Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 78 страниц)

Я не могу не сказать здесь несколько слов о дубинщиках, которые начали во множестве появляться в разных частях Сомерсетшира около того времени, когда принц, переезжавший из Бата в Барнстейпл, был на пути к Бриджуотеру. 2 июня Его Высочество ночевал в Уэллсе. Там ему была вручена петиция, составленная в Маршалс-Элмсе, где собралось от пяти до шести тысяч человек, в большинстве своем вооруженных. Подателям петиции велено было явиться за ответом на следующий день в Бриджуотер. Хотя в качестве причин недовольства открыто заявлялись грабежи, притеснения и бесчинства, совершаемые кавалеристами Горинга, было очевидно, что выступление дубинщиков поддерживают многие джентльмены графства: иные из них видели в нем удобное средство к исправлению нравов в армии; другие же надеялись, что оно принесет пользу королю и разрастется до размеров ассоциации «всех и каждого» (какой она и мыслилась поначалу). А потому в сходках дубинщиков деятельно участвовали некоторые из ближайших единомышленников сэра Джона Стоуэлла, а сам он упорно хлопотал о милостивом ответе на их петицию – чего добивались также и другие особы, включая священников, имевших репутацию людей честных и всецело преданных королю. Принц выразил искреннее сочувствие составителям петиции, страдавшим из-за своевольства солдат, и пообещал сделать все, чтобы навести в армии порядок (с каковой целью он написал немало строгих писем лорду Горингу). При этом, однако, Его Высочество указал дубинщикам, что их беззаконные сходбища и самоуправные деяния грозят обернуться пагубными последствиями, ибо хотя многие из них имеют благие намерения, в их среду могут проникнуть подосланные мятежниками люди, которые, вначале склонив их к своего рода нейтралитету и внушив им равнодушие к делу короля, затем – чрезвычайно быстро и вопреки их собственным добрым помышлениям – окажутся способны использовать их против короля. По этим причинам принц строго запретил дубинщикам впредь собираться подобным манером – разве что они завербуются в полки королевской армии и выберут себе командиров из числа местных джентльменов (коим Его Высочество изъявил полную готовность выдать соответствующие офицерские патенты).

Казалось, этот ответ удовлетворил тех, кто представлял петиционеров; затем, однако, некоторые джентльмены убедили их не подчиняться решению принца, так что дубинщики продолжали собираться толпами, а многие младшие офицеры покидали свои части и присоединялись к ним, еще сильнее разжигая их недовольство. Принц же, отправляясь в Барнстейпл, предупредил Го-ринга, что своевольства этих людей могут иметь самые опасные последствия, и потому настойчиво посоветовал генералу, с одной стороны, искоренить и пресечь возмутительные бесчинства армии, восстановив в ней строгую дисциплину и сурово покарав злостных нарушителей закона, а с другой – как можно скорее наказать дубинщиков и не допускать впредь их сборищ, которые в противном случае превратятся для него со временем в угрозу ничуть не меньшую, чем любые отряды мятежников. Но – для того ли, чтобы дать почувствовать собственное могущество, а также снискать популярность покровительством тому, чего не одобрял принц, или же в искреннем убеждении, что ему удастся использовать дубинщиков в собственных интересах и уговорить их присоединиться к его армии – Горинг относился к ним со всевозможной снисходительностью и не позволил употребить против них силу. В итоге сами дубинщики усилились настолько, что сумели затруднить доставку провианта в армию и гарнизоны; когда же, с появлением на Западе сэра Томаса Ферфакса, Горинг отступил от Таунтона, они перебили множество его солдат, причинив ему больше вреда, чем все войска мятежников.

