Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 54 (всего у книги 78 страниц)

Глава XXV
(1647―1648)

В это время в армии возникла новая партия, приверженцы коей то ли сами себя назвали, то ли согласились именоваться левеллерами. Эти особы вели дерзкие и самоуверенные речи против короля, Парламента и высших офицеров армии, выражали ко всем лордам такую же злобную ненависть, как и к королю, и заявляли, что любые различия между человеческими состояниями следует уничтожить, установив во всем королевстве полное равенство, как в правах, так и в имуществах. Был ли этот дух вызван обычным колдовством Кромвеля, дабы послужить достижению какой-то из его тогдашних целей, или вырос сам собою среди плевел, в изобилии посеянных смутой, сказать трудно; известно лишь, что в конце концов он действительно доставил Кромвелю немало хлопот, однако в самом начале Кромвель воспользовался им для того, чтобы, под предлогом подобного рода вольных речей, которые любили вести иные из караульных солдат, удвоить приставленную к особе короля охрану и ограничить доступ к нему других лиц, прежде являвшихся к королю свободно и в большом числе – и всё этот под видом заботы о его безопасности и о предотвращении каких-либо насильственных посягательств на его жизнь, которых офицеры якобы всерьез опасались и о которых думали с ужасом. В то же время они не препятствовали Его Величеству совершать прогулки верхом на свежем воздухе или предаваться, по своему желанию, любым другим занятиям; ни в чем не ограничивали тех, кто служил королю в его опочивальне, и никак не стесняли его капелланов в отправлении обрядов; хотя в обращении со всеми этими особами теперь стало меньше любезности; караульные, которые несли службу всего ближе к особе короля, держались без прежней почтительности и производили больше, чем раньше, шума, притом в самые неподходящие часы. Их начальнику полковнику Уолли, человеку грубому и неотесанному, приходилось насиловать собственную природу, когда он пытался вести себя учтиво и благовоспитанно. Каждый день король получал письма или короткие записки, тайно ему передаваемые и безымянные. В них короля предупреждали о коварных замыслах устроить покушение на его жизнь, порой советовали бежать из Гемптон-Корта и тайно отправиться в Сити, где он будет в безопасности, а в некоторых письмах даже прямо указывали дом такого-то ольдермена. Во всем этом король видел хитрые уловки с целью завлечь его в ловушку и поставить в положение, из которого ему трудно будет выбраться; однако многие из тех, кто являлся к Его Величеству, передавали точно такие же советы от лиц, чья искренность, чем бы ни руководились они в своих предостережениях, сомнений не вызывала.

Король пребывал в крайнем замешательстве, равно обескураженный тем, о чем догадывался и что замечал сам, и тем, что слышал от других людей, однако решить, как следует воспользоваться тем и другим, было чрезвычайно трудно, ведь он действительно полагал, что злоба его врагов достигла предела и они на самом деле замышляют его убить, но совершенно не представлял себе, каким образом можно было бы этому помешать. Попытка к бегству, если это последнее не удалось бы устроить с прямо-таки сверхъестественной предусмотрительностью, дала бы его врагам удобную возможность убить его якобы по неведению, возложив затем вину за случившееся на него самого; но даже если бы король сумел избежать встречи с охраной и незаметно для нее выбраться из Гемптон-Корта, то куда бы он потом направился? И где вообще могли бы его принять и защитить? Надежда на Сити казалась королю неразумной: его граждан слишком недавно привели к покорности, чтобы они успели снова обрести мужество, необходимое для столь рискованного дела; к тому же теперь армия держала в своих руках Сити гораздо тверже, нежели в тот момент, когда он пал духом и капитулировал перед ней. Есть причины думать, что король решил удалиться на континент (сделать это было бы нетрудно), но с кем именно обсуждал он способы осуществления подобного замысла, не удалось установить до сих пор; люди же, прямо прикосновенные к бегству короля из Гемтон-Корта, утверждали, что о такого рода намерении или решении им тогда ничего не было известно. Так или иначе, но утром 11 ноября (накануне вечером, сославшись на недомогание, король отправился почивать раньше обычного) вошедшие в его комнату люди обнаружили, что его там нет и что ночью он не спал в своей постели. На столе были найдены три письма, писанных его рукою, одно из них – к Парламенту, другое – к главнокомандующему; и в нем король сообщал, что причиной, побудившей его покинуть Гемптон-Корт, было опасение, что некие злодеи умышляют его убить, почему он и удалился отсюда, с намерением скрываться до тех пор, пока Парламент не сделает ему такие предложения, которые он мог бы принять, после чего он явится открыто и с готовностью даст согласие на все, что послужит миру и счастью королевства. Также были обнаружены следы лошадиных копыт у калитки парка, в который имелся выход из покоев короля. И действительно, именно таким путем король и покинул Гемптон-Корт, распорядившись приготовить к назначенному часу лошадей и велев сэру Джону Беркли, Ашбурнему и Леггу (двое последних были его постельничими) сопровождать его. По-видимому, только Ашбурнем знал, что им теперь предстоит, двое других просто получили приказ находиться при особе короля. Отъехав достаточно далеко, чтобы не опасаться встречи с охраной и с расквартированными близ Гемптон-Корта кавалеристами, они пустились на юго-запад, направляясь к той части Гемпшира, которая примыкает к Новому Лесу. Когда же они остановились недалеко от берега моря, а отсутствовавший некоторое время Ашбурнем возвратился без каких-либо известий о корабле, король показался сильно расстроенным. Обманутый в своих ожиданиях, он почел теперь за лучшее, оставляя в стороне большие дороги, направиться в Тиджфилд, великолепную усадьбу графа Саутгемптона. Сам граф был тогда в отсутствии, и в усадьбе жила его мать, пожилая леди, с небольшим семейством, что делало Тиджфилд еще более удобным убежищем. Прибыв в усадьбу, король спешился и изъявил желание поговорить с хозяйкой, которой открылся без малейших колебаний, отлично зная, что благородство и твердость духа ставят эту даму выше любого рода искушений. В ее усадьбе король немного отдохнул, после чего стал совещаться со своими слугами о том, что ему следует предпринять далее, ведь корабля на месте не оказалось, рассчитывать же на то, что они долго останутся здесь не обнаруженными, не было никаких оснований.

