Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 78 страниц)

Глава IX
(1645)

Пока в Оксфорде так долго готовили подкрепления и припасы для западных графств и решали, каким образом следует их отправить – что можно было сделать гораздо скорее и без лишнего шума – Парламент уразумел, что полная потеря Запада приведет в дальнейшем к постепенному сокращению подвластной ему территории, а это, в свою очередь, быстро обескуражит прочих его сторонников. Все западные портовые города (исключая лишь корнуолльские) по-прежнему сохраняли ему верность, чем всегда умело пользовался его флот. И хотя большая часть джентри на западе, как, в сущности, и по всему королевству, выступила против Парламента, однако простой народ, особенно в сукнодельческих местностях Сомерсетшира, как правило, горячо ему сочувствовал; так что если бы Парламент послал туда в помощь своим приверженцам крупный отряд кавалерии и известное количество оружия (достаточные запасы коего хранились в находившихся в его руках приморских городах), то жаловаться на нехватку солдат ему бы не пришлось. А потому, хотя их армия пополнялась медленно и с трудом, Палаты решили отправить на запад части кавалерии и драгун, чтобы ободрить тамошних своих сторонников. Осуществить этот план поручено было сэру Уильяму Уоллеру, родовитому кентскому джентльмену и члену Палаты общин.

Сэр Уильям Уоллер получил в юности хорошее воспитание и, проведя несколько лет за границей, в том числе известное время – на военной службе, вернулся в Англию человеком с отличной репутацией, а вскоре женился на одной молодой особе, которую ожидало крупное наследство на западе. Затем он имел тяжбу с родственником жены – джентльменом, удостоившимся чести быть слугой короля и состоять при особе Его Величества, что в те времена служило предметом всеобщего уважения. Дело в том, что между двумя джентльменами произошел крупный разговор, и сэр Уильям, рассерженный дерзкими словами собеседника, ударил его по лицу – причем в такой близости от Вестминстер-холла, что нашлись свидетели, показавшие под присягой, что случилось это в самом зале, да еще во время судебного заседания, за что по закону полагалась суровая кара. Пустив в ход свои придворные связи, оскорбленный джентльмен добился строгого судебного расследования, и в конце концов сэру Уильяму пришлось уплатить крупный штраф; деньги же получил его соперник, что еще сильнее озлобило Уоллера. История эта породила в нем крайнее ожесточение против двора, и с тех пор сэр Уильям уже не мог устоять перед соблазном вредить ему при всяком удобном случае. В Палате общин Уоллер неизменно поддерживал самые жестокие и крайние меры, и именно он руководил первым военным предприятием Парламента, без большого труда овладев Портсмутом. Когда же граф Эссекс стал с главной армией на зимние квартиры, Уоллер со своими эскадронами совершал набеги в западные графства, притом весьма успешно: он не только разгромил несколько отрядов, занимавших наспех устроенные квартиры, но даже произвел внезапную атаку на укрепленный лагерь противника, устроенный близ Глостера лордом Гербертом из Раглана, захватив около тысячи двухсот пленных, в том числе всех офицеров – что ненамного уступало численности его собственного войска. Все это доставило сэру Уильяму великую славу в глазах Парламента и Сити, а с ней и прозвище – Вильгельм Завоеватель. Мало того: особы, полагавшие, что граф Эссекс едва ли захочет идти с ним до конца, обращали теперь свои взоры к сэру Уильяму Уоллеру, как человеку в большей мере отвечавшему их вида, и всячески превозносили его подвиги, дабы он поскорее затмил своей славой графа. А потому все приготовления к его походу они провели столь быстро и в такой глубокой тайне, что не успел маркиз Гертфорд соединиться с войсками корнуолльцев, как ему донесли, что сэр Уильям Уоллер стоит от него в двух переходах и что получать необходимые припасы и подкрепления из Бристоля и округи (находившихся в полной власти Парламента) неприятелю будет легче, нежели маркизу – в открытой местности. По этой причине было решено, что всего разумнее теперь идти прямо на Уоллера и дать ему бой, пока он еще не успел усилиться сверх меры; таким образом корнуолльцы могли бы продолжить марш к Оксфорду, к чему клонились с некоторых пор их планы.

