Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 78 страниц)

Человек и в самом деле необыкновенный, он имел крепкое телосложение, приятную наружность и принадлежал к славному роду (дед его был кавалером ордена Подвязки); помимо обширного военного опыта и блестящих способностей командира Гейдж обладал множеством иных достоинств, проистекавших из тонкого воспитания: он был не чужд наукам, сведущ в изящной словесности, великолепно владел испанским и итальянским языками и превосходно изъяснялся по-французски и по-голландски (за последние двадцать лет он почти не бывал в Англии). Равным образом он был хорошо знаком с придворными обычаями и в продолжение многих лет пользовался уважением эрцгерцога Альберта и его супруги Изабеллы, чей большой и блестящий брюссельский двор принадлежал тогда к числу образцовых, так что Гейджа с полным правом считали человеком недюжинного ума и изысканного воспитания. К этому джентльмену лорды-члены Тайного совета относились с особым почтением и в ту пору, когда Оксфорду, по их мнению, угрожала осада, нередко с ним совещались, полагая, что пребывание полковника в городе само по себе способствует его безопасности. Коменданта же, сэра Артура, все это настраивало против Гейджа: он отвергал любые его предложения и прямо-таки ненавидел полковника, да и трудно было найти людей, столь непохожих по характеру и манерам.

Между тем Безинг-хаус, поместье маркиза Винчестера (лично командовавшего гарнизоном) уже три месяца находилось в плотной осаде. Вели ее соединенные парламентские отряды из Гемпшира и Сассекса под начальством полковника Нортона, человека решительного и энергичного, в подчинении у которого находились теперь другие полковники – Онслоу, Джервис, Уайтхед и Морли. Тесно обложенный еще до начала похода короля на запад, Безинг-хаус считался столь важным пунктом, что когда король сообщил в Оксфорд о своем решении двинуться в западные графства, Тайный совет обратился к нему с покорной просьбой не пройти мимо Безинг-хауса и освободить его от осады, однако Его Величество, рассудив, что это сильно замедлит его марш и может заставить Уоллера скорее пуститься за ним в погоню, просьбу отклонил. С тех пор маркиз через своих гонцов беспрестанно упрашивал лордов-членов Тайного совета позаботиться о снятии осады с Безинг-хауса и не допустить чтобы укрепленная усадьба, гарнизон которой доставлял немало беспокойства мятежникам, оказалась в их руках. Жена маркиза, находившаяся тогда в Оксфорде, настойчиво хлопотала о спасении супруга, и всем хотелось удовлетворить ее просьбу, ведь она была дама почтенная и родовитая, сестра графа Эссекса и маркиза Гертфорда, которая, также находясь в Оксфорде, просила мужа принять близко к сердцу тяжелое положение Винчестера. Вдобавок римские католики, коих тогда немало собралось в Оксфорде, считали своим долгом приложить все силы для достижения столь благой цели и вызвались принять участие в деле вместе со своими слугами.

Тайный совет, принимая в расчет, как общее благо, так и интересы отдельных лиц, искренне желал осуществить этот замысел и не однажды обсуждал его с участием офицеров, но комендант Оксфорда всякий раз, и надо сказать, не без оснований возражал против подобного плана как сопряженного со слишком большими трудностями и способного обернуться немалым ущербом для дела короля. Ни один командир, сколько-нибудь сведущий в военном искусстве, утверждал сэр Артур, на это не пойдет, а потому он, Астон, не позволит своему небольшому гарнизону участвовать в столь рискованной авантюре. В самом деле, от Оксфорда до Безинга было целых сорок миль, а между этими двумя городами неприятель держал сильный гарнизон из пехоты и кавалерии в Абингдоне; еще один, столь же многочисленный гарнизон стоял в Ридинге, откуда вражеская конница ежедневно совершала набеги на все окрестные дороги – и это, на считая отряда кавалерии и драгун, квартировавшего в Ньюбери, так что прорыв к Безингу большинству казался едва ли возможным, а успешное возвращение в Оксфорд – и вовсе немыслимым. Однако новые настойчивые требования маркиза, категорически заявившего, что он не продержится более десяти дней, после чего вынужден будет сдаться мятежникам (а условия капитуляции, если принять в расчет его особу и религию, наверняка окажутся самыми тяжелыми), а также мольбы его супруги заставили лордов-членов Тайного совета еще раз рассмотреть этот вопрос, хотя комендант упорствовал в прежнем своем мнении, не видя никаких причин его менять.