В ходе этого обсуждения и был упомянут (как утверждают – Ашбурнемом) остров Уайт, в качестве такого места, где Его Величество мог бы безопасно находиться до тех пор, пока не сочтет нужным сообщить о своем местопребывании Парламенту. Комендантом на острове был полковник Гаммонд, один из самых близких к Кромвелю офицеров, по его совету женившийся на дочери Джона Гемпдена, память коего он благоговейно почитал, – и, однако, вследствие какой-то роковой ошибки именно Гаммонда сочли человеком достаточно честным и благородным, чтобы доверить ему особу короля. К нему и были посланы Ашбурнем и Беркли, с приказом прежде всего прочего взять с коменданта твердое обещание, что он не выдаст Его Величество, даже если Парламент или армия этого потребуют, но – если сам окажется не в состоянии его защитить – предоставит королю полную свободу действовать по своему усмотрению; буде же Гаммонд не пожелает дать такого обещания, Ашбурнему и Беркли надлежит немедленно возвратиться, не открывая коменданту местопребывания Его Величества. С таким поручением они переправились через залив на остров Уайт, король же в это время отдыхал в Тиджфилде. На следующий день они отыскали полковника Гаммонда, с которым уже были знакомы: он имел с ними беседы в расположении армии в ту пору, когда с королем там обходились довольно учтиво (а сами Ашбурнем и Беркли встречали чрезвычайно любезное обращение со стороны большинства офицеров, полагавших себя вполне достойными будущих милостей двора в виде высоких чинов и званий). Они сообщили Гаммонду, что король покинул армию, отчего полковник, по-видимому, ничего об этом не знавший, пришел в крайнее изумление. Король, продолжали Ашбурнем и Беркли, знает его как джентльмена и родственника д-ра Гаммонда (коему полковник приходился племянником) и держится о нем столь высокого мнения, что готов доверить ему свою особу и хотел бы написать отсюда к Парламенту, при условии, что комендант пообещает, если послание короля не возымеет того действия, на которое он рассчитывает, позволить ему отправиться туда, куда сам король найдет нужным, и не выдавать его Парламенту или армии, пусть даже они этого потребуют. Полковник ответил, что он готов, насколько это будет в его силах, оказать Его Величеству все почести и услуги, и если королю угодно будет сюда явиться, он встретит и примет его так любезно, как только сможет; однако сам он – лишь младший офицер, обязанный повиноваться своим начальникам во всем, что они найдут нужным ему приказать; после чего, заметив, что его слова не понравились собеседникам, Гаммонд спросил, где находится король. Единственным ответом Ашбурнема и Беркли на этот вопрос было обещание передать ответ полковника Его Величеству и, если он удовлетворит короля, вновь приехать на остров. Тогда Гаммонд предложил, чтобы м-р Ашбурнем остался с ним, а его спутник отправился к королю один, однако м-р Ашбурнем отказался это сделать.