Прибыв в Барнстейпл, принц благодаря слухам, а также торжествам в честь победы, устроенным в тех краях мятежниками, узнал о роковой битве при Незби, хотя никаких обстоятельных известий или сообщений на сей счет из Оксфорда или от заслуживающих доверия особ он не получал, почему и оставалась слабая надежда, что новость эта неверна или по крайней мере верна не настолько, как это утверждали враги Его Величества. Тем не менее принц должен был готовиться к худшему и еще усерднее приводить западные графства в такое состояние, чтобы они могли возместить ущерб, нанесенный королю в других местах, чего можно было добиться, лишь положив конец злобным раздорам и взаимным подозрениям отдельных лиц и объединив всех, кто объявлял себя сторонником короля и искренне желал успеха его делу – коему создавала серьезные препятствия и даже грозила полным крахом безмерная гордыня неисправимых смутьянов. Вопреки упомянутым выше распоряжениям девонширских комиссаров, касавшимся распределения взимаемых с графства военных налогов и предусматривавшим, что блокирующие Плимут войска должны получать столько, сколько сам же сэр Ричард Гренвилл счел в свое время достаточным для их содержания, он продолжал забирать себе все эти поступления целиком, как будто по-прежнему имел под своим началом 6000 пехотинцев и 1200 кавалеристов. На иной порядок расходования этих средств или на сокращение собственной доли Гренвилл не соглашался, ибо, твердил он, для уплаты его солдатам под Таунтоном никаких сумм отпущено не было, и теперь у них ничего не остается. Возражая Гренвиллу, комиссары указывали, что его солдаты составляют ныне часть единой армии и содержатся так же, как и их товарищи по оружию; что со времени своего появления под Таунтоном никаких денег от него, Гренвилла, они не получали, но жили, как и вся армия, вольным постоем; что еженедельная выплата жалованья только его солдатам повлечет за собой дурные последствия и вызовет мятеж, ведь ни на западе, ни в других частях Англии королевские войска жалованья не получают; что если Гренвилл примет в расчет общее положение дел, то он не сможет не признать разумным такой порядок распределения средств, ибо нельзя ожидать, что жители какого-либо графства согласятся расходовать причитающиеся с них суммы военного налога на оплату войск в других графствах – в то самое время, когда их собственные гарнизоны, призванные защищать родное им графство, уже находятся по причине безденежья на грани бунта или распада. Но если Гренвилл, продолжали комиссары, полагает, что штаты его частей можно сократить или обеспечить их снабжение каким-то иным способом, то они не станут возражать, если образовавшимися излишками он будет распоряжаться по собственному усмотрению. Ни на один из этих доводов Гренвилл не ответил, но решительно объявил, что из ассигнованных ему прежде сумм он ничего не отдаст – хотя комиссары могли взять их теперь себе с точно таким же правом, с каким ранее отпускали их сэру Ричарду, и хотя средства эти были выделены на содержание более крупной армии и с тем непременным условием, что Гренвилл (собственноручно подписавший соответствующее обязательство) возьмет Плимут еще до Рождества.

Когда о переговорах с Гренвиллом доложили принцу, он почел за нужное одобрить и утвердить предложения комиссаров, как единственно возможный способ обеспечить снабжение западных гарнизонов; однако формальное решение по этому делу Его Высочество отложил до своего прибытия в Барнстейпл, куда намеревался в самом скором времени отправиться. Он также велел явиться к нему в Барнстейпл комиссарам Девоншира и Корнуолла, что они (вместе с сэром Джоном Беркли и сэром Ричардом Гренвиллом) и сделали спустя несколько дней после его приезда в этот город.

Девонширские комиссары настойчиво потребовали, во-первых, утвердить предложенный ранее порядок взимания и распределения военных налогов и, во-вторых, ограничить безмерную власть сэра Ричарда Гренвилла, который собирал с местных жителей столько денег, сколько хотел, и сажал под стражу всех, кого хотел. С гневными жалобами на творимые Гренвиллом дикие беззакония и жестокости выступили, от имени своего графства, и корнуолльские комиссары. Многих честных и состоятельных людей, а также всех констеблей восточной части графства он заключил в лидфордскую тюрьму в Девоншире – не за какие-либо преступления, но чтобы принудить их к уплате выкупа за свое освобождение.