Хотя сам сэр Уильям Уоллер по-прежнему стоял в Бате, однако остатки кавалерии и драгун, спешно покинувших Корнуолл после Страттонской битвы, а также прочие части, высланные из Эксетера, когда там ожидали осады вместе с солдатами, бежавшим из Таунтона и Бриджуотера и другими местными полками, Александру Попему, Строду и другим командирам милиции Сомерсетшира удалось в конце концов собрать и привести в порядок. Соединившись с отрядами милиции и полками добровольцев, они воспрянули духом настолько, что, когда маркиз учредил свою главную квартиру в Сомертоне, еще до рассвета атаковали драгунский полк, стоявший в миле к востоку от этого города. Поднятая по тревоге, королевская армия быстро вышла из Сомертона и двинулась на врага – первого, который осмелился дать ей отпор после Страттонского дела. Оказывая сопротивление на выгодных позициях и ведя небольшими отрядами арьергардные бои, неприятель в недурном порядке отступил к Уэллсу. А поскольку королевские отряды по-прежнему шли за ним по пятам, противник решил оставить и этот город, сосредоточив все свое войско (по численности, кажется, не уступавшее преследовавшей его армии) на вершине холма Мендип-хилл, который господствовал над Уэллсом. День был уже на исходе, долгий марш оказался весьма утомительным, а потому маркиз со своей пехотой и артиллерией остановился в Уэллсе. Однако принц Мориц и сэр Ральф Гоптон с двумя полками кавалерии решили разведать, что делает на холме противник. Тот позволил им беспрепятственно подняться на вершину, а затем, выставив крупный кавалерийский заслон для прикрытия своей пехоты и обоза, начал в полном порядке отходить перед продвигавшимся вперед принцем. Это обстоятельство, а также легко объяснимое презрение королевских кавалеристов к неприятелю, во всех прежних стычках и сражениях жестоко ими битому, внушили принцу мысль, что он теперь видит самое настоящее бегство, только с соблюдением приличий, а потому он ускорил преследование врага по этим холмам, пока неприятель, которому предстояло выйти на узкую дорогу и пройти через деревню Чьютон-Мендип, не оказался вынужден перед началом этого маневра остановить свой арьергард, ставший теперь гораздо менее внушительным, чем он был в начале отхода. Это предвидели заранее, и потому граф Карнарвон, быстро оценив преимущества своего положения, тотчас же с изумительной отвагой атаковал врага. Натиск был столь силен, что люди графа вырвались на дорогу вместе с неприятелем, обратили в бегство всю вражескую кавалерию и, рубя бегущих, гнали ее более двух миль.