Спор продолжался еще некоторое время, но когда Гаммонд в пространных выражениях заверил их в своей готовности оказать Его Величеству любые услуги, они согласились, чтобы он ехал вместе с ними. Ашбурнем пообещал доставить его туда, где находится король, Гаммонд велел нескольким слугам или солдатам следовать за ним, после чего все они вместе отправились в Тиджфилд. В комнату к королю поднялся Ашбурнем, прочие остались ждать внизу. Когда же Ашбурнем рассказал обо всем королю и сообщил, что Гаммонд уже в усадьбе, Его Величество пришел в крайнее волнение и с гневом воскликнул: «Ты погубил меня, Джек!» Ашбурнем в смятении разрыдался, после чего изъявил готовность убить Гаммонда, однако Его Величество на это не согласился. После некоторых колебаний и размышлений король приказал впустить Гаммонда и попытался добиться от него того самого обещания, которое ему уже предлагали дать Ашбурнем и Беркли, на что Гаммонд дал прежний ответ, сопроводив его, однако, многословными заверениями в своей готовности сделать для Его Величества все, что будет в его силах. Король пришел к выводу, что у него нет теперь никакой возможности уйти от Гаммонда, ведь тот, как старший воинский начальник в этих краях, мог призвать себе в помощь кого угодно, а потому отправился с ним на остров Уайт и был поселен в Карисбрук-касле, где поначалу ему оказывали все мыслимые знаки почтения и уважения.

< Впоследствии не обнаружилось никаких оснований полагать, будто к этому злосчастному путешествию Его Величество подтолкнули предательские козни лиц, пользовавшихся его доверием, и сам король никогда не высказывал ни малейших подозрений на сей счет. И, однако, обстоятельства бегства короля из Гемптон-Корта, столь плохо задуманного и бестолково осуществленного – в самом деле, корабль для отплытия на континент (если таков был первоначальный план, что вовсе не очевидно) отсутствовал, убежищем был почему-то избран остров Уайт, коменданта Гаммонда, без разрешения короля и вопреки его прямому приказу, привезли в Тиджфилд – склонили многих к мысли, что либо здесь имела место измена, либо те особы, которым доверился тогда король, сами были одурачены его врагами. Впрочем, Легга, имевшего твердую репутацию человека честного и беззаветно преданного своему господину, никогда ни в чем не обвиняли; в конце концов, он лишь в точности исполнял чужие приказы, и хотя умом и проницательностью Легг превосходил Ашбурнема и Беркли, чрезмерная скромность не позволяла ему подавать собственные советы. Беркли был крайне честолюбив и тщеславен, имел о себе чрезвычайно высокое мнение и не любил общаться с теми, кто этого мнения не разделял. Его, однако, никогда не подозревали в вероломстве, а сам Беркли потрудился довести до всеобщего сведения, что о плане бегства из Гемптон-Корта он ничего заранее не знал, ибо в тот момент, когда ему велели сесть на лошадь и следовать за Его Величеством, он не имел представления о том, что король намерен делать дальше. Еще одно обстоятельство (о котором сообщил Гаммонд) даже делает Беркли честь: когда комендант предложил Ашбурнему остаться с ним на острове, пока его спутник отправится к королю в Тиджфилд, и Ашбурнем подобное предложение отклонил, Беркли изъявил готовность это сделать. Таким образом, все упреки, связанные с этой историей, неизбежно падают на Ашбурнема -как на человека, который пользовался величайшей симпатией и абсолютным доверием Его Величества, имел громадное влияние на все его планы и, следовательно, должен был знать, какими именно мотивами руководствовался тогда король.

То, что корабль для короля (если его действительно собирались найти) не был подготовлен, как и то, что короля, вопреки его собственным прямым инструкциям, передали в руки Гаммонда, суть ошибки совершенно непростительные. Иные утверждали, что Ашбурнем выбрал остров Уайт еще до оставления королем Гемптон-Корта, а лорд Лангдейл часто рассказывал, как однажды, находясь в комнате Ашбурнема в отсутствие хозяина, он имел любопытство взглянуть на какую-то бумагу, лежавшую на столе, а в ней было написано, что королю следует покинуть армию, где ему угрожает опасность, и что лучшим для него убежищем был бы остров Уайт, комендант коего полковник Гаммонд – человек честный. Случилось это за несколько дней до оставления королем Гемптон-Корта; примерно тогда же из расположения армии на остров Уайт, не имея к тому каких-либо видимых причин, прибыл и Гаммонд. Все это казалось тем более странным, что Ашбурнема – человека, непосредственно причастного к бегству короля, – никто впоследствии на сей счет не допрашивал; он продолжал общаться с теми самыми офицерами, которые его обманули, а после злодейского убийства Его Величества уплатил Парламенту композицию (за это его особенно осуждали), притом, как говорят, довольно умеренную, и много лет подряд преспокойно жил в Англии, никем не тревожимый.

