Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 78 страниц)

Со стороны короля в обсуждении церковных вопросов участвовали помимо д-ра Стюарда (одного из комиссаров), д-р Шелдон (впоследствии архиепископ Кентерберийский), д-р Лейни и д-р Ферн (впоследствии, соответственно, епископы Илийский и Честерский), д-р Поттер (впоследствии декан Вустерский) и д-р Гаммонд; со стороны Парламента помимо м-ра Александра Гендерсона (одного из комиссаров) м-р Маршал, приходский священник в Эссексе, один из виднейших проповедников своей партии и старший армейский капеллан, м-р Вайнс, священник из Уорвикшира и ученый человек (оба они были членами Собрания богословов и людьми весьма сведущими в церковных вопросах), м-р Чейнел, член совета Мертон-колледжа в Оскфорде, и еще несколько особ.

М-р Гендерсон в своем выступлении больше полагался на риторику, чем на логику. Он заявил, что перемены в церковном строе необходимы для сохранения государства, которое пребывает ныне в страшной опасности и не может быть спасено каким-либо иным способом; что сохранить прежние формы и церкви, и государства уже невозможно (и это признали в своей мудрости Парламенты обеих наций), и следует пожертвовать чем-то одним для спасения другого; что в жертву нужно принести епископальный строй, сам по себе нецелесообразный, противный религии и к тому же упраздненный во всех реформированных церквах Европы, кроме английской; что англиканские епископы со времени Реформации благоволили к папизму и упорно держались за католические порядки и обычаи, а недавно даже ввели новшества по образцу римской церкви, возмутившие протестантов Германии, Франции, Шотландии и Голландии; что их действия явились причиной войны между Англией и Шотландией, ирландского мятежа и нынешней Гражданской войны в Англии – и потому Парламент, стремясь к единству всех протестантских церквей (ибо только оно позволит уничтожить папизм), решил заменить старое и пагубное церковное устройство новым, согласным с благочестием и истинной религией, и теперь надеется, что король поддержит его в этом праведном деле, каковое непременно послужит к славе Его Величества. Далее Гендерсон сказал, что текст ответа, данного в старину одним английским королем на предложение изменить законы – “Nolumus leges Angliae mutare” [36]36
  Nolumus leges Angliae mutare (лат.) – эта фраза (Мы не желаем изменять законы Англии) полностью соответствует словам Карла I Стюарта, отказавшегося принять знаменитые «19-ти предложений» (1642), что, по мнению большинства современных специалистов, спровоцировало начало Гражданской войны. (Примеч. ред.)


[Закрыть] – заключает в себе неточность,  ибо ни один король не мог поставить себе за правило запрет на любые изменения в законах; напротив, большинство королей изменяли законы ради блага подданных, а значит, вместо “mutare” [37]37
  Здесь имеются в виду различные формы латинского глагола müto – изменять и изменяться соответственно. (Примеч. ред.)


[Закрыть] здесь должно стоять “mutari”; смысл же всего этого высказывания таков: «Мы будем изменять законы всякий раз, когда это необходимо, но не позволим, чтобы их в дерзкой своей самонадеянности изменяли другие лица без нашего согласия». Впрочем, заверил Гендерсон, они его единомышленники не собираются дерзко принуждать короля к преобразованию церковного строя, но лишь надеются, что он сделает это добровольно, во благо обоих своих королевств. В заключение Гендерсон выразил желание узнать, почему Его Величество не хочет поступить по совету своего Парламента и упразднить епископальную систему в Англии – ведь, дав согласие на ее отмену в Шотландии, он тем самым показал, что не считает эту форму управления церковью абсолютно необходимой для существования христианской религии.

