораблей, однако сильная буря, которая началась через три или четыре часа и продолжалась двое суток, их рассеяла. Было ясно, что здешние укрепления слишком слабы, чтобы отразить атаку сколько-нибудь значительных сил (а парламентское послание и последующие события давали основание ее опасаться; запасы продовольствия на острове оказались весьма скудными (а за все время пребывания на нем принца из Корнуолла прислали провианта только на два дня); из Франции еще не пришло вестей о результатах обращения лорда Колпеппера к королеве, доставить же эти известия, по условиям времени года, становилось с каждым днем все труднее, и принц, приняв в расчет все эти соображения, склонился в пользу переезда на Джерси. Против подобного шага существовало только одно серьезное возражение, а именно: возможно, король находится в Лондоне (о чем по-прежнему ходили упорные слухи), но в таком случае отъезд принца, особенно если непогода заставит его высадиться во Франции, способен нанести ущерб интересам короля, почему было бы разумнее дождаться сначала сведений о положении Его Величества. Но тут Его Высочество предъявил в Совете письмо, которое король написал вскоре после битвы при Незби, а принц до сих пор не показывал лордам; существование этого письма, как я полагаю, было тем единственным обстоятельством, которое принц когда-либо хранил в тайне от четырех лиц, пользовавшихся его доверием.

 
Герифорд, 28 июня 1645
 

Карл,

Недавние мои несчастья вынуждают меня отдать вам приказание, которое, надеюсь, вам никогда не придется выполнять, а именно: на тот случай, если я когда-либо попаду в плен к мятежникам, я приказываю вам никогда и ни под каким видом не соглашаться на условия, позорные и небезопасные для вашей особы и унизительные для королевской власти, – даже ради спасения моей жизни, которая при подобных обстоятельствах, и я в этом совершенно уверен, обретет надежнейшую защиту в вашей непоколебимой твердости, и опасность для которой нисколько не увеличится из-за их угроз, если только эти последние не заставят вас уступить их требованиям. Но к каким бы варварским мерам ни обратились эти люди, спасение моей жизни ценой исполнения вами их воли будет иметь своим следствием то, что я окончу свои дни в смятении, истерзанный душевными муками, что я откажу в благословении вам и прокляну всех, кто согласится с вашим решением. Ваше же твердость поможет мне встретить смерть с бодростью, восхваляя Бога за то, что он подарил мне столь доблестного сына, и осыпая вас благословениями, которые при подобных обстоятельствах, будьте уверены, не останутся бесплодными. Повелеваю вам хранить это письмо у себя, пока у вас не появится основание его использовать, и только тогда, и никак не прежде, показать его всем членам вашего Совета; для них оно является приказом точно так же, как и для вас. Молю Господа даровать вам столько счастья и славы, сколько не имел их ни единый из предшественников вашего любящего отца,

 
Карл R.
 

После того, как было прочитано это письмо и приняты в соображение вероятность попытки мятежников овладеть особой принца и невозможность, при нынешнем положении дел на острове, подобную попытку отразить, Его Высочество весьма настоятельно предложил (а Совет, за исключением графа Беркшира, единодушно согласился) воспользоваться благоприятным моментом, пока корабли мятежников рассеяны бурей, для отплытия на Джерси, что он и сделал в четверг, а на следующий день, 17 апреля, с попутным ветром сошел на берег на Джерси. В ту же ночь оттуда был отправлен гонец к королеве с сообщением о благополучном прибытии принца на остров, а также посланы письма в Сен-Мало и Гавр, извещавшие о том же лорда Колпеппера. Последний узнал об этом весьма кстати, ведь он держал в Гавре два фрегата в ожидании попутного ветра для отплытия на Силли и имел при себе приказ королевы принцу немедленно оттуда удалиться. Осмотрев остров, принц и их светлости пришли к мнению, что нельзя было и мечтать о более удобном, приятном и безопасном месте, где Его Высочество может отдохнуть до той поры, когда, получив точные сведения и известия о положении короля и состоянии Англии, он найдет подходящую возможность для действий. Казалось, что и сам принц в высшей степени не склонен и не расположен к переезду во Францию, разве что в случае угрозы внезапного нападения мятежников. Но через несколько м-р Роджерс, отправленный еще раньше (тотчас по прибытии лорда Колпеппера) из Парижа на Силли, но задержанный противными ветрами и потому успевший узнать о прибытии принца на Джерси, явился на остров и привез с собой следующее шифрованное письмо от Ее Величества к канцлеру Казначейства:

 
Париж, 5 апреля 1646
 

Лорд Колпеппер свидетель, как долго и терпеливо слушала я все, что они имел сообщить о положении Силли и о мерах, предлагаемых для того, чтобы сделать пребывание на нем принца Уэльского безопасным; и, однако, должна честно вам сказать, что в этом пункте его речи меня совершенно не убедили, и я не могу спать спокойно, пока не услышу, что принц оттуда уедет. Все признают, что остров недостаточно укреплен и во многих местах открыт для нападения и что для обороны уже имеющихся укреплений вам потребуется еще тысяча человек в придачу к тем, коими вы ныне располагаете и, насколько я понимаю, вообще способны откуда-либо взять; равным образом, вы не можете поручиться, что потеря Корнуолла не окажет внезапного и опасного влияния на гарнизон, ведь большинство ваших солдат происходит из этого графства. Могущество же Парламента на море так велико, что вы не вправе рассчитывать на своевременную и безопасную перевозку того значительного количества припасов, которое потребуется для содержания столь крупного гарнизона. Мне нет нужды напоминать вам, как важна для короля и всех его сторонников безопасность особы принца, ибо если он попадет в руки мятежникам, все будет потеряно, а потому я умоляю и заклинаю вас считать заботу о ней главнейшей услугой, какую вы способны оказать королю, мне и принцу. Колпеппер сообщит вам, что я приложила все усилия ради оказания вам скорейшей помощи припасами, судами и деньгами, необходимыми для переезда принца на Джерси, где, могу вас уверить, он ни в чем не будет нуждаться. Сверх того, дабы рассеять сомнения иных особ, я убедила королеву-регентшу дать твердое заверение, что если противные ветры или угроза со стороны парламентского флота вынудят принца, отплывшего на Джерси, высадиться во Франции, то он получит полную возможность и необходимое содействие для последующего переезда на Джерси, каковая гарантия была предоставлена мне чрезвычайно охотно и любезно и будет скреплена собственноручными подписями французского короля и королевы, моего брата и кардинала Маза-рини, и потому я надеюсь, что никаких сомнений на сей счет более не существует. Колпеппер спешит к вам с превосходными фрегатами, но если еще до его прибытия обнаружится какая-либо опасность, то вы, в чем я твердо на вас полагаюсь, потрудитесь сделать все возможное, чтобы ее предотвратить, как это и предусмотрено решением Совета, о котором сообщил мне Колпеппер, и за которое я вас благодарю. Мне нет нужды говорить вам ни о том, насколько подобная услуга обрадует короля, который в каждом своем письме настоятельно требует, чтобы я написала вам о необходимости заботиться о безопасности моего сына, ни о том, что я остаюсь и неизменно пребуду вашим верным другом,

 
Генриетта-Мария R.
 

< Обрадованные этим письмом члены Совета сочли, что они уже сделали все, что от них требуется, хотя тотчас же по прибытии на Джерси кое-кто их предупреждал, что принца по-прежнему ожидают во Франции, и что уже скоро оттуда пойдут настойчивые просьбы на сей счет. Члены Совета поначалу не могли в это поверить, но с прибытием лорда Колпеппера им стало ясно, что это правда, а обещание беспрепятственного переезда из Франции на Джерси было лишь уловкой с целью склонить принца сделать выбор в пользу Франции. Вскоре пошли соответствующие письма от королевы, и, что еще любопытнее, сам король – хотя в последних его письмах к принцу перед оставлением Его Высочеством Англии речь шла об отплытии в Данию – по неизвестным мне причинам полагал, что их адресат уже находится во Франции, ибо после прибытия принца на Джерси ему, через лорда Джермина, было отправлено следующее шифрованное письмо: >

 
Оксфорд, 22 марта
 

Карл,

В надежде, что нижеследующее вы получите, будучи рядом с вашей матерью и вне всякой опасности, я почел за благо написать вам это короткое, но необходимое письмо. Знайте же, что ваше пребывание там, где вы ныне находитесь, недосягаемый для власти мятежников, есть, после воли Божией, либо величайшая гарантия моей безопасности, либо верный залог моей гибели. Ибо ваша преданность религии, а также повиновение мне и законам чести заставят этих надменных людей прислушаться к голосу разума – когда они поймут, что неправедные деяния не обещают им в награду мира и покоя; но если вы отступите от тех принципов, за которые я все это время сражался, то оставление вами нашего королевства сочтут достаточным доказательством (и оно покажется слишком даже убедительным) правоты тех, кто уже возвел на меня множество клевет. А потому я еще раз, под угрозой лишить вас моего благословения, велю вам хранить верность вашей религии, не уклоняясь ни к римскому суеверию, ни к бунтарским и раскольническим учениям пресвитериан и индепендентов, ибо знайте, что гонимая церковь, хотя и терпит бедствия, не становится оттого менее чистой. Во всем остальном я велю вам следовать указаниям вашей матери и (находящихся у нее в подчинении) членов Совета, коих я приставил к вам при вашем отъезде. И да благословит вас Бог.