С другой стороны, Ашбурнем сохранил доброе имя в глазах виднейших сторонников короля, в Англии он остался по причине женитьбы, принесшей ему огромное состояние (предварительно испросив у Его Величества дозволение не покидать страну), и не раз посылал королю значительные суммы. Впоследствии Кромвель заключил его в Тауэр, где он и находился до смерти протектора, а король до конца дней сохранил твердое убеждение в честности Ашбурнема. Когда же в Англию возвратился король Карл Второй, самые уважаемые особы, в том числе маркиз Гертфорд и граф Саутгемптон, засвидетельствовали его преданность монарху. Тем не менее прежние толки возобновились, а майор Гентингдон заявил, что м-р Ашбурнем еще до оставления королем Гемптон-Корта намеревался увезти его на остров Уайт. Многие из тех, кто не сомневался в верности Ашбурнема, полагали, что Кромвель и Айртон не подкупили, а попросту обманули его, коварно внушив ему, что король должен поскорее вырваться из рук армии и предать себя в руки Гаммонда.

Вскоре по прибытии короля на Уайт сэр Джон Беркли уехал во Францию, где и находился при особе герцога Йорка вплоть до возвращения в Англию короля Карла Второго; после чего оба, и Ашбурнем, и Беркли, выступили с оправданием своих тогдашних действий, причем каждый попытался отчасти переложить на другого ответственность за печальный исход дела, а их друзья шли в подобных обвинениях еще дальше. Поэтому все ожидали, что они обрушатся с жестокими упреками друг на друга или же попросят короля провести тщательное расследование, дабы установить, кто был истинным виновником случившегося. Однако ни того ни другого они не сделали, а просто перестали между собою общаться; король же, удовлетворившись тем, что изменнического умысла в этом деле не было, не почел за нужное входить в строгий разбор совершенных ими ошибок.

Оба представили письменные апологии своих действий и познакомили с ними тех из друзей, чье мнение было им особенно дорого. Рассказы Ашбурнема и Беркли содержат в себе несущественные расхождения в описании отдельных обстоятельств, однако ни один из них не пытался заронить хотя бы малейшее сомнение в честности другого, а главное – не давал объяснения того, что же именно побудило короля покинуть Гемптон-Корт. Я читал эти апологии, много беседовал с их авторами и должен заявить, что их преданность королю для меня совершенно очевидна. И Ашбурнем, и Беркли были люди упрямые,твердо убежденные в своем умственном превосходстве над другими, и в то же время – нерешительные, подверженные посторонним влияниям и крайне легковерные. У каждого из них, когда они прибыли в армию, был собственный круг общения. Ашбурнем, по-видимому, полагался главным образом на Кромвеля и Айртона, а те, хотя и обходились с ним чрезвычайно любезно, уверяли его, что им, дабы не возбуждать подозрений Парламента, будет разумнее, избегая бесед с глазу на глаз, поддерживать сношения через третьих лиц. Одним из таковых был сэр Эдуард, служивший в армии короля с самого начала войны и женатый на сестре Айртона – человек благонамеренный, но совершенно неспособный разгадать коварные замыслы своего деверя.

Беркли же не встретил со стороны Кромвеля и Айртона тех знаков уважения, на которые рассчитывал, и, объяснив это их недалекостью, обратился к другим людям, занимавшим не столь видное положение, но, как казалось самому Беркли, более влиятельным в солдатской среде: д-ру Стензу (сей доктор медицины стал генерал-квартирмейстером армии) и главе разведки армии Уотсону. Оба они были известными фанатиками, врагами пресвитериан и членами Военного совета, а кроме того, пользовались доверием Кромвеля, по указанию коего и принялись усердно обхаживать Беркли, превознося до небес его ум и полководческий талант, чем без труда расположили к себе тщеславного сэра Джона. Они рассказывали ему о заседаниях офицерского совета, и полученные от них сведения часто противоречили сообщениям Ашбурнема; по-видимому, именно Стенз и Уотсон первыми стали внушать королю (через посредство Беркли), что ему не следует ждать от Кромвеля никаких услуг и что на его жизнь готовится покушение.