Полковник же Гейдж заявил, что хотя он и считает задуманное предприятие (особенно возвращение в Оксфорд) чрезвычайно рискованным, однако если лорды, предоставив собственных слуг, убедят оксфордских джентльменов поступить подобным же образом и принять личное участие в деле, то это позволит набрать один или даже два сильных эскадрона, а он, Гейдж, коль скоро не найдется более достойного командира, охотно примет на себя начальство над этим отрядом и надеется успешно выполнить задачу. А поскольку все это им бодро и уверенно предлагал человек, чьи благоразумие и мужество не вызывали у них ни малейших сомнений, то лорды Совета решили сделать все возможное для осуществления подобного замысла.

Около этого времени, вследствие сдачи Гринленд-хауса (который, вероятно, и не смог бы обороняться дольше, поскольку здание усадьбы было полностью разрушено артиллерийским огнем), в Оксфорд прибыл полк полковника Хокинса; он насчитывал примерно триста человек, а затем был пополнен до четырехсот. Лорды посадили на лошадей своих слуг, что, вместе с волонтерами, охотно вызвавшимися участвовать в деблокаде Безинга, позволило набрать отряд из двухсот пятидесяти отличных всадников. Начальствовать ими было поручено полковнику Уильяму Уэбу, отличному офицеру, прошедшему школу войны во Фландрии. В Оксфорде он соперничал с полковником Гейджем, однако влиятельные католики убедили его стать под команду последнего. С этим отрядом, слишком немногочисленным для столь трудного дела, Гейдж с наступлением темноты вышел из Оксфорда, а наутро достиг леса близ Уоллингфорда, где предполагал дать своим людям отдых. Оттуда он отправил гонца к сэру Уильяму Оглу, коменданту Винчестера. В свое время сэр Уильям пообещал лордам-членам Тайного совета, что если те предпримут попытку снять осаду Безинга, то он пришлет им в помощь сотню кавалеристов и триста пехотинцев из собственного гарнизона. Расчет на его содействие главным образом и побудил оксфордцев решиться на подобное предприятие, и теперь Оглу сообщили, в котором часу утра ему следует атаковать Безинг-Парк, в тылу расположения мятежников; в это же время сам Гейдж должен был ударить с другой стороны, маркиза же попросили тревожить неприятеля вылазками из осажденной усадьбы.

После нескольких часов отдыха и отправки гонца в Винчестер отряд Гейджа, двигаясь глухими тропами, направился к Альдермастону, деревне, расположенной в стороне от больших дорог, где предполагалось устроить еще один привал. Покидая Оксфорд, люди Гейджа надели рыжевато-коричневые шарфы и ленты, чтобы их приняли за парламентских солдат; с помощью этой хитрости они надеялись оставаться неузнанными вплоть до самого момента сближения с осаждающими. Но конный дозор, еще раньше высланный к Альдермастону, обнаружил там неприятельских кавалеристов и, вмиг забыв о своих шарфах, бросился в атаку, несколько человек перебил, а шестерых или семерых взял в плен. Тайна таким образом была раскрыта, и в Безинге скоро узнали о приближающейся опасности. Этот случай вынудил Гейджа уйти из деревни раньше, чем он предполагал и чем этого требовала усталость его солдат. Около одиннадцати вечера они вновь выступили в поход и двигались всю ночь; кавалеристы часто спешивались, уступая своих лошадей пехотинцам, или же усаживали их в седла за собой – тем не менее люди Гейджа закончили этот переход в крайнем изнурении и со стертыми в кровь ногами.