Войска Гренвилла совершали столь чудовищные насилия, что комиссарам пришлось даже выступить против него судебным порядком, постановив, что если сэр Ричард опять пошлет в Корнуолл своих солдат и те вновь начнут бесчинствовать, то обыватели будут вправе подняться против них с оружием в руках и изгнать их за пределы графства. Эта декларация, подписанная всеми комиссарами из числа самых преданных и ревностных сторонников короля, означала по сути не что иное, как объявление войны Гренвиллу, и уполномоченные от Корнуолла, представив ее принцу, указали в свое оправдание, что это была вынужденная мера, ибо только так можно было успокоить народ, который бы в противном случае немедленно восстал и вырезал солдат Гренвилла всех до единого. А потому всякий, кто пожелал бы судить о происходящем на основании того, что он мог услышать от комиссаров Девоншира и Корнуолла, непременно пришел бы к заключению, что сэр Ричард Гренвилл вызывает в обоих графствах глубочайшую и вполне заслуженную ненависть. В самом деле, он, вне всякого сомнения, вел себя чрезвычайно высокомерно и деспотически по отношению к комиссарам, однако строгая дисциплина, которую установил сэр Ричард в своих войсках под Плимутом, где солдатам не дозволялось своевольничать и причинять малейший ущерб обывателям (чего, если учесть отпускавшиеся ему крупные суммы, а также немногочисленность его войска, было не так уж трудно добиться) снискала ему уважение местных жителей, так долго страдавших от бесчинств армии принца Морица, а народная молва разнесла добрую славу Гренвилла еще дальше.

Уже сказанного выше более чем достаточно, чтобы ясно себе представить нрав и характер этого джентльмена, однако течение настоящего повествования делает для нас абсолютно необходимым упоминание многих других обстоятельств, которые едва ли не всюду доставляли принцу массу тревог, совершенно расстраивая весь ход дел в Девоншире и Корнуолле, а следственно, и на всем западе. Одно из таких происшествий вызвало особенно шумные толки. Вскоре после того, как Гренвилл (по причине ранения м-ра Дигби) был назначен командовать войсками под Плимутом, некто Брабант, юрист по профессии, который жил в тех краях и всегда честно исполнял свой долг по отношению к королю (и который вел некогда против сэра Ричарда важное дело в Звездной палате, защищая интересы его супруги и графа Саффолка), отлично, по-видимому, зная, что за человек Гренвилл, решил больше не рисковать, оставаясь на подчиненной его власти территории, и потому задумал перебраться в места более безопасные. В охотничьей шапке и под чужим именем Брабант пустился в путь, но был схвачен поджидавшими его в засаде людьми сэра Ричарда, доставлен к нему и по его приказу, без всякого военного трибунала, немедленно повешен – как переодетый шпион. История эта казалась столь дикой и невероятной, что один из членов Совета спросил Гренвилла, верна ли она, и тот невозмутимо ответил, что он действительно повесил Брабанта как изменника и врага короля, а еще схватил его брата, которого также мог бы повесить, но позволил обменять. Ему известно, продолжал Гренвилл, что в округе толкуют, будто он повесил Брабанта из мести, ибо тот вел некогда против него судебное дело, однако истинная причина была другая; хотя, с усмешкой добавил сэр Ричард, человек этот поступил с ним в свое время самым подлым образом, и он, Гренвилл, был весьма доволен, когда у него появилось законное основание покарать негодяя.