Отвечая Гендерсону, д-р Стюард сказал, что хотя, по его убеждению, доказать незаконный и антихристианский характер церковного строя, установленного в Англии в момент принятия христианства, непрерывно с тех пор существовавшего и весьма способствовавшего расцвету христианской веры, совершенно невозможно, однако он ожидал, что люди, вознамерившиеся этот строй уничтожить и желающие склонить к этому шагу короля, попытаются доказать, что епископальная система незаконна п порочна по самой своей сути. Между тем м-р Гендерсон, продолжал Стюард, благоразумно воздержался от такого рода доводов (хотя в своих публичных проповедях и печатных трудах сторонники Парламента без всякого стеснения именуют епископат «антихристианским»), а говорил лишь о дурных следствиях его существования и о великом благе, имеющем воспоследовать по его упразднении (о каковом благе мы бессильны судить хотя бы потому, что нам пока не известно, чем именно Парламент хочет заменить прежний церковный строй); а поскольку важнейшим аргументом в пользу предлагаемого ныне грандиозного преобразования служит достижение единства с иноземными протестантскими церквами, то он, Стюард, желал бы узнать, порядкам какой именно церкви Парламент намерен подражать, ибо он ясно видит, что изложенное в новом Руководстве по богослужению совершенно не похоже на то, что мы находим в существующих ныне реформированных церквях. Он не возьмет на себя смелость о них судить, однако  ему достоверно известно, что ученейшие их представители сетуют на несовершенство проведенной в их странах Реформации – и как раз по причине упразднения епископата – зато к англиканской церкви, его сохранившей, они относятся с неизменным уважением. Затем Стюард остановился на происхождении института епископата и привел аргументы, обыкновенно используемые учеными людьми в доказательство того, что без епископов невозможно ни посвящение в сан, ни, следовательно, совершение таинств и отправление культа. О санкции короля на отмену епископальной системы в Шотландии, заключил свою речь Стюард, он здесь рассуждать не намерен; что же до Англии,то коронационная присяга, прямо обязывающая короля защищать права церкви, сама по себе сделала бы его согласие с предложениями Парламента незаконными и противными совести.

На обсуждение подобных предметов богословы употребили весь этот день и большую часть следующего, однако уполномоченные короля так и не смогли получить от парламентских комиссаров письменного ответа на вопрос, действительно ли они считают незаконной систему управления церковью посредством епископов.

Когда первые три дня были близки к завершению, и шотландские комиссары недовольно заметили, что стороны так и не достигли согласия, канцлер Шотландии разразился долгой и гневной речью. Он назвал епископов единственными виновниками смуты в Шотландии и Англии, вспомнил попытку архиепископа Кентерберийского ввести в Шотландии англиканскую литургию и каноны и посетовал на то, что аргументы богословов, неопровержимо доказывающие, что институт епископата отнюдь не восходит к Писанию, а следовательно, может быть законным образом упразднен Парламентом, не действуют на комиссаров короля, из чего он вынужден сделать вывод, что они вовсе не желают мира. Закончил свое выступление Лоуден еще более грубыми и дерзкими словами.

Канцлер Казначейства не без некоторого раздражения ответил, что он не удивляется тому, что их светлости, успевшие за несколько лет привыкнуть к подобным речам и готовые считать разумными доказательствами любые самоуверенные утверждения, одобряют предложенные Парламентом изменения, однако ему кажется чрезвычайно странным, что они могли вообразить, будто другие люди, никогда прежде о таких новшествах не слыхавшие и за столь малое время не уразумевшие, что же на самом деле имеет в виду противоположная сторона, согласятся отречься от веры и культа, в которых воспитывались они с самой колыбели, и к которым опыт и размышление научили их относиться с глубоким уважением – отречься только потому, что эту веру и этот культ кто-то яростно поносит три дня подряд. Бедствия же, о которых говорил Лоуден, проистекают из неистового желания уничтожить епископальную систему, а не из чрезмерного рвения в ее защите, и если архиепископ Кентерберийский слишком рьяно добивался осуществления того, что считал истинной Реформацией, то он уже дорого за это заплатил. Канцлер Казначейства заверил их светлости, что комиссары короля полны искреннего стремления к миру и надеются на успех переговоров, но даже если исход дела окажется иным, они по-прежнему будут думать, что парламентские уполномоченные явились в Аксбридж с намерениями столь же благими, и лишь прямые инструкции тех, кто их сюда послал, не позволили им согласиться с условиями, которые в глубине души они считают разумными.

В эти дни произошел один забавный случай. Перед началом или по завершении совещаний участники переговоров часто собирались у камина (стояли страшные холода) и беседовали на разные темы. Как-то раз кто-то из уполномоченных короля тихо спросил у одного из своих добрых приятелей из числа парламентских комиссаров, почему в их Руководстве по богослужению ничего не говорится о Символе веры и о Десяти заповедях, а Господня молитва упоминается лишь однажды. Граф же Пемброк, нечаянно услышавший их разговор, с обыкновенной своей горячностью громко выпалил, что это и в самом деле досадно, что вопрос о символе и заповедях обсуждался в Палате общин много часов подряд, и что решение не включать их в новый служебник было принято большинством в восемь или девять голосов. Узнав, что английский Парламент способен поставить на голосование и отклонить Десять заповедей, многие улыбнулись.