В среду, между 4 и 5 часами утра (из Оксфорда они вышли в ночь на понедельник), солдаты короля находились в миле от Безинга – и вдруг к ним явился присланный Оглом офицер и сообщил, что тот не решается отправить свои эскадроны так далеко, ибо между Винчестером и Безингом располагается многочисленная кавалерия неприятеля. Это разрушило все планы полковника и, поскольку об отходе уже не могло быть и речи, заставило его совершенно изменить образ действий. Вместо атаки в разных пунктах отдельными отрядами – как предполагалось ранее, в расчете на то, что его марш останется неизвестным врагу, а винчестерский гарнизон выполнит свое обещание – он решил ударить всеми силами в одном месте. Гейдж выстроил свой отряд в боевой порядок и, объезжая один эскадрон за другим, обращался к ним с нужными словами – никто другой не умел при подобных обстоятельствах выражаться так сильно и красиво. Затем он велел всем своим бойцам повязать на правой руке выше локтя белую ленту или платок и сообщил им пароль – «Святой Георгий»; еще раньше эти слова довели до сведения маркиза, чтобы во время вылазки его люди и солдаты Гейджа могли отличить своих от чужих и не причинили вреда друг другу.

После чего они двинулись к усадьбе; полковник Уэб командовал правым флангом, подполковник Банкли – кавалерией левого крыла, сам Гейдж вел пехоту; однако уже вскоре в самом конце обширной равнины они заметили отряд из пяти сильных корнетов кавалерии, выстроенный в превосходном порядке на невысоком холме и уже готовый встретить противника. Но прежде чем выйти на позицию, с которой можно было бы нанести удар, им нужно было преодолеть две линии живых изгородей, занятые многочисленными мушкетерами. Стойко выдержав жестокий залп из мушкетов, отряд Гейджа смело атаковал вражескую кавалерию; неприятель сопротивлялся не так долго, как это можно было ожидать от общеизвестной храбрости Нортона (хотя многие его бойцы погибли) – он дрогнул, подался назад и наконец обратился в самое настоящее бегство, ища спасения в безопасном месте, где до него уже не могли добраться преследователи. Пехота же дралась с гораздо большим упорством; под натиском Гейджа она медленно отступала от одной изгороди к другой, пока не отошла в свой укрепленный лагерь, где продержалась еще два часа, и только тогда ее противник смог прорваться с этой стороны в усадьбу. Впрочем, в Безинг-хаусе полковник пробыл недолго; он успел лишь поприветствовать маркиза и передать ему доставленные из Оксфорда боевые припасы (довольно, надо сказать, скудные: 12 бочек пороха и 1200 запалов), после чего, отправив сотню солдат под начальством офицеров гарнизона в соседнюю деревню Безинг, немедленно двинулся со своей пехотой и кавалерией к Безинг-стоку, торговому городку в двух милях от усадьбы. Там он обнаружил большие запасы пшеницы, солода, ячменя, ветчины, сыра и масла и ту их часть, для перевозки которой удалось найти лошадей и телеги, в тот же день отправил в усадьбу – вместе с 14 бочками пороха, несколькими мушкетами, а также 50 головами рогатого скота и сотней овец. Между тем другой отряд, посланный к Безингу, разгромил располагавшегося там неприятеля: от 40 до 50 человек легло на месте, некоторые заперлись в церкви, где вскоре были взяты в плен. Среди них оказались два капитана, Джервис и Джефсон, старшие сыновья главных вождей мятежа в этом графстве и оба наследники обширных состояний. Их отправили под конвоем в Безинг-хаус; прочие же неприятели, осаждавшие усадьбу с этой стороны, бежали под защиту сильных укреплений, возведенных ими в близлежащем парке. Этот и следующий день полковник занимался завозом в усадьбу всякого рода провианта, после чего, с основанием заключив, что гарнизон ее обеспечен всем необходимым на два месяца, стал думать о возвращении в Оксфорд. И вовремя, ибо Нортон, собрав и приведя в порядок своих павших было духом людей и присоединив к ним все эскадроны, располагавшиеся поблизости, появился в виду усадьбы с войском более многочисленным и бодрым, чем прежде, как если бы твердо решил рассчитаться с противником еще до его отхода в Оксфорд. Сверх того надежные люди донесли Гейджу, что части из абингдонского гарнизона расположились в Альдермастоне, а войска, взятые из Ридинга и Ньюбери, заняли две другие деревни на реке Кеннет, которую полковнику предстояло форсировать.