За этот успех, однако, едва не пришлось заплатить слишком дорогую цену, ибо сэр Уильям Уоллер, который стоял со своей новой армией в Бате и успел основательно усилиться частями из бристольского гарнизона, еще раньше отдал приказ парламентскому войску в Сомерсетшире отходить перед королевскими силами, пока оно не соединится с его, Уоллера, армией. Он также выслал в помощь отступающим сильную партию кавалерии и драгун, и те под покровом тумана совершили свой марш никем не замеченные; так что граф Карнарвон, незнакомый с этим краем и не знавший здешних дорог, преследуя бегущего неприятеля, ворвался прямо в расположение сэра Уильяма Уоллера, где его стали теснить свежие отряды вражеских кавалеристов и драгун. Графу пришлось отступить в некотором беспорядке, после чего он дал знать следовавшему за ним принцу о подстерегавшей их новой опасности. Тогда Его Высочество со всевозможной поспешностью отвел своих людей назад, за деревню, решив, и весьма благоразумно, не ввязываться в бой в узкой теснине, но встретить врага в открытом поле. Там к нему присоединился граф Карнарвон со своим полком, изрядно потрепанным и преследуемым неприятелем, который тотчас же развернул кавалерию и драгун широким фронтом. Враг был гораздо сильнее, ведь принц располагал лишь двумя полками, собственным и графа Карнарвона, да небольшим отрядом из волонтеров-джентльменов. Положение его казалось отчаянным: по видимости слишком слабый, чтобы атаковать, он, однако, мог подвергнуться еще более страшной опасности, если бы решил отступать через эти высокие холмы, имея за спиной свежие и явно превосходящие его числом силы. А потому принц сделал геройский выбор – как только неприятель двинется вперед, энергично ударить по нему собственным полком; граф же в это время приведет в порядок своих людей и в подходящий момент подоспеет ему на помощь. Мгновенно принятый план этот был так же быстро и счастливо исполнен. Принц во главе собственного полка атаковал столь яростно, что противостоящая ему часть вражеской линии была наголову разбита и обращена в бегство. Однако почти половина неприятельской кавалерии – ведь та, занимая фронт более широкий, не вся подверглась удару – развернулась и атаковала принца с тыла, а в это время в тыл ей самой ударил граф Карнарвон, успевший перестроить свой полк. Маневры эти противники произвели столь успешно, что их ряды совершенно смешались, и теперь исход сражения предстояло решать острым мечом, ведь от пистолетов в такой сече толку было немного. Сам принц получил два тяжелых ранения в голову и был даже сбит с лошади, но ему быстро пришли на помощь и вынесли с поля боя. Неприятель был полностью разгромлен, и граф Карнарвон вновь его преследовал, успев, пока наступление темноты не прекратило погоню, нанести ему немалый урон, а затем возвратился на главную квартиру в Уэллс. В этих боях отряд принца потерял от шестидесяти до восьмидесяти человек, а неприятель – втрое больше; пленных же, поскольку схватка была скоротечной, взяли немного.

В Уэллсе армия задержалась надолго – как в видах излечения ран принца (к счастью, это были простые резаные раны от меча), так и для того, чтобы определить, что следует делать дальше, ведь теперь она находилась в непосредственной близости от неприятеля, который, о чем в Уэллсе хорошо знали, готов был дать ей бой. Дело в том, что сэр Уильям Уоллер стоял в Бате со всей своей армией, сильно увеличившейся за счет беглецов с запада; имея на своей стороне все преимущества – богатые запасы провианта и обладание важными проходами – он решил не наступать, пока не подоспеют новые подкрепления из Лондона, коих ждали со дня на день. Маркизу же приходилось не только готовиться к встрече со столь бдительным и осторожным противником, но и обеспечивать свой тыл, чтобы враждебно настроенный народ за его спиной, который ничуть не переменил своих мнений, а лишь подчинился силе, вновь не воспрянул духом, когда сэр Уильям Уоллер двинется вперед. Хотя Корнуолл был защищен достаточно надежно и мог отразить любые вылазки из Плимута, Девоншир оставался в весьма рискованном положении, ведь там, в Колумб-Джоне, поместье сэра Джона Акленда, расположенном в трех милях от Эксетера, стоял один-единственный, притом небольшой отряд, и должен был он не только сдерживать гарнизон названного города, где находился тогда граф Стамфорд, но и подавлять любые мятежи, которые могли вспыхнуть в графстве, и дать отпор любому войску, которое могло прибыть в Девоншир морем. Приняв в соображение эти обстоятельства и известясь о том, что Парламент отдал приказ своему адмиралу графу Уорвику крейсировать с флотом у побережья Девоншира и при первой удобной возможности на него напасть, маркиз, следуя мнению военного совета, отправил сэра Джона Беркли, с кавалерийским полком полковника Говарда, обратно в Девоншир, поручив ему возглавить находившиеся там силы и собрать как можно больше войск для блокады Эксетера и приведения к покорности названное графство. Кроме того, по прибытии на место Беркли должен был вернуть в состав главной армии полк кавалерии и драгун сэра Джеймса Гамилтона, оставленный ранее в Девоншире и успевший своими вольностями нанести серьезный удар репутации короля. Таким образом, послав туда это подкрепление, маркиз нимало не уменьшил численность собственной армии, но, как показали последующие успехи, весьма способствовал подчинению королю западных графств.