Затем настал черед вопроса о милиции, командование коей вестминстерские комиссары категорически потребовали передать Парламенту. Когда же уполномоченные короля (а с ними находились выдающиеся юристы Лейн, Гардинер, Бриджмен и Палмер) ясно показали, что по закону власть над милицией принадлежит Его Величеству, другая сторона не придумала ничего лучше, как сослаться на соответствующее решение Парламента и заявить, что начальство над милицией, а также над всеми крепостями и кораблями есть единственная гарантия безопасности Палат – словно не понимая, что точно такой же довод мог бы привести и король.

После чего стороны перешли к ирландским делам, и парламентские комиссары, убежденные, что в этом вопросе уполномоченным короля нечего будет ответить на их обвинения, нарисовали следующую картину событий. Король, заявили они, добровольно поручил ведение войны в Ирландии Палатам, дабы те собрали необходимые для нее средства, но обнаружив, что подобное налоговое бремя окажется для Англии невыносимым, утвердил парламентский акт, который, в видах поощрения частных лиц к участию в ирландском займе и для обеспечения в будущем их интересов, предусматривал конфискацию земель бунтовщиков после подавления восстания. Это позволило получить значительные суммы для ведения войны; Господь же благословил протестантские войска успехом, и к настоящему времени они бы, вероятно, уже добились полной победы – если бы король, нарушив свое обещание и утвержденный им парламентский акт, не заключил с гнусными мятежниками перемирия, когда они уже не могли продолжать войну, и не отозвал полки из Ирландии, чтобы использовать их в борьбе против Парламента в Англии, чем поставил ирландских протестантов перед угрозой совершенного истребления. Парламентские уполномоченные не преминули повторить клеветнические измышления, посредством коих Палаты уже давно пытались внушить народу, будто король благоволит к папистам и потворствует их мятежу; после чего потребовали, чтобы Его Величество немедленно объявил перемирие утратившим силу и со всей решительностью возобновил войну в Ирландии.

Королевские комиссары подготовили письменный ответ на все эти обвинения, а вручивший его канцлер Казначейства выступил с чрезвычайно убедительной речью, приведшей другую сторону в сильное замешательство. Он напомнил участникам переговоров, что часть войск, набранных властью Его Величества для подавления ирландского мятежа, по воле Парламента сражалась против короля при Эджхилле; что Палаты перестали посылать в Ирландию вооружение, деньги и амуницию, но использовали их для борьбы с королем в Англии, так что Тайный совет в Дублине именно по вине Парламента оказался неспособен продолжать войну против объединенных сил мятежников; что Палаты отвергли все предложения Его Величества о мире, а 100 000 фунтов, предназначенных для войск в Ирландии, отправили шотландцам, которые готовились к вторжению в Англию; что до этого момента король строго соблюдал утвержденный им парламентский акт, но когда, после всех описанных выше событий, ему наконец стало ясно, что Палаты помышляют не о подавлении ирландского мятежа, но единственно лишь о войне с ним, он счел, что Бог и люди оправдают его, если, желая защититься от насилия Палат, он заключит перемирие в Ирландии и отзовет несколько полков в Англию – каковое перемирие и спасло от полного разгрома ирландских протестантов, помочь которым король уже не мог, а Парламент не хотел.

Непростительные действия Парламента, продолжал канцлер Казначейства, вынудили Его Величество заключить перемирие, однако на мир с ирландскими мятежниками он никогда не пойдет, доказательством чему служит то обстоятельство, что король гневно и решительно отверг их предложения, как несовместимые с безопасностью его протестантских подданных.Тем не менее он уполномочил своего лорд-лейтенанта продлить перемирие в надежде, что либо сами мятежники образумятся и станут сговорчивее, либо же благой мир в Англии, к коему, как он уповает, приведут настоящие переговоры, позволит ему впоследствии покарать ирландцев за их гнусный мятеж. Но если Парламент, заключил канцлер Казначейства, твердо пообещает отправить в Ирландию деньги и солдат и повести войну с мятежниками самым решительным образом, то король готов будет прекратить перемирие без формального объявления его условий недействительными.