И тогда, желая внушить неприятелю мысль, будто он не собирается уходить немедленно, Гейдж отправил в две или три близлежащие деревни приказы (которые, как он был уверен, враг обязательно перехватит) с требованием до двенадцати часов следующего дня доставить в Безинг-хаус такое-то количество зерна, и с угрозой, если крестьяне не управятся в назначенный срок, прислать тысячу кавалеристов и драгун, которые сожгут их жилища. После чего, собрав около одиннадцати часов вечера всех своих людей (дело было в четверг – наступала вторая ночь его пребывания в усадьбе Винчестера), Гейдж, без барабанного боя и трубного гласа, вышел из Безинга и, следуя указаниям отлично знавших местность проводников, коих предоставил ему маркиз, воспользовался бродом у разрушенного неприятелем моста и незаметно переправился через Кеннет. Кавалеристы посадили в седла пехотинцев, а затем, двигаясь проселочными дорогами, достигли Темзы и переправились через нее вброд милей ниже Ридинга. Таким образом Гейдж ушел от неприятеля и еще засветло добрался до Уоллингфорда, где уже в полной безопасности сделал привал на ночь, дав отдохнуть своим солдатам. На следующий день он благополучно прибыл в Оксфорд, потеряв убитыми лишь двух капитанов, а также нескольких других офицеров и рядовых – всего одиннадцать человек; от сорока до пятидесяти его бойцов получили ранения, впрочем, не слишком опасные. Точно установить урон неприятеля не было никакой возможности; полагали, однако, что он потерял много людей убитыми и ранеными, не считая сотни с лишним пленных. И враги, и друзья единогласно признали это дерзкое предприятие одним из самых блестящих подвигов, совершенных какой-либо из сторон в продолжение войны, что весьма приумножило славу Гейджа как командира.

Глава XVI
(1644)

На следующий день после того, как армия Эссекса ушла восвояси и по сути распалась, король возвратился на вою главную квартиру в Боконнок, где дал своим солдатам лишь сутки на отдых. Накануне он приказал Гренвиллу идти с корнуолльской конницей и пехотой к Плимуту, соединиться с Горингом и сообща преследовать кавалерийский отряд Балфура – перейдя мост близ Селтеша, они могли бы без труда его настигнуть. Но Гренвилл потерял драгоценное время ради овладения Селтешем, из которого неприятель уже ушел, бросив одиннадцать пушек, а также известное количество вооружения и боевых припасов, каковые трофеи, как и занятие самого города, не стоили подобного промедления, в конечном счете не позволившего Гренвиллу соединиться с Горингом. Последний же ссылками на отсутствие корнуолльской пехоты пытался оправдать то, что он не вступил в бой с находившимся поблизости Балфуром, но лишь отправил вслед за ним небольшой отряд с приказом тревожить арьергард неприятеля. Во время этого слишком энергичного преследования погиб капитан Сэм Уайнмен, необыкновенно даровитый и подававший большие надежды молодой человек, сын мудрого и превосходного отца, что стало невосполнимой утратой для благородного семейства. Таким образом, Балфур, умело руководя своим отрядом, в полном порядке проделал марш в сто с лишним миль через неприятельскую территорию и, как уже говорилось выше, без сколько-нибудь значительных потерь достиг безопасного места на землях, занятых войсками Парламента.