 
Карл R.
 

< Это письмо, раздраженные приказания королевы и сообщенное ему наедине лордом Колпеппером так подействовали на Его Высочество, что он стал склоняться в пользу отъезда.Тогда члены Совета, желая удержать принца от необдуманного шага, напомнили ему, что именно французы разожгли мятеж и неизменно его поддерживали; что они ничем не помогли королю; что никаких доказательств действительных перемен в их политике не существует; и что прежде чем прямой наследник престола решится предать себя в их руки, французы должны выступить с публичной декларацией в пользу Его Величества. В конце концов, они убедили принца еще раз послать во Францию лордов Кейпла и Колпеппера, чтобы довести до сведения Ее Величества всю серьезность этого дела.

Согласно инструкции, им следовало сообщить королеве, что остров пригоден к обороне против любых сил, какие могут быть выставлены неприятелем, а его жители изъявляют пылкую готовность защищать особу принца; что если мятежники, вопреки всякому вероятию, попытаются захватить Джерси, надежным убежищем для принца станет отлично укрепленный замок, откуда при малейшей угрозе он сможет удалиться во Францию; и что прежде чем решиться на такой шаг, Его Высочество должен получить точные сведения о положении своего отца и о состоянии дел в Англии, Шотландии и Ирландии, дабы несвоевременный отъезд принца не произвел невыгодное для Его Величества впечатление во всех трех королевствах.

Лорды отбыли в Париж, а уже через два дня на остров явился сэр Дадли Уайатт с известием, что король в сопровождении всего лишь двух слуг покинул Оксфорд в неизвестном направлении; королева же, полагая, что он отправился в Ирландию или к шотландцам, вновь потребовала в своем письме немедленного отъезда принца во Францию, где, и это был главный ее аргумент, он должен был встать во главе войск, которые вскоре будут посланы этим королевством в помощь Его Величеству.

Лорды нашли королеву в большой тревоге; она объявила, что не желает больше слушать никаких доводов в пользу дальнейшего пребывания принца на Джерси и не изменит своего решения; однако им удалось убедить ее отложить прямую декларацию на сей счет до того момента, когда поступят точные сведения о положении короля, который, как уже стало известно, находился в шотландской армии.

Еще до отъезда на Силли принц послал одного джентльмена в Ирландию к маркизу Ормонду, дабы узнать о состоянии этого королевства и взять оттуда две пехотные роты для обороны острова. Джентльмен прибыл в Дублин вскоре по заключении мира с ирландскими католиками и встретил там лорда Дигби, который после своего северного похода и роспуска участвовавших в нем войск перебрался через остров Мэн в Ирландию, где его, как ближайшего советника короля, любезно принял маркиз Ормонд. От природы и благодаря искусству (ибо одной природы здесь было бы недостаточно) он получил удивительный характер: совершенно неспособный к унынию, лорд Дигби никогда не падал духом и после очередной неудачи с прежней энергией принимался за осуществление новых планов, нисколько не сомневаясь в успехе.Теперь ему пришло в голову, что принц, явившись в Ирландию, мог бы примирить все враждующие стороны и привести страну к повиновению Его Величеству. Лорд-лейтенанту этот замысел понравился, но, как человек благоразумный, он ясно видел все сопряженные с ним опасности и затруднения и не решился дать собственный совет в столь важном деле. Он предоставил два фрегата и сто солдат Дигби, и тот, не имея привычки долго думать над своими планами, но мгновенно бравшийся за их осуществление, пустился в путь в полной уверенности, что ему удастся уговорить принца немедленно отправиться в Ирландию. Найдя принца уже не на Силли, а на Джерси, Дигби поведал ему о превосходном положении дел в Ирландии, заключенном с католиками мире, о 12-тысячной армии, уже готовой к экспедиции в Англию, о великом рвении тамошнего лорда-лейтенанта, после чего настойчиво посоветовал Его Высочеству, не теряя времени, садиться на фрегат и плыть в Ирландию, где все готовы верно ему служить.