Парламентские уполномоченные, до крайности смущенные и раздосадованные, ответили, что им прискорбно видеть, до какой степени дошло благоволение к мятежникам, чьи представители допускаются ныне к особе Его Величества, и пожелали узнать, почему король не хочет объявить недействительным перемирие, столь явно противоречащее букве парламентского акта. Ответ сей, изложенный в письменной форме, они сопроводили пространными разглагольствованиями о зверствах и жестокостях, учиненных в Ирландии с начала мятежа, вынудив королевских комиссаров не без некоторой язвительности заметить, что им самим очень хотелось бы, чтобы король был в состоянии покарать мятежников с должной суровостью, но поскольку такой возможности у него сейчас нет, то ему не остается ничего другого, как снисходить до переговоров с ними.

Первые десять дней переговоров так ни к чему и не привели, ибо хотя комиссары короля изъявляли готовность пойти на известные уступки в вопросе о полномочиях и обязанностях епископов, другая сторона по-прежнему домогалась полного уничтожения епископата.

Но тут в Аксбридж пришло известие, что сэр Льюис Дайвс, командовавший небольшим королевским гарнизоном в Шерборне, действуя сообща с комендантом Портленд-касла, внезапным ночным ударом захватил морской порт Уэймут. Обрадованные комиссары Его Величества надеялись, что эта новость поможет склонить противоположную сторону к справедливому миру – вскоре, однако, они узнали о куда более серьезной неудаче, постигшей королевские войска и способной еще сильнее поднять дух парламентских комиссаров. Полковник Ленгхорн и Миттон, усердно служившие Палатам в Шропшире и Северном Уэльсе, вошли в тайные сношения с некоторыми жителями Шрузбери и солдатами тамошнего гарнизона, после чего неожиданной ночной атакой овладели городом и замком. Комендант Шрузбери сэр Майкл Эрнли, истощенный чахоткой и уже находившийся при смерти (что не помешало этому доблестному джентльмену и опытному офицеру выказать обычную свою бдительность), как только поднялась тревога, вскочил с постели в чем был; он отказался от пощады и пал в бою. Потеря Шрузбери, лишившая Оксфорд прямого сообщения с Честером и поставившая под угрозу Северный Уэльс, Герифорд и Вустер, стала тяжелым ударом для короля и весьма ободрила парламентских комиссаров в Аксбридже.

С Уэймутским делом было связано еще одно обстоятельство, доставившее впоследствии немало хлопот парламентским комиссарам. На марше из Шерборна в Уэймут сэр Льюис Дайвс перехватил несколько писем, отправленных из Сомерсетшира Парламенту, и среди них -письмо Джона Пайна, состоятельного сомерсетширского джентльмена, к полковнику Эдуарду Попему, служившему тогда в парламентском флоте и близкому к партии индепендентов. В письме содержались злобные выпады против графа Эссекса и прочих сторонников мира, а также оскорбительные выражения по адресу самого короля. Сэр Льюис переслал его в Оксфорд одному из государственных секретарей, а тот – в Аксбридж парламентским комиссарам, после чего один из них, маркиз Гертфорд, отправил его копию графу Эссексу.

В частных беседах комиссаров обеих сторон по поводу этого письма (а некоторые из них по-прежнему общались между собой с большой откровенностью) выяснилось, что в Парламенте царят жестокие раздоры; что многие его члены хотят мира без каких-либо перемен в форме правления, но при условии освобождения их самих от ответственности за уже содеянное; что шотландцы будут настаивать на полной реформе церкви, но в остальном готовы уступить королю – однако есть и другая (весьма влиятельная в армии) партия, которая никогда не пойдет на мир, ибо твердо решила изменить не только церковный, но и государственный строй Англии. Из этих разговоров можно было также сделать вывод, что сами парламентские комиссары друг другу не доверяют, а сэр Генри Вен, Сент-Джон и Придо по сути шпионят за остальными, и хотя большинство комиссаров искренне хочет мира и готово принять его на любых условиях, никто из них не осмеливается открыто выражать свое несогласие даже с самыми непомерными требованиями Палат. Кроме того, имелись веские основания ожидать, что если даже король уступит в трех вопросах, которые уже стали предметами обсуждения на переговорах (религия, милиция, Ирландия), то Парламент, о чем свидетельствовали полученные комиссарами инструкции, все равно нисколько не смягчит другие свои требованиям именно: исключение из амнистии и предание суду самых преданных приверженцев короля в Англии, Шотландии и Ирландии и возмещение военных расходов за счет имущества прочих его сторонников, или так называемых «делинквентов». Эти требования Парламент держал в резерве на тот (маловероятный) случай, если король примет его предложения по первым трем пунктам.