Принцу, слушавшему гневные жалобы комиссаров обоих графств, очень не хотелось входить в слишком подробный их разбор, ибо в таком случае он оказался бы вынужден сурово осудить или подвергнуть порицанию действия сэра Ричарда Гренвилла – все еще способного, по мнению принца, принести немало пользы на службе королю. А потому Его Высочество, следуя прежнему плану, решил поручить блокаду Плимута сэру Джону Беркли, который мог бы, не бросая тени на Гренвилла, выпустить на свободу людей, достаточно долго находившихся под стражей, и который не требовал для своих солдат больше денег, чем выделяли ему комиссары; а сэра Ричарда Гренвилла, в согласии с его собственным недавним предложением, – побудить к участию в полевой кампании, для чего, и как нельзя более вовремя, представилась благоприятная возможность. Дело в том, что лорд Горинг написал принцу письмо, в котором сообщал, что множество солдат сэра Ричарда Гренвилла бежало из-под Таунтона, почему из 2200 бойцов, приведенных им туда в свое время, осталось теперь не более 600; указывал, что ни вернуть беглецов под знамена, ни ускорить набор новых рекрутов без личного присутствия Гренвилла в этой армии будет невозможно; и просил Его Высочество принять в соображение эти обстоятельства и направить сэра Ричарда Гренвилла под Таунтон, поручив ему начальство над находящимися там войсками в качестве фельдмаршала. На сей счет Горинг написал и самому Гренвиллу, убеждая его устроить свою главную квартиру близ Лайма и принять на себя всю военную власть в этих краях. Так между ними завязались весьма тесные сношения. В итоге Гренвилл получил патент на должность фельдмаршала армии ассоциации, с указанием, что ему следует подчиняться лорду Горингу; последний же передал ему соответствующие полномочия. Правда, Гренвилл захотел оставить за собой командование под Плимутом < in commendam >[39]39
  «In commendam» – получение коммендыд. е. права опеки над вакантной должностью (изначально церковной) или держанием. (Примеч. ред.)


[Закрыть], дабы осуществлять его через своего генерал-майора, но ему ответили, что этот вопрос – по его собственному предложению и совету – решен по-другому, и тут уже ничего нельзя изменить (ведь попытка это сделать означала бы, что жалобы двух графств останутся без удовлетворения). Затем Гренвилл принялся пылко рассуждать о скверном порядке распределения военных налогов и даже объявил, что не может и не станет командовать войсками, которым не платят. Впрочем, отведя душу в резких выпадах по поводу бездеятельности и своевольства комендантов, а также бестолкового расходования денежных средств на бесполезные гарнизоны, и выяснив, что его собственную армию предполагается содержать за счет Сомерсетшира и Дорсетшира, он попрощался с принцем и со своим фельдмаршальским патентом отбыл к лорду Горингу под Таунтон; к Плимуту же в это самое время был отправлен сэр Джон Беркли.