Я не думаю, что Беркли было известно, какие дальнейшие планы имел король, готовясь бежать из Гемптон-Корта; и, сказать по правде, я не уверен, что сам король, садясь на лошадь,твердо знал, что он будет делать теперь. Некоторые полагают, что он хотел направиться в Сити, другим кажется, что целью его был остров Джерси (почему король и спросил Ашбурнема: «А где же корабль?»), достоверно одно – искать убежища на острове Уайт король никогда не думал. И мне представляется, что Ашбурнем – который еще не оставил надежд на офицеров,так как считал, что перемена к худшему в отношении армии к королю вызвана злобой агитаторов и левеллеров – мог иметь в виду Уайт с самого начала, то есть с того момента, когда король счел необходимым бежать из расположения армии; рассеять же его страхи было очень трудно, ведь в ту пору со стороны Его Величества и в самом деле было гораздо естественнее опасаться убийства, нежели того, что его враги совершили впоследствии. Далее, Ашбурнем питал столь глубокое отвращение к шотландцам, что не ждал ничего доброго и от их собратьев, пресвитериан Сити, и всячески отговаривал короля от мысли искать убежища у этих последних (к чему многие склоняли Его Величество); а его ненависть к шотландцам и пресвитерианам, всем хорошо известная, была одной из причин любезного обхождения с ним армейской верхушки. Офицеры часто жаловались Ашбурнему на овладевший солдатами левеллерский дух, который, твердили они, представляет ныне опасность для короля, а в будущем может обернуться серьезной угрозой для них самих; и внушали ему, что побороть этот дух, пока король находится в армии, им не под силу, но если Его Величество окажется в каком-то другом месте, то они быстро приведут солдат к повиновению. Не исключено, что в одной из подобных бесед кто-то из офицеров упомянул остров Уайт как надежное убежище, а полковника Гаммонда – как человека честного и благонамеренного, а запись этого разговора, сделанная Ашбурнемом, и попалась на глаза лорду Лангдейлу. Однако сам Ашбурнем неизменно утверждал, что такой бумаги никогда не видел и что он не имел в виду остров Уайт в тот момент, когда король покидал Гемптон-Корт; последующие же события его жизни не позволяют нам усомниться в его преданности королю. А потому весьма вероятно, что Кромвель, который ненавидел Ашбурнема, несколько лет спустя посадил его в Тауэр и замышлял убить, желал уничтожить его репутацию, внушив всем мысль, будто Ашбурнем по собственному почину и без ведома своего господина привез его на Уайт – ведь такой поступок, пусть даже совершенный с самыми благими намерениями, выглядел бы в глазах англичан как чудовищное преступление. >

Внезапный и неожиданный отъезд короля из Гемптон-Корта произвел сильнейшее впечатление на умы, и теперь каждый строил догадки о дальнейших действиях Его Величества, исходя при этом из своих собственных желаний. Пресвитериане воображали, что король укрылся в Сити (неосновательно полагая, что сделать это ему было бы нетрудно) и выжидает подходящего момента, чтобы, воспользовавшись новым разрывом между Парламентом и армией, а также бесконечными раздорами в самой армии, выступить открыто. Кавалеры надеялись, что он удалился на континент, где будет спокойно ждать таких перемен в Англии, которые сделают возможным его скорое возвращение. Армия же сильно опасалась подобного шага с его стороны, как самого худшего, что только могло случиться с точки зрения ее собственных целей и интересов.