Однажды вечером граф Пемброк явился к канцлеру Казначейства и беседовал с ним несколько часов, пытаясь убедить канцлера согласиться со всеми требованиями Палат. В Парламенте, сказал граф, заправляет ныне кучка мошенников и негодяев, каких свет не видывал, и если настоящие переговоры будут прерваны, то они устранят графа Эссекса с поста главнокомандующего и создадут такую армию, которая заставит короля и Парламент принять все их требования, после чего Англия превратится в республику. Если так, возразил канцлер Казначейства, то не пора ли лордам, которые пострадают из-за этих перемен не меньше, чем король, насторожиться? Граф не стал спорить и признался, что лорды ясно понимают, какую беду навлекли они на себя прежними своим действиями, и теперь искренне в них раскаиваются; однако, добавил он, если король согласится принять условия Парламента, пусть даже совершенно неразумные,то его уступки разрушат замыслы других порочных людей, граф Эссекс останется на своем посту, и уже вскоре по заключении мира лорды, твердо поддержав короля, возвратят ему все, от чего он теперь откажется, изгонят из Англии порочных людей и сделают Его Величество более могущественным, чем когда-либо прежде. Какими бы сумасбродными ни казались нам подобные речи ныне, по существу это было то самое, к чему комиссаров короля всерьез склоняли наиболее рассудительные из товарищей Пемброка; отсюда видно, насколько они тогда пали духом и утратили способность здраво мыслить.

Граф Нортумберленд, человек невероятно гордый, не мог, разумеется, желать уничтожения монархии и унижения знати, но, встретив в свое время холодный прием в Оксфорде и едва избегнув затем гнева Палат, он решил больше никогда не зависеть от короля и не раздражать Парламент.

Графы Пемброк и Солсбери не имели никакого влияния в Парламенте и стране, а потому их личные мнения и симпатии ничего не значили; к тому же их страх перед смутьянами был сильнее ненависти к ним, и они бы предпочли гибель короля и его потомства потере ими самими, соответственно, Уилтона и Хетфилда, заботу о сохранении каковых поместий графы считали верхом благоразумия.

Граф Денби, человек гораздо более даровитый, чем названные выше особы, с большей ясностью видел преступные замыслы партии, находившейся тогда у власти; однако тщеславная гордыня и сознание неблагодарности, которую выказал он по отношению к королю, не позволяли ему покинуть тех, с кем он так долго действовал заодно. Вдобавок, считая положение Его Величества совершенно безнадежным, Денби был уверен, что короля вынудят в конце концов принять условия еще худшие, нежели те, какие предлагали ему в Аксбридже. Подолгу беседуя с одним из королевским комиссаров, давним своим другом, Денби с сердечным сокрушением говорил о своей измене и заявлял, что охотно искупил бы прежние свои грехи и даже пожертвовал бы собственной жизнью, если бы только мог подобным поступком спасти короля – но поскольку это уже невозможно, отныне ему не остается ничего другого, как заботиться о собственной безопасности.

Комиссары, представлявшие Палату общин (кроме Вена, Сент-Джона и Придо) искренне желали мира, но, не доверяя друг другу, опасались открыто высказывать свои мысли и позволяли себе откровенность лишь в беседах со своими старыми приятелями из числа уполномоченных короля. К тому же недавние дебаты в Парламенте по поводу ордонанса о самоотречении, когда многие из тех, кто с самого начала смуты поддерживал графа Эссекса и выступал против его врагов, вдруг переменили фронт, привели сторонников мира в уныние и замешательство, и на их твердость уже нельзя было рассчитывать.