Около середины июля сэр Томас Ферфакс вступил в пределы Сомерсетшира, после чего генерал Горинг счел нужным отвести войска от Таунтона и, как можно было подумать, намеревался выступить навстречу Ферфаксу и дать ему бой. Он занял чрезвычайно удобные для обороны позиции вокруг Ленгпорта между двумя реками; причем и кавалерии, и пехоты у Горинга было лишь немногим меньше, чем у неприятеля, хотя, по крайней нерадивости генерала, его пехота за время сидения под Таунтоном сильно уменьшилась в числе из-за недостатка провианта и отсутствия должной заботы о ее нуждах – и это тогда, когда кавалерия получала всего вдоволь и даже с избытком. Уже через несколько дней неприятель средь бела дня внезапно атаковал часть его армии – тысячу кавалеристов под начальством генерал-лейтенанта Портера. Те стояли в низине и не могли не заметить по крайней мере с расстояния в полмили, спускавшегося с холма врага; тем не менее кавалеристы Портера были захвачены врасплох, и неприятель обрушился на них прежде,  чем они успели сесть на лошадей (пасшихся в это время на соседнем лугу) – в итоге отряд был полностью разгромлен, и многие попали в плен. На следующий день другой корпус парламентской кавалерии и драгун – несмотря на все преимущества, которые имел Горинг благодаря узким дефиле и выгодным позициям, – атаковал всю его армию, обратил ее в бегство, захватил две пушки, преследовал солдат Горинга через Ленгпорт (гарнизон которого, если бы, о чем уже говорилось выше, его с таким усердием не притесняли и не держали в таком небрежении, сумел бы остановить врага и спасти армию Горинга) и гнал их до самых стен Бриджуотера, за которыми они в полном беспорядке и укрылись. Переночевав в Бриджуотере и оставив там всю артиллерию, амуницию, обоз и всех не пожелавших уходить из города солдат, Горинг на другой день столь же беспорядочно отступил в Девоншир; причем на марше ему не давали покоя местные дубинщики и крестьяне, безжалостно истреблявшие изнуренных или отставших солдат. После этого разгрома, означавшего по сути поражение всей Западной армии, лорд Горинг отошел в Барнстейпл (несколькими днями ранее принц выехал из этого города в Лонстон в Корнуолле) и оттуда написал лорду Дигби, что его солдаты были внезапно охвачены таким ужасом и смятениям, что в тот момент, как он совершенно уверен, никто бы не смог заставить их драться – даже с неприятелем, вдвое уступавшим им в числе. В том же письме (то есть через три дня после разгрома, когда многие отбившиеся от своих частей солдаты еще не успели вернуться) он сообщал, что имеет от трех до четырех тысяч пехоты (полк принца Руперта, состоявший из более чем пятисот бойцов, был оставлен в Бриджуотере, еще двести человек – в Барроу), а также двести пятьдесят кавалеристов, не считая полка сэра Льюиса Дайвса и всей западной конницы. Если так, и если учесть, что за два этих роковых дня не менее тысячи солдат погибли или попали в плен, многие бежали в Бристоль, а некоторые еще не успели возвратиться под его знамена – то выходит, что в момент снятия осады Таунтона Горинг располагал войском, численностью своей почти не уступавшим неприятельскому.

Сэр Томас Ферфакс не стал тогда продолжать преследование бегущего неприятеля, но дал ему достаточно времени, чтобы оправиться и восстановить силы, а сам решил овладеть Бриджуотером – чему все поначалу сильно удивились, хотя уже вскоре обнаружилось, что у Ферфакса были веские причины остановиться именно там. Между тем генерал Горинг проводил время в Барнстейпле и окрестностях, а его армия стояла на квартирах в Торрингтоне и по всему северному Девонширу, где его кавалеристы своим невыносимо дерзким и безобразным поведением сумели озлобить и восстановить против себя даже самых преданных сторонников короля. Горинг же, вместо того, чтобы попытаться пополнить войска и как следует подготовиться к вражескому наступлению, позволил всем, кто хотел, бросить службу и убраться восвояси, так что уже 27 июля он писал лорду Колпепперу, что у него осталось не более тысячи трехсот пехотинцев. В бытность свою в Барнстейпле Горинг, по своему обыкновению, часто напивался пьяным, после чего яростно поносил членов Совета при особе принца и грозил доказать, что в потере запада повинны именно они; в столь же непростительно грубых выражениях он отзывался об особе короля и беспрестанно разглагольствовал о том, как жестоко отомстит он своим обидчикам. Так он развлекался до конца июля, время от времени посылая членам Совета раздраженные письма. Он то сетовал на недостаток денег и просил Его Высочество помочь ему в этой нужде (хотя отлично знал, что принцу, не взявшему ни единого пенни из общественных пожертвований и военных сборов, не хватало средств даже на собственный стол), то требовал срочно отправить из Корнуолла в его распоряжение все гарнизоны и всех отбившихся от своих частей солдат, дабы он мог выступить против неприятеля, то – уже на следующий день – предлагал разместить по гарнизонам всю пехоту, как совершенно непригодную для полевых сражений – так что прежде чем Горингу успевали ответить на его последнее письмо, обыкновенно приходило новое, составленное в совершенно ином духе.