Как только опасения и страх перед врагом исчезли, поднялся ропот: короля-де убедили предоставить неприятельской пехоте слишком выгодные условия капитуляции, хотя он мог бы заставить ее не просто положить оружие, но сдаться безоговорочно, на милость победителя, и таким образом сделать солдат и офицеров Эссекса военнопленными, что не позволило бы Парламенту так быстро набрать новую армию. Но те, сколько бы их ни было, кто брал на себя смелость сурово осуждать это решение, совершенно не представляли себе тогдашнего состояния и настроения королевской армии, отнюдь не такой сильной, как многим казалось. Каких бы успехов ни добилась она по вступлении своем в Корнуолл в начале августа, когда неприятель совершенно не ожидал появления Его Величества в такой от себя близости, почему отряд королевской кавалерии и сумел застигнуть врасплох и взять в плен в Боконноке многих известных офицеров и даже подполковника из полка самого графа Эссекса – какими бы, повторяю, ни были эти успехи в тогдашних условиях, когда враг был охвачен паникой, обстоятельства сильно изменились к началу сентября, когда подписывались упомянутые статьи, а положившая оружие неприятельская пехота (как это вскоре станет очевидным) была даже многочисленнее, чем королевская пехота в момент оставления армией Его Величества Корнуолла. Оплошность, притом вопиющую, допустила как раз противная сторона – когда ее кавалерия двинулась на прорыв. Если бы враг знал (а он едва ли мог этого не знать), что вся королевская конница, исключая гвардию, находилась тогда у него за спиной, близ Сент-Блейза, то неприятельская пехота вполне могла бы спастись вместе с кавалерией и, пожертвовав единственно лишь своими пушками, незаметно выйти из окружения и выиграть четыре или пять часов времени, ведь при тогдашнем состоянии королевской армии ее необутые и неодетые солдаты, коим пришлось бы двигаться в Девоншире и Сомерсетшире узкими тропинками, по местности, изобилующей живыми изгородями и глубокими канавами, вряд ли сумели бы нанести врагу большой урон. Вдобавок к моменту подписания статей капитуляции король отлично знал, что Миддлтон, несмотря на прежние свои неудачи, вот-вот подойдет к Тивертону, а потому не может быть никаких сомнений, что Его Величество, согласившись на весьма мягкие условия, выказал благоразумия ничуть не меньше, чем милосердия.