Голлис, откровеннее других выражавший свое возмущение действиями индепендентов и поддерживавший пресвитериан только потому, что с их помощью он надеялся остановить этих последних, предвидел, что многие из тех, кто теперь решительно выступает с ним заодно, в конце концов покинет его единственно по недостатку мужества (которого самому Голлису было не занимать). Для Уайтлока, чьи поместья находились на территории, занятой войсками Парламента, сама мысль о разорении была невыносима, и хотя в беседах с друзьями из числа королевских комиссаров он открыто выражал свою ненависть к господствовавшей в Парламенте партии, выступить против нее он не осмеливался. Перпойнт и Крю, отличавшиеся прежде умеренностью взглядов и всегдашним стремлением к миру, теперь ожесточились и на всех совещаниях в Аксбридже категорически требовали, чтобы король принял условия Парламента.

Некоторые из парламентских комиссаров, ясно понимая, что другая сторона никогда не согласится на условия, явным образом несовместимые с честью, совестью и безопасностью короля, все же пришли к выводу, что Его Величеству следует пойти на известные уступки в вопросе о милиции – хотя бы для того, чтобы продлить переговоры. Королевские комиссары, рассчитывая, со своей стороны, что таким образом удастся вызвать новые разногласия в Парламенте, отсрочить задуманную им реформу армии и дать Его Величеству еще немного времени для подготовки к предстоящей кампании, убедили короля позволить им сделать в Аксбридже следующее предложение: на семь или восемь лет начальство над милицией перейдет к комитету, половину которого назначает король, а другую – Парламент; по истечении же этого срока, когда взаимное недоверие исчезнет, власть над милицией вновь получит король. Но их усилия оказались тщетными, ибо Парламент не пожелал продлить переговоры даже на один день, а его комиссары в конце концов отвергли последнее предложение Его Величества о милиции. Переговоры таким образом завершились полным провалом (в чем каждая из сторон не преминула обвинить другую); уполномоченные Его Величества возвратились в Оксфорд, где король весьма любезно их принял и поблагодарил за труды.

Нынешнее свое положение король считал чрезвычайно тяжелым (Шрузбери был потерян, захваченный внезапной атакой Уэймут – отбит неприятелем) и, не желая, чтобы в случае неудачного исхода кампании он и принц Уэльский вместе попали в руки Парламенту, все чаще возвращался к прежним своим мыслям о необходимости расстаться с сыном. За себя лично король не опасался: ему и в голову не приходило, что враги, захватив его в плен, могут покуситься на его жизнь – от столь нечестивого деяния, полагал король, их удержал бы, разумеется, не голос совести, но собственный интерес, ведь со смертью монарха Парламент по закону оказался бы распущенным и заправлявшая в нем партия потеряла бы свою власть.

По этим причинам король решил ускорить отъезд сына в Бристоль. Он не собирался ставить принца во главе Западной армии (тогда еще не существовавшей); равным образом, хотя Горинг с сильным отрядом кавалерии был отправлен в Гемпшир для защиты западных графств от возможного вторжения Уоллера, король вовсе не желал, чтобы этот человек находился при особе Его Высочества (впрочем, у самого Горинга, мечтавшего выйти из подчинения принцу Руперту, были на сей счет собственные планы, о которых король не догадывался). Чтобы превратить Бристоль в безопасное местопребывание Его Высочества и подготовить для него дом, туда заблаговременно послали лорда Гоптона; командующим маленькой армией принца (полк пехоты и полк кавалерии) назначили лорда Кейпла, которому еще предстояло ее набрать, притом исключительно за счет собственного кредита и влияния: король из-за крайнего безденежья в Оксфорде ничем ему помочь не мог.

Незадолго до этого произошло одно событие, увидев в котором доброе предзнаменование, многие примирились с планом отъезда принца на Запад. Когда король после победы над графом Эссексом в Корнуолле возвращался через Сомерсетшир, ему подали петицию от имени джентри, духовенства, фригольдеров и прочих протестантских подданных Его Величества в графстве Сомерсет, просивших дозволить им обратиться к Парламенту с петицией о мирных переговорах, а также разрешить им присоединиться к Его Величеству на марше, дабы, двигаясь в авангарде его армии, они могли вручить свою петицию и, если на нее не будет дан справедливый ответ, помочь Его Величеству добиться мира вооруженной рукой, коль скоро других средств больше не останется. За этим планом, плохо продуманным и едва ли осуществимым, стояли, однако, лица, беззаветно преданные королю, и Его Величество, надеясь таким образом побудить к выступлению все это многолюдное графство и пополнить в нем свою пехоту, милостиво удовлетворил их просьбу. Впрочем, слишком быстрый марш армии короля через Сомерсетшир не позволил тогда привести в исполнение этот замысел (впоследствии обернувшийся большими затруднениями и неприятностями).