Еще одним источником затруднений и беспокойств, ничуть не меньшим, чем лорд Горинг, вновь стал сэр Ричард Гренвилл. Он оставил принца в Барнстейпле, чрезвычайно довольный своим фельдмаршальским патентом, а еще больше – единоличным командованием блокадой Лайма, каковое, по расчетам сэра Ричарда, сулило ему крупные денежные суммы. Согласно принятому ранее плану, известному числу солдат из гарнизонов Дартмута, Эксетера и Барнстейпла предстояло в назначенный день сосредоточиться в Тивертоне, где они должны были поступить под начало сэра Ричарда Гренвилла, а затем, соединившись с частями, которые Гренвилл приведет из армии лорда Горинга, расположиться на квартирах близ Лайма, и Его Высочество уже издал на сей счет надлежащие распоряжения. Солдаты из Эксетера, выполняя этот приказ, вовремя явились куда следует; бойцы же из Барнстейпла и Дартмута также выступили к Тивертону, более суток провели в марше, но затем, узнав, что лорд Горинг снял осаду Таунтона, остановились и послали гонца за новыми приказами к принцу, который, полагая, что с отходом Горинга от Таунтона прежний план устройства главной квартиры близ Лайма теряет смысл и что теперь нужно укреплять оборону его собственной резиденции, Барнстейпла, именно туда эти отряды и отозвал. Принц также послал письмо сэру Ричарду Гренвиллу, сообщив ему, почему гарнизоны Дартмута и Барнстейпла отправлены не в Тивертон, а в другое место – но при этом дал понять, что если прежний замысел остается в силе, то барнстейплский гарнизон вовремя прибудет туда, куда прикажет сэр Ричард.

Неявкой этих частей к назначенному сроку в Тивертон (хотя даже своевременное их прибытие уже ничем не могло помочь осуществлению первоначального плана) сэр Ричард Гренвилл воспользовался как предлогом для того, чтобы бурно вознегодовать против членов Совета, и уже на другой день в пакете, адресованном секретарю Совета м-ру Феншоу и не содержавшем в себе письма, возвратил выданный ему принцем фельдмаршальский патент. Несколько дней спустя, 5 июля, он послал лордам Совета чрезвычайно дерзкое письмо. В нем Гренвилл жаловался на бесчисленные и ничем не заслуженные оскорбления и поношения, которые ему якобы приходилось терпеть; намекал, что члены Совета оклеветали его в угоду сэру Джону Беркли; и утверждал, что лорды, уговаривая его передать начальство над войсками под Плимутом сэру Джону Беркли, пообещали ему верховное командование в армии принца – тогда как в действительности (о чем уже было сказано выше) Гренвилл сам изъявил готовность оставить свой пост и предложил назначить на его место сэра Джона Беркли как единственного достойного кандидата. Сэр Ричард также заявил, что до сих пор он служил королю за свой счет, расходуя собственное состояние и не получая никакой денежной помощи; что перед отъездом из Барнстейпла ему обещали юридическую гарантию и защиту его прав на усадьбу и прочее имущество, однако из соответствующей грамоты, доставленной ему впоследствии слугой, все статьи о льготах были исключены; и что в таком ограждении своих имущественных прав он не нуждается. В заключение Гренвилл выразил готовность продолжать службу простым волонтером до тех пор, пока ему не представится возможность поведать Его Величеству о своих бедствиях. И здесь, в связи с только что упомянутым документом об ограждении имущественных прав Гренвилла (отказ в котором так его возмутил) и его заявлении о службе королю за счет собственного состояния (аргумент, который сэр Ричард очень часто и весьма дерзко приводил как в своих письмах принцу, так и в беседах с ним), необходимо кое-что рассказать о его состоянии и о том скудном, как он уверял, вознаграждении, которое получил он от короля за свою службу.