После этого блестящего успеха король счел нужным еще раз предложить мир и направил послание обеим Палатам Парламента, в котором изъявлял желание начать на сей счет переговоры, каковое послание было отправлено с трубачом Эссексу после его убытия в Лондон, дабы граф вручил его кому следует – однако Парламент, получив письмо короля, в продолжение трех месяцев так и не удосужился его рассмотреть. Между тем короля убедили завернуть к Плимуту (для чего не требовалось делать большой крюк), ибо все еще имелись основания рассчитывать, что корнуолльские солдаты, как бы сильно ни хотелось им поскорее заняться уборкой урожая, не покинут Его Величество. А если бы король, появившись у стен Плимута, сумел бы им овладеть (что вовсе не считалось невероятным), то он вернулся бы в Оксфорд с великим торжеством, подчинив своей власти весь Запад, ибо после падения Плимута Лайм долго не продержался бы, а король мог бы твердо рассчитывать на значительное пополнение своей армии. С другой стороны, если бы дело оказалось не столь легким и скорым, то король, не задерживаясь под Плимутом, продолжил бы свой марш – что Его Величеству вскоре и пришлось сделать, когда на ультиматум о сдаче города он получил оскорбительный ответ. Дело в том, что комендантом Плимута граф Эссекс оставил лорда Робартса, человека нрава скверного и угрюмого, страшного упрямца, который, лишь потерпев действительное поражение, смог бы поверить, что кто-либо вообще способен взять над ним верх. Убедившись, что договориться с Робартсом невозможно и что овладение городом потребует известного времени, король вернулся к прежнему своему плану и ушел от стен Плимута, поручив его блокаду сэру Ричарду Гренвилу. Человек этот был воспитан как солдат и в свое время подавал большие надежды (не вполне, впрочем, оправдавшиеся); теперь же он самоуверенно пообещал взять Плимут к Рождеству, если все его требования будут удовлетворены. Все выдвинутые им условия были в точности исполнены, однако Гренвил, не потрудившись приблизить свои квартиры к осажденному городу, первым же делом начал войну против супруги, которая, по решению Суда лорд-канцлера, вынесенному за много лет до смуты, владела собственным состоянием. Прибрав к рукам все, что было у нее, он захватил также все поместья лиц, служивших Парламенту, зато против Плимута ничего серьезного не предпринимал. Правда, стоило лишь Гренвилу и Робартсу обменяться посланиями, как между ними вспыхнула смертельная вражда; о любезности или пощаде не было теперь и речи, и попадавших в плен неприятелей каждая из сторон либо предавала мечу на месте, либо, что еще хуже, отправляла на виселицу.

Так как нам еще не раз придется упоминать сэра Ричарда Гренвилла в дальнейшем повествовании, и поскольку многим казалось, что в следующем году с ним обошлись чересчур сурово, то стоило бы, пожалуй, уже сейчас кое-что рассказать об этом человеке, а также о том, каким образом за несколько месяцев до описываемых здесь событий он поступил на службу королю. Гренвилл принадлежал к весьма древнему и славному корнуолльскому роду, который в продолжение столетий дал Англии немало людей мужественных, беззаветно преданных короне и верно ей служивших. По характеру и наклонностям он был совершенно не похож на своего старшего брата, сэра Бевила Гренвилла, достойнейшего человека, павшего смертью храбрых в битве при Лэнсдауне. Будучи младшим братом, он еще в юном возрасте отправился в Нидерланды, чтобы овладеть воинским ремеслом, в коем упражнялся под началом величайшего полководца той эпохи принца Морица, поступив в полк милорда Вера, командовавшего тогда всеми английскими волонтерами в Голландии. Там он приобрел репутацию храброго человека и отличного офицера, а также, после двух лет службы, капитанский чин. Около этого времени, в конце правления короля Якова, вспыхнула война между Англией и Испанией, и Гренвилл, теперь уже майор пехотного полка, участвовал в походе на Кале. Вскоре началась война с Францией; Гренвилл встретил ее в том же звании и на острове Ре сумел снискать особое расположение герцога Бекингема, командовавшего экспедицией, а после злосчастной эвакуации с острова был произведен в полковники – по общему мнению, вполне заслуженно.