Когда были сделаны эти распоряжения и армия успела отдохнуть в Уэллсе восемь или десять дней, едва ли не все солдаты стали выказывать нетерпеливое желание поскорее сразиться с неприятелем, которого в то время они презирали больше, чем следовало; а потому принц и маркиз двинулись к Фрому, а оттуда – к Брадфордон-Эйвону, городу в четырех милях от Бата. И дня не проходило теперь без стычек и боев, притом весьма жарких. К сэру Уильяму Уоллеру прибыл из Лондона свежий полк под начальством Артура Гезлрига – пятьсот всадников в столь устрашающе-грозных доспехах, что противник стал их называть полком омаров за сверкающие железные латы, в которые были закованы эти кирасиры. Именно они первыми в этой войне появились на поле боя в подобном снаряжении и сумели показать свою силу кавалеристам короля, которые, вовсе не имея доспехов, не способны были выдержать натиск этих кирасир, надежно защищенных латами от ударов мечей – едва ли не единственного оружия, коим располагал их противник.

До сих пор шли мелкие стычки между отдельными отрядами, с переменным успехом и примерно равными потерями. Так, сэр Уильям Уоллер, выступив из Уэллса, разгромил и рассеял полк кавалерии и драгун сэра Джеймса Гамилтона – но уже через несколько дней королевские войска выбили один из его отрядов с удобных позиций близ Бата, где неприятель потерял две полевые пушки и до сотни людей. Однако сэр Уильям Уоллер занимал более выгодные позиции, ведь вся его армия стояла в городе, отлично обеспеченном провиантом, так что он мог не спешить с битвой до тех пор, пока все преимущества не окажутся на его стороне. И напротив, королевские войска должны были либо рассредоточиться, поставив, таким образом, свои разбросанные квартиры под удар сильнейшего неприятеля, либо, держась вместе в открытом поле, терпеть страшную нужду в провизии, ведь окрестные жители были настроены столь враждебно, что добиться от них съестных припасов или иной помощи можно было только силой. А потому после нескольких попыток навязать противнику бой в равных условиях – от чего он, понимая преимущества своего положения, благоразумно уклонялся – маркиз и принц Мориц двинулись со всей своей армией к Маршфилду (городу в пяти милях от Бата по дороге на Оксфорд), рассчитывая, что противник, главной задачей коего было не допустить их соединения с королем, оставит теперь свои выгодные позиции. И если бы у принца и маркиза хватило хладнокровия, чтобы осуществить этот замысел, не начиная дело до тех пор, пока неприятель не лишится своих преимуществ, то им, пожалуй, удалось бы дать сражение при самых благоприятных обстоятельствах. Но чрезмерное презрение к врагу и твердая уверенность в том, что они способны одолеть его в любых условиях, вместе с крайними затруднениями из-за нехватки провианта и постоянной убыли в боевых припасах, коих в ежедневных стычках посреди живых изгородей и на аванпостах (ведь неприятель был совсем рядом) уходило столько же, сколько понадобилось бы для настоящей битвы, помешали принцу и маркизу проявить необходимую выдержку; и едва сэр Уильям Уоллер, желая воспрепятствовать соединению их войска с королем, вывел всю свою армию на обращенный в сторону Маршфилда холм Лэнсдаун, как они позволили втянуть себя в бой в самых невыгодных условиях.