Когда Гренвилл впервые появился в этих краях, он не занимал какой-либо командной должности, а располагал лишь полномочием на набор полка пехоты и полка кавалерии. Впрочем, сэр Ричард не выставил ни единого солдата или лошади вплоть до того времени, когда принял начальство над войсками под Плимутом, а произошло это гораздо позже. Никаких поместий Гренвилл не имел ни на западе, ни, насколько мне известно, где-либо еще. Правда, его жена владела несколькими поместьями близ Тавистока и в других частях Девоншира, приносившими около 500 фунтов годового дохода; но столь же верно и то, что еще до замужества она (как уже было сказано) передала их в доверительное управление друзьям, и несколько долгих процессов, которые велись по искам Гренвилла в суде лорд-канцлера и других палатах до войны, завершились вердиктами и постановлениями отнюдь не в его пользу. Таким образом, со времени ссоры с женой, то есть уже много лет, поместья эти не приносили Гренвиллу никаких выгод и преимуществ. А первым королевским благодеянием сэру Ричарду как раз и стало наложение в его пользу секвестра на все имущество супруги (находившейся тогда на занятой мятежниками территории); на этом основании он водворился в ее усадьбе близ Тавистока и, опять же, в силу королевского пожалования забрал себе весь скот и заставил держателей выплатить ему все долги по рентам, а точнее то, что он сам объявил их задолженностью – сумму весьма значительную. Когда же полковник Дигби получил злосчастное ранение, сделавшее его неспособным к исполнению прежних обязанностей, сэр Джон Беркли (и только он один) обратился к принцу Морицу с настойчивой просьбой назначить на этот пост сэра Ричарда Гренвилла, и хотя речь шла о графстве, где он сам, как генерал-полковник, был высшим воинским начальником, Беркли добился для Гренвилла патента на единоличное командование войсками под Плимутом, переслал или вручил его сэру Ричарду и с самого его прибытия на запад относился к нему с чрезвычайной любезностью.

Правда, Гренвиллу не удалось тогда долго покомандовать: в тот край явился граф Эссекс, и сэр Ричард принужден был снять блокаду Плимута, после чего присоединился к армии короля. Когда же войско Эссекса перестало существовать, Гренвилла вновь назначили на эту должность, а король, еще до оставления им западных графств, секвестровал в его пользу все девонширские имения графа Бедфорда и сэра Фрэнсиса Дрейка (таким образом Гренвилл заполучил Бакленд Монахорум, где находился во время блокады Плимута, и Уорринтон близ Лонстона), а также имения лорда Робертса в Корнуолле. Всеми ими, а также поместьями жены, Гренвилл распоряжался как секвестрованным имуществом в силу королевского указа и извлекал из них больше дохода, чем прежние владельцы в мирное время. Ведь он не только запретил взимать военные сборы с какой-либо части названных поместий (почему держатели весьма охотно и в полной мере вносили ему арендную плату), но и оставил за собой обширные земельные участки вокруг каждой усадьбы, обратив их в выгоны для скота, отнятого им у нарушителей закона. Хотя Гренвилл не позволял своим солдатам грабить, он сам был в ту войну величайшим из грабителей, ибо стоило кому-нибудь не выполнить его приказ, пренебречь его распоряжением или не явиться на < posse >[40]40
  См. примем, на с. 133 т. I.