С каждым днем герцог относился к нему все лучше, и вот, по благородству своей натуры (а был он человек необыкновенно великодушный), Бекингем решил помочь Гренвиллу составить себе состояние, для чего, пустив в ход свой вес и влияние, устроил брак Гренвилла с одной богатой вдовой, женщиной необычайной и еще не успевшей увянуть красоты. Правда, вдовья часть наследства, полученная ею по смерти мужа (младшего брата графа Саффолка), была невелика, но от родителей ей досталось крупное имение близ Плимута, вдобавок она владела немалым движимым имуществом, почему и слыла по своему богатству лучшей партией в Западной Англии. При содействии герцога сэр Ричард Гренвилл (ибо теперь он был возведен в звание рыцаря и баронета) добился руки этой дамы и таким образом приобрел обширное имение на границе своего графства, где его собственная фамилия пользовалась немалым влиянием и авторитетом. Между тем война вскоре закончилась, а сэр Ричард лишился своего могущественного покровителя и отныне мог рассчитывать лишь на состояние жены – вполне достаточное для покрытия естественных для человека его общественного положения расходов, но неспособное удовлетворить его тщеславные амбиции и к тому же, если верить молве, оказавшееся не столь большим, как он надеялся. Разочарованный в смысле материальном, сэр Ричард сделался холоден к супруге, и та, женщина властного и надменного нрава, да еще и превосходившая мужа умом, была глубоко уязвлена его оскорбительным пренебрежением и даже не пыталась как-либо расположить его к себе мягкостью. Несколько лет они прожили вместе, в неприглядных домашних ссорах; все это время Гренвилл распоряжался ее имуществом как единственный владелец, не желая выделить супруге, из ее же средств, особого содержания, и, в ее собственной усадьбе, предавался тем беспутствам, переносить которые женщинам всего тяжелее. Наконец, она нашла способ покинуть сэра Ричарда и была тепло принята в семье первого мужа, всегда относившейся к ней с большим уважением.

Поначалу отсутствие супруги нисколько не смущало Гренвила – но тут держатели перестали платить ему ренту, и он неожиданно для себя оказался совершенно лишен имущества жены, на доходы с которого жил до сих пор. Внезапно выяснилось, что еще до замужества с Гренвилом она завещала все свое состояние графу Саффолку, и теперь граф, как законный его владелец, потребовал, чтобы ренты выплачивались именно ему. Это привело к тяжбе в Суде лорд-канцлера между сэром Ричардом Гренвиллом и графом Саффолком; разбиравший дело лорд Ковентри установил, что соответствующие документы о передаче недвижимости имеют всю законную силу, а потому иск сэра Ричарда не может быть удовлетворен, ибо по закону и по праву земля принадлежит графу. Задетый за живое Гренвилл – а он не привык сдерживать свое бешеное злоречие по адресу тех, кто был ему не по нраву – пришел в такую ярость, что, после многочисленных попыток устроить личную ссору с графом, излил свою месть в совершенно гнусных и отвратительных выражениях, которые власть и правосудие в ту пору не могли оставить безнаказанными. Граф потребовал удовлетворения через Суд звездной палаты, которая приговорила Гренвилла к уплате 3000 фунтов компенсации за ущерб Саффолку и вдобавок оштрафовала его на 3000 фунтов в пользу короля (предполагавшего отдать эти деньги графу). До взыскания с него всей этой суммы сэр Ричард был заключен в тюрьму Флит – мера, которая всем тогда показалась слишком жестокой и суровой и возбудила общее сочувствие к несчастному джентльмену.

Проведя много лет в строгом заключении, сэр Ричард незадолго до начала смуты сумел бежать из тюрьмы и уехать на континент, где и оставался вплоть до созыва Парламента, принесшего столько бедствий королевству. Услыхав же о том, что многие решения, принятые некогда Судом звездной палаты, отменены, а пострадавшие особы освобождены от наказания, он возвратился в Англию и подал ходатайство о пересмотре своего дела, для чего был назначен особый комитет – но прежде чем тот успел прийти к какому-либо решению, вспыхнул мятеж в Ирландии. Среди первых частей, набранных и посланных для его подавления Парламентом (которому король, к несчастью, поручил борьбу с мятежниками), туда, благодаря своей репутации отличного офицера, был отправлен во главе сильного эскадрона и сэр Ричард Гренвилл. Он служил майором в собственном кавалерийском полку графа Лестера и пользовался немалым уважением последнего. Но еще выше его ценил Парламент – за те зверства, которые чинил он каждый день по отношению к ирландцам. Жестокость Гренвилла (а жертвами ее становились лица обоего пола, молодые и старые) была столь многоообразна – он, например, вешал немощных стариков, если те не говорили, где лежат их деньги, а он был уверен, что деньги у них есть, и даже старух, порой знатных дам, если захваченная у них добыча не вполне соответствовала его ожиданиям – что в эти истории трудно поверить, хотя мы точно знаем, что они правдивы.