5 июля, как только рассвело, сэр Уильям Уоллер занял холм Лэнсдаун, а затем, приказав вырыть вдоль его выступа, прямо над большой дорогой, окопы, укрепить их земляными брустверами и установить пушки, выслал к Маршфилду сильный отряд кавалерии, и тот, мгновенно вызвав тревогу в стане неприятеля, вскоре был отогнан к своим главным силам. Как ни рвались королевские войска поскорее разделаться с врагом, однако, построившись в боевой порядок и обнаружив, что враг прочно укрепился на вершине холма, они решили воздержаться от наступления в столь неравных условиях и начали отходить к прежним своим квартирам. Заметив это, сэр Уильям Уоллер приказал всей своей кавалерии и драгунам спуститься с холма и ударить королевским войскам в тыл и во фланг. Они блестяще это исполнили, а полк кирасир привел в такой ужас атакованную им кавалерию, что та обратилась в беспорядочное бегство. Сами же кирасиры держались с изумительной твердостью, а противостоявших им кавалеристов короля, которые еще никогда не обращали тыл неприятелю, охватил такой страх, что даже пример офицеров (исполнивших свой долг с непоколебимым мужеством) не мог заставить их атаковать врага так же храбро, как делали они это прежде. Тем не менее после того, как сэр Николас Сленнинг с тремя сотнями мушкетеров атаковал и разбил резерв парламентских драгун, принц Мориц и граф Карнарвон, восстановив в конце концов порядок в рядах своих кавалеристов и прикрыв их с флангов корнуолльскими мушкетерами, вновь атаковали неприятельскую кавалерию и полностью ее разгромили, после чего отбросили два других отряда, обратили их в бегство и погнали к холму, где те укрылись за почти неприступными позициями. Вдоль выступа холма были вырыты брустверы и установлены орудия; на склонах по обеим сторонам рос довольно густой лес, в котором засели сильные отряды мушкетеров, а за холмом расстилалась широкая равнина, где выстроились резервы кавалерии и пехоты. Но столь неблагоприятные условия вовсе не устрашили корнуолльских пехотинцев – напротив, они рвались в бой, громко требуя, чтобы им позволили «пойти и забрать эти пушки». В конце концов, пехоте и кавалерии был отдан приказ атаковать. Два сильных отряда мушкетеров были посланы в лес на флангах, пехотинцы и кавалеристы двинулись вверх по дороге, но затем под натиском неприятельской конницы в беспорядке отступили. Тогда пошли вперед люди сэра Бевила Гренвилла: партия кавалерии – справа, где местность была удобнее для атаки, мушкетеры – слева; сам Гренвилл наступал во главе пикинеров в центре. Несмотря на град ядер и картечи с брустверов, корнуолльцы достигли выступа холма и выдержали две яростные атаки вражеской кавалерии. Но во время третьей атаки, когда его собственные кавалеристы дрогнули и подались назад, сэр Бевил, уже успевший получить несколько ранений, был сражен ударом алебарды в голову, и многие офицеры пали рядом с ним. Однако мушкетеры Гренвилла вели столь беглый и сильный огонь по парламентской кавалерии, что та в конце концов отступила; между тем два фланговых отряда, коим приказано было очистить от врага лес, сделали свое дело, после чего отбросили неприятельскую пехоту и овладели брустверами, проложив таким образом путь на вершину для всей кавалерии, пехоты и артиллерии. Те быстро поднялись наверх и прочно утвердились на захваченных позициях; неприятель же, сохраняя относительный порядок, отошел за каменную стену, находившуюся на одном уровне с новыми позициями корнуолльцев.