При первых же известиях о скором переезде принца на запад в Оксфорд явились уполномоченные от тамошнего джентри и сообщили королю, что четыре западных графства (Дорсетшир, Сомерсетшир, Девоншир и Корнуолл) решили объединиться в ассоциацию и представить Парламенту совместную петицию о мире, каковая петиция, подписанная множеством людей, в том числе тысячами фригольдеров, достаточно состоятельных, чтобы отправиться с ней в Лондон, непременно произведет сильнейшее впечатление на Парламент; и что всякий, кто откажется ее поддержать, будет признан в своем графстве врагом мира и трактован соответственно. Кроме того, джентльмены просили короля назначить принца командующим войсками Ассоциации.

Хотя план этот казался столь же неосуществимым, как и вышеописанный, король не счел возможным ответить отказом, ведь его составили и страстно защищали, среди прочих,такие люди, как сэр Джон Стоуэлл, богатейший джентльмен на западе, с самого начала войны храбро сражавшийся, вместе с двумя сыновьями, за дело Его Величества, а также м-р Фаунтейн, выдающийся юрист, помогавший сэру Джону разумными советами. Они уверяли, что их замысел, поддержанный множеством джентльменов, фермеров и фригольдеров, обязательно принесет успех.

По этим причинам принц Уэльский был назначен командующим войсками Ассоциации, а сверх того – главнокомандующим всеми силами короля на западе.

Уныние и печаль, владевшие тогда оксфордским двором и всеми сторонниками Его Величества, не превратились в совершенное отчаяние лишь потому, что Парламент раздирали в тот момент жестокие несогласия, не позволившие Палатам быстро воспользоваться преимуществами своего положения. Тотчас по возвращении комиссаров из Аксбриджа партия индепендентов решительно потребовала немедленно принять ордонанс о самоотречении, дабы преобразовать армию, удалив из нее старых офицеров, и ускорить подготовку к предстоящей кампании, которая, если надлежащая реформа будет проведена вовремя, наверняка окажется последней и завершится полной победой Парламента. Пресвитериане же доказывали, что приниматься за столь серьезную реформу перед самым открытием кампании (шел уже март месяц) чрезвычайно рискованно, и что именно по этой причине ее следует отложить.

Прения по этому вопросу, сопровождавшиеся жаркими спорами и часто переходившие в злобные личные выпады, продолжались в Палате общин много дней подряд; вождями пресвитериан, яростнее других возражавшими против ордонанса, были Голлис, Степлтон, Глин, Уоллер и Лонг; индепендентами же руководили Натаниэль Финнз, Вен, Кромвель, Гезлриг и Мартин. В Палате пэров к индепендентам принадлежал один только лорд Сэй, все прочие, как можно было подумать, поддерживали графа Эссекса, а потому прохождение ордонанса через Верхнюю палату (в маловероятном случае принятия его общинами, где пресвитериане твердо рассчитывали на свое численное преимущество) казалось совершенно невозможным.

Однако в самый разгар дебатов Сент-Джон, Перпойнт, Уайтлок и Крю, прежде считавшиеся сторонниками Эссекса, неожиданно высказались за принятие ордонанса – как якобы единственную возможность положить конец раздорам и одолеть общего врага. Они сослались на то, что отклонение ордонанса вызовет всеобщее недовольство; щедро осыпали похвалами графа Эссекса, чьи авторитет, мужество и полководческий талант только и позволили, по их словам, создать армию и успешно вести войну; заявили, что, предлагая теперь голосовать за ордонанс, они жертвуют личными склонностями и симпатиями ради единства и мира – после чего, воспользовавшись растерянностью изумленных таким поворотом коммонеров и пустив в ход другие хитрости и уловки, добились своей цели: Ордонанс о самоотречении прошел через Палату общин и был передан в Верхнюю палату.

Между тем шотландская армия после битвы под Йорком двинулась на север, овладела Ньюкаслом (совершенно не готовый к осаде и обороняемый единственно лишь горожанами, он сдался после весьма упорного сопротивления) и теперь не имела перед собой в северных графствах противника. Однако английский Парламент, еще не зная, как покажет себя в деле его собственная, устроенная по новому образцу армия, не спешил отпускать шотландцев домой.