После того как в Ирландии было заключено перемирие, Гренвилл объявил, что совесть не позволит ему долее там оставаться. Столь решительным протестом против перемирия он еще сильнее расположил к себе Парламент, и в начале года, после битвы при Алресфорде, сэр Уильям Уоллер (он как раз готовился к походу на запад), то ли по собственному почину, то ли прислушавшись к чьим-то рекомендациям, предложил сэру Ричарду пост командующего кавалерией в своей армии. Тот с радостью согласился, многозначительно при этом намекнув, что его влияние в Девоншире и Корнуолле могло бы принести немалую пользу Парламенту. От Парламента он получил круглую сумму на обзаведение собственным выездом (в подобных вещах Гренвилл всегда любил пышность более чем обыкновенную), а сэр Уильям, видевший в нем верного друга и опытного офицера, коего советами он желал руководиться в своих действиях, открыл ему свои замыслы, со всеми их причинами и основаниями.

Первым и главным из них был внезапный захват Безинг-хауса, каковой предполагалось произвести в сговоре с лордом Эдуардом Полетом, братом маркиза Винчестера. Полет находился тогда в Безинге и, разумеется, не вызывал у брата ни малейших подозрений. Для более удобного осуществления этого плана первым к Безинг-хаусу должен был отправиться сэр Ричард Гренвилл с отрядом кавалерии: ему предстояло все устроить и подготовить до прибытия самого Уоллера. Назначив своим кавалеристам сбор в Бегшоте, Гренвилл в тот же день выступил из Лондона, сопровождаемый единственно лишь собственной свитой. Зрелище было великолепным: запряженная шестеркой карета, огромный фургон, запряженный другой шестеркой, несколько лошадей в поводу и множество слуг. Добравшись с этим поездом до Стейна, Гренвилл свернул с дороги на Бегшот и направился прямиком в Ридинг, где стоял королевский гарнизон, а оттуда, не теряя времени, в Оксфорд, где был принят королем тем более любезно, что его появление оказалось совершенно неожиданным. Он выдал королю план внезапного захвата Безинга, после чего король через гонца немедленно сообщил все полученные сведения маркизу, который тотчас же арестовал брата и прочих заговорщиков. Те во всем сознались, подробно рассказав о своих тайных сношениях и пересылках с неприятелем. Маркиз уговорил короля ограничиться удалением своего брата из гарнизона после наказания его сообщников. Счастливое и своевременное раскрытие этого заговора позволило спасти важный укрепленный пункт (который в противном случае был бы неизбежно потерян уже через несколько дней) и не могло не вызвать прилива теплых чувств к особе самого разоблачителя. Палаты же обрушились на Гренвилла с жестокими упреками, вполне естественными после подобной измены, и приговорили его к тем карам – лишение всех прав, конфискация имущества и изъятие из амнистии – коим подвергали они обыкновенно людей, причинивших им наибольший вред или вызывавшим у них бешеный гнев. Это было единственное, чем Гренвилл пытался впоследствии оправдать собственную жестокость к попадавшим в его руки неприятелям.

Из Оксфорда он сразу же отправился на запад (даже не успев получить назначения в действовавшие там войска): ему-де, уверял Гренвилл, не терпелось помочь полковнику Дигби. После ухода армии принца Морица Дигби был оставлен для блокады Плимута и действовал весьма храбро и решительно. Гренвилл привез полковнику письмо от короля, с приказанием ввести сэра Ричарда во владение поместьем жены (находившемся на занятой войсками Дигби территории): оно подлежало секвестру, поскольку супруга Гренвилла жила тогда в Лондоне и горячо поддерживала Парламент. Полковник в точности исполнил приказ, и таким образом все это поместье – главный предмет вожделений сэра Ричарда – по прошествии многих лет вновь оказалось в его руках.