Обе стороны были слишком измотаны и ослаблены битвой, чтобы не удовлетвориться нынешним своим положением. Королевская кавалерия понесла такой урон, что из двух тысяч всадников, бывших утром в поле, на вершине холма собралось не более шестисот. Неприятелю также здорово досталось, и он вовсе не желал рисковать, ввязываясь на ровной местности в бой с теми, кто уже выбил его с вершины; так что, обменявшись лишь несколькими выстрелами из орудий, армии простояли в виду друг друга до наступления ночи. Около двенадцати часов, когда совсем стемнело, неприятель изобразил движение в сторону утраченных накануне позиций, однако, дав сильный залп картечью и получив в ответ такой же, угомонился и больше не шумел. Обратив внимание на эту тишину, принц велел одному из своих солдат подкрасться как можно ближе к расположению врага и разведать, что там творится; и тот доложил, что неприятель, оставив в стене зажженные фитили, убрался восвояси. Так оно и было, и уже на рассвете все поле сражения вместе с телами павших и всеми прочими свидетельствами победы оказалось в руках армии короля. Сэр Уильям Уоллер уходил к Бату в таком смятении и беспорядке, что даже бросил изрядное количество оружия и десять бочек пороха. Трофеи эти пришлись весьма кстати противной стороне, которая, израсходовав в деле не менее восьмидесяти бочек, осталась теперь почти без боевых припасов.

В этом сражении офицеров и родовитых джентльменов полегло со стороны короля больше, чем простых солдат; еще больше среди первых оказалось раненых. Но тем несчастьем, которое омрачило бы радость любой победы и заставило бы меньше говорить о прочих жертвах, явилась смерть сэра Бевила Гренвилла, человека воистину замечательного. Его энергия, влияние и репутация заложили фундамент всех последующих успехов в Корнуолле; его хладнокровие и преданность общему благу не могли поколебать никакие удары судьбы; а его пример заставлял других забывать о личных обидах или, во всяком случае, держать их при себе. Одним словом, никогда еще столь блестящая отвага не сочеталась со столь мягким нравом, образуя совершенную гармонию бодрости и добродетели.

Многие офицеры и знатные особы получили ранения: лорду Арунделлу из Уордура несколько пистолетных пуль попали в бедро; сэру Ральфу Гоптону прострелили руку из мушкета; сэр Джордж Боген и многие другие были ранены в голову мечами и алебардами; впрочем, ни для кого из них раны эти не оказались смертельными. Но утром, когда место сражения оказалось в полной власти королевской армии, печальных победителей постиг еще один удар. Объезжая поле битвы в поисках раненых, а также затем, чтобы привести в порядок и подготовить к выступлению свои войска, сэр Ральф Гоптон в сопровождении нескольких офицеров и солдат приблизился к фургону с боеприпасами и тут – вследствие ли измены или по чистой случайности, доподлинно не известно – восемь бочек пороха, в нем находившихся, взорвались. Многие из тех, кто был рядом, погибли на месте, еще больше оказалось изувеченных, и среди них – сэр Ральф Гоптон и майор Шелдон, получившие тяжелые ранения. Уже на другой день майор Шелдон (хотя поначалу думали, что именно он находится в меньшей опасности) скончался – к великому прискорбию всей армии, горячо любившей его за несгибаемое мужество и добрый нрав. Самого же сэра Ральфа, живого ровно настолько чтобы не причислять его сразу к покойникам, уложили на носилки, и армия, до крайности удрученная этим несчастьем (ведь Гоптон был истинным любимцем солдат), двинулась к Маршфилду, на прежние свои квартиры, где и провела следующий день – главным образом ради сэра Ральфа, который, хотя его состояние не считали безнадежным, не выдержал бы нового перехода. А в это время многие из кавалеристов, обращенных в бегство рано утром, еще до взятия холма, добрались до Оксфорда и, по обычаю всех беглецов, объявили, что все погибло, присовокупив немало историй, каковые, как им воображалось, вполне могли случиться после того, как они покинули поле боя. На другой день пришло достоверное известие от самого маркиза, а с ним – настойчивая просьба о присылке двух свежих кавалерийских полков и партии боеприпасов, после чего графу Кроуфорду приказано было идти на запад с собственным полком кавалерии примерно в пятьсот человек и необходимым количеством амуниции.