[Закрыть] (которые, став шерифом Девоншира, сэр Ричард созывал чрезвычайно часто и с единственной целью – ради взимания штрафов с уклоняющихся), как он тут же посылал отряд кавалеристов схватить ослушников и очистить их пастбища. Взятые под стражу, те охотно соглашались отдать свою скотину в качестве выкупа, а чтобы они быстрее думали, Гренвилл время от времени вешал какого-нибудь констебля или другого бедолагу – за проступки, в коих повинны были сотни людей. Если же намеченные им жертвы, устрашившись подобного правосудия, где-нибудь прятались и избегали ареста, то требовать обратно свой скот они уже не осмеливались, так что разнообразное поголовье, которое собрал на своих землях сэр Ричард, оказалось самым многочисленным в западной Англии. А поскольку в тех краях не существовало должного надзора за порядком управления имуществом лиц, виновных перед законом, то Гренвилл благодаря упомянутым секвестрам завладел не только стадами на пастбищах, но и всей мебелью в нескольких усадьбах и принудил держателей уплатить ему все ренты, причитавшиеся с них со времени начала мятежа. Так он стал хозяином громадного поголовья скота, заполучил огромные денежные суммы и обзавелся обширным запасом великолепной домашней утвари – вполне достаточным, чтобы обставить все усадьбы, которые он уже считал своей законной собственностью. Вот что на самом деле представляло собой его состояние, пользуясь коим, Гренвилл, по его словам, и содержал себя без каких-либо пособий со стороны короля; и я уверен, что это состояние – даже без того, что приобрел сэр Ричард благодаря военным налогам (каковые он всегда взимал с чрезвычайной строгостью и в расчете на вдвое большее число солдат, чем находилось под его командой в действительности), а также прочим хитрым уловкам и грубым вымогательствам – превосходило в денежном выражении все пожалования, которые сделал король своим генералам и гражданским сановникам с самого начала мятежа. Это исчисление могло бы показаться слишком пристрастным и недоброжелательным, перейди я теперь к оценке его заслуг на воинском поприще, а потому основательное о них суждение и предоставляю другим людям (хотя вполне надежные свидетели утверждают, что, несмотря на громкое обещание взять Плимут за несколько дней, самые дальние аванпосты Гренвилла не продвинулись к городу ближе того места, где лорд Гоптон в первый день своего пребывания под Плимутом устроил свою главную квартиру).

И вот, когда сэр Ричард Гренвилл потребовал юридической защиты своих прав на усадьбы и поместья, многие сочли, что он опасается претензий со стороны владельцев уведенного им скота или же страшится, что его преемник войдет в слишком строгое расследования тех (задуманных ради общей пользы) мер, которые Гренвилл сумел обратить к личной своей выгоде. Так, после весьма настойчивых требований (и уверений, что от этого целиком зависит военный успех) он получил от девонширских комиссаров тысячу сосновых досок на устройство солдатских бараков, но использовал их для собственного удовольствия, при строительстве манежа в Бакленде. Впрочем, нетрудно было прийти к мысли, что столь жестокий и грозный человек, когда его сместят с должности, на которой он привык распоряжаться так самовластно, может совершить немало беззаконий, и как только Гренвилл обратился к принцу с упомянутой выше просьбой, тот пообещал ему соответствующую грамоту. После отъезда сэра Ричарда из Барнстейпла слуга привез ему готовый документ, предусматривавший освобождение всех поместий, переданных ему королем в порядке секвестра, от уплаты каких-либо военных сборов. Мера эта, однако, вызвала такое возмущение, что большинство влиятельных особ в Корнуолле, негодуя, последовали примеру Гренвилла и перестали вносить суммы, причитавшиеся с них по военному обложению. Принцу донесли о дурных последствиях его решения, указав, что ни один из членов Совета – а в него входили лица, занимавшие более высокие командные посты, чем Гренвилл, и заслуживавшие, по мнению прочих, не меньших привилегий – никогда не освобождался от обязанности платить военный сбор. В итоге скандальные статьи были исключены, принц подписал документ (который и после этого заключал в себе больше льгот, чем обычные грамоты об ограждении имущественных прав), а сэр Джон Беркли объявил, что не станет взимать военный сбор с имущества, которое принадлежало жене Гренвилла и которым последний распоряжался лишь в порядке секвестра. Вот что представляла собой грамота, отказ в которой так возмутил сэра Ричарда. Впрочем, ни до, ни после этой истории ни единого пенни военных налогов он с этих имуществ не заплатил; мало того – и это явилось с его стороны актом чистого произвола – он отказался внести полагавшуюся королю рентную плату с поместий графа Бедфорда (200 марок < per annum >[41]41
  Per anum (лат.) – за год, в данном случае годовых. (Примеч.ред.)


[Закрыть]), хотя за ней к нему даже присылали особого чиновника.