Парламент, а вернее, та его часть, которая поддерживала армию, была чрезвычайно напугана предположением, что король находится в Сити и намерен таиться там до тех пор, пока не будет подготовлен некий заговор и все его приверженцы не соберутся в Лондоне, чтобы принять в нем участие. А потому, узнав об отъезде короля из Гемптон-Корта, обе Палаты немедленно приняли ордонанс, в котором объявили, что всякого, кто осмелится предоставить королю приют и убежище в собственном доме, не сообщив и дав знать о том Парламенту, ожидают конфискация имущества и смертная казнь – чем, несомненно, привели всех граждан Сити в такой ужас, что если бы король действительно скрывался среди них, то его бы очень быстро нашли и выдали Парламенту. Палаты велели устроить обыски в домах некоторых видных пресвитериан (словно были уверены, что король находится у кого-то из них); и спешно послали во все порты королевства приказы об их закрытии и о запрете кому-либо садиться на судно и покидать Англию, чтобы король, даже изменив внешность, не смог ускользнуть из страны. Также была издана прокламация о высылке из Лондона и из любого места, находящегося в пределах двадцати миль от него, всех, кто когда-либо поднимал оружие за короля; таких людей усердно искали, тех же, кого удавалось найти, брали под стражу и бросали в тюрьмы, где они подвергались самому жестокому и суровому обращению. Но все эти сомнения быстро рассеялись, и уже через два дня Кромвель уведомил Палату общин, что им получено письмо от полковника Гаммонда с подробным описанием того, каким образом король прибыл на остров Уайт и кто его сопровождал; и что король будет находиться в замке Карисбрук, пока не станет известна воля Парламента; само же это донесение было составлено от начала до конца в таком на удивление веселом тоне, что все пришли к выводу: король оказался именно там, где его хотел видеть Кромвель.

Теперь Парламент уже ни о чем не спорил с армией, но безропотно соглашался с любыми ее предложениями. Пресвитериан обеих Палат и Сити терзал мучительный страх при мысли о том, что кое-какие подробности их тесных сношений с королем во время его пребывания в Гемптон-Корте могут выйти наружу, а потому они не желали давать армии новых поводов для подозрений какими-либо протестами, предоставив своим священникам речами с церковных кафедр поддерживать жар в сердцах народа, чем те и занимались с великим усердием.

У Кромвеля, однако, имелось теперь больше оснований опасаться, что огонь может вспыхнуть в его собственном лагере, и тот дух, который он же и возбудил в армии, окажется совсем непросто усмирить. Агитаторы, с самого начала бывшие творением и орудием Кромвеля, должны были, по его мысли, бороться с Парламентом, противиться роковому для армии решению Палат о ее роспуске, а также следить, чтобы вялость и нерешительность сочувствовавшего пресвитерианам главнокомандующего не обернулись каким-нибудь неудобством или вредом; сами они отнюдь не желали того, чего втайне добивался Кромвель, но благодаря, среди прочего, их действиям все произошло именно так, как он хотел. Прежде эти агитаторы, неукоснительно следуя письменным инструкциям Кромвеля, давали Парламенту такие советы, обращались к нему с такими упреками и настаивали на таких требованиях, какие казались необходимыми в условиях, когда ни вступать в переговоры с королем, ни обхаживать его партию не было ни малейшего смысла и основания. Теперь же, когда покинувший армию король находился там, где она больше не могла иметь к нему прямого доступа, а Парламент присмирел настолько, что заседавшие в нем сторонники армии могли без труда добиться всего, что им было нужно, Кромвель решил ограничить свободу действий, коей так долго пользовались агитаторы, принудить их к более строгому повиновению начальникам и помешать им впредь устраивать сходки и проводить совещания о будущем образе правления королевства – чем, по его мнению, должен был теперь заниматься единственно лишь Парламент, власть которого Кромвель в тот момент полагал целесообразным поддерживать, рассчитывая с ее помощью осуществить все свои замыслы. Но агитаторы уже успели войти во вкус, и отстранение от всякого участия в государственных делах им отнюдь не улыбалось; вдобавок он не хотели оказаться в полной власти Парламента, до крайности раздраженного прежними их действиями, а потому когда их перестали допускать на совместные совещания с офицерами, агитаторы продолжали свои сходки без них и пришли к выводу, что офицерский корпус нуждается в преобразовании ничуть не меньше, чем прочие части государственного и церковного устройства. Они составили между собой новые союзы и не раз подавали своим офицерам и Парламенту предложения ввести в Англии равенство всех состояний и уничтожить любые различия между людьми, почему эту партию, казавшуюся весьма влиятельной, и назвали левеллерами. Они не только устраивали сходки вопреки прямому запрету офицеров, но и, без ведома и без разрешения своих начальников, созывали в одном месте по нескольку армейских частей, убеждая участников подобных собраний заключать между собой такие соглашения, которые уже в самом скором времени сделали бы совершенно невозможным управление армией и освободили бы солдат от подчинения генералам. Чтобы покончить с этими беспорядками, Кромвелю пришлось пустить в ход всю свою хитрость, ловкость и храбрость. Льстивыми и лицемерными речами он внушал Парламенту, будто единственное, о чем он теперь радеет и чего от всего сердца желает, – это защитить власть Палат, к армейским же заговорщикам он подсылал своих людей, которые притворялись