После отдыха в Маршфилде, продолжавшегося всего один день – считалось, что сэр Уильям Уоллер все еще стоит в Бате, ожидая новых подкреплений из Бристоля (армия его была скорее ошеломлена и обескуражена невероятной храбростью корнуолльской пехоты, нежели всерьез ослаблена собственным уроном, ведь убитыми она потеряла не больше, чем противник) – было решено, что теперь следует идти к Оксфорду на соединение с армией короля, а не ждать на прежнем месте неприятеля, находившегося в такой близости от своих магазинов, и потому войско двинулось к Чиппенему. Но когда сэру Уильяму Уоллеру стало известно об описанном выше взрыве пороха (сильнейшую нехватку коего, как он отлично знал, неприятель испытывал и прежде) и о страшных его последствиях, он вдохнул новую решимость в своих людей, а сам твердо уверовал в то, что теперь у королевских отрядов вовсе не осталось боеприпасов и что потеря сэра Ральфа Гоптона непременно скажется на их боевом духе. Получив подкрепление из Бристоля и еще более значительное – благодаря доброму расположению Уилтшира, Глостершира и Сомерсетшира (ведь к Бату примыкали как раз самые неисправимо-крамольные части всех трех графств), он выступил из Бата и пошел наперехват маркизу к Чиппенему, от которого Уоллера отделяло такое же расстояние, как и его противника, начавшего движение из Маршфилда.

На следующий день, известясь о близости неприятеля, принц и маркиз повернули назад, вновь прошли через Чиппенем и построили свою армию в боевой порядок, чтобы встретить врага. Им очень хотелось дать сражение именно в этих местах, где исход дела зависел бы в первую очередь от их пехоты, вне всякого сомнения, великолепной, а не от кавалерии, в лучшем случае измотанной, хотя офицеры кавалерийских частей выказывали завидную решимость и рвались в бой. Однако сэру Уильяму Уоллеру, всегда умевшему точно оценить все преимущества и невыгоды своего положения, позиция эта не пришлась по вкусу, ведь он столько же рассчитывал на свою кавалерию, которая уже успела обрести веру в себя и заслужить недурную репутацию, сколь мало полагался на пехоту, неплохо вооруженную и довольно многочисленную, но не имевшую хороших офицеров и отнюдь не блиставшую мужеством. А потому, простояв всю ночь в боевом порядке, принц и маркиз, видя, что неприятель наступать не намерен, двинулись к Дивайзу. При этом сэр Николас Сленнинг, во главе сильного отряда мушкетеров, столь решительно и умело прикрывал тыл войск короля от настойчивых атак неприятеля, что сэр Уильям Уоллер, отчаявшись их настигнуть, отправил к ним трубача с письмом, в коем маркизу предлагалось самому выбрать поле для решительного сражения в стороне от большой дороги. В этом предложении без труда распознали военную хитрость, единственной целью которой было задержать марш королевской армии; и маркиз, проехав с трубачом три или четыре мили, отослал его обратно с подобающим ответом. Весь этот день арьергарду приходилось вести беспрестанные жаркие схватки, ибо неприятель наседал весьма энергично, но его всякий раз отражали с немалым уроном, пока армия благополучно не достигла Дивайза.

Тут стало ясно, что обстоятельства переменились и что, имея за спиной воспрянувшего духом и выросшего в числе неприятеля, продолжать отход к Оксфорду невозможно. Дело в том, что сэр Уильям Уоллер успел разослать повсюду свои приказы, в коих объявлял о полном разгроме войск маркиза и требовал, чтобы народ везде брался за оружие и ловил разбитых и рассеявшихся по округе вражеских солдат. Столь грозный и самоуверенный тон, рассуждали обыватели, можно было объяснить лишь совершенным триумфом сэра Уильяма, и потому они толпами стекались к мнимому победителю. Для королевской же пехоты дальнейшее отступление стало теперь немыслимым по условиям местности, ибо единственный путь к Оксфорду лежал через тянувшуюся на много миль равнину, где сторона, располагавшая более сильной кавалерией, непременно взяла бы верх.

И тогда на военном совете был предложен и единодушно одобрен такой план: маркиз и принц Мориц этой же ночью во главе всей кавалерии должны прорваться к Оксфорду, а сэр Ральф Гоптон (считалось, что его жизнь теперь вне опасности, и он уже мог слышать и говорить, хотя зрение и способность двигаться к нему еще не вернулись), граф Малборо, начальник артиллерии, лорд Мохен и другие опытные офицеры с пехотой и пушками остаются в Дивайзе, где, как надеялись, они сумеют продержаться несколько дней, пока оба командующих не вернутся с подкреплением из Оксфорда, до которого было не более пятидесяти миль. Замысел этот был осуществлен, и в ту же ночь вся кавалерия благополучно достигла расположения королевских войск, а принц с маркизом наутро прибыли в Оксфорд; сэр же Уильям Уоллер за это время сосредоточил все свои силы вокруг Дивайза. Город не имел иных фортификаций и укреплений, кроме живых изгородей и рвов; вдоль них разместили пехоту и поставили несколько пушек. Многочисленные дороги к Дивайзу быстро забаррикадировали, чтобы преградить путь кавалерии, которой главным образом и опасались. При известии об уходе неприятельской конницы сэр Уильям Уоллер отказался от дальнейшего ее преследования, тотчас стянул все свои войска к Дивайзу и обложил его со всех сторон. Установив на близлежащем холме батарею, он начал беспрестанно осыпать город ядрами; а его кавалерия и пехота, поддержанные артиллерийским огнем, попытались прорваться сразу в нескольких местах, но встретили решительный отпор и были отбиты на всех пунктах. Тогда же сэр Уильям Уоллер, чья разведка всегда доставляла точнейшие сведения, получил сообщение о том, что граф Кроуфорд (действовавший по приказу, отданному при первых известиях о Лэнсдаунском сражении) приближается с партией пороха, и выслал ему наперехват сильный отряд кавалерии и драгун. Еще не зная об изменившихся обстоятельствах и об уходе кавалерии к Оксфорду, граф позволил втянуть себя в бой, из которого едва вышел, потеряв всю амуницию и несколько эскадронов.

После такого успеха сэр Уильям Уоллер уже не сомневался в скорой своей победе. Он тут же отправил в город трубача, дабы объявить осажденным, что им больше неоткуда ждать помощи, что положение их безнадежно, и потребовать капитуляции. Уоллер советовал им покориться Парламенту и даже предлагал себя на роль посредника в переговорах между ними и Палатами. Шаг этот весьма обрадовал защитников Дивайза – не потому, что они рассчитывали добиться приемлемых для себя условий, но как возможность выиграть время и получить хоть какую-то передышку, ибо тяжелейшие обстоятельства, в которых находились теперь осажденные, под силу было выдержать только тем, кто твердо решил исполнить свой долг до конца, чего бы это ни стоило. Когда неприятель подступил к Дивайзу и войскам раздали необходимые боеприпасы, в городе осталось всего сто пятьдесят фунтов запальных фитилей, а потому самым энергичным офицерам поручено было тщательно обыскать каждый дом, изъяв все кроватные сетки, и немедленно отдать их на переплавку и перековку. Благодаря этим срочным мерам уже на следующее утро удалось получить полторы тысячи фунтов фитилей, вполне пригодных для использования в жарких боях. Далее, осажденные должны были удерживать столь значительную территорию, а неприятель на всех пунктах наседал с таким упорством, что вся их армия постоянно находилась в деле, и ни солдаты, ни офицеры не имели ни минуты отдыха. От старших начальников требовалась теперь величайшая энергия, чтобы укрепить дух рядовых солдат, отлично сознававших всю опасность своего положения. А потому они чрезвычайно обрадовались посланию Уоллера и ответили, что вышлют своего офицера для переговоров, если на срок последних стороны заключат перемирие. Неприятель согласился, потребовав лишь, чтобы перемирие вступило в силу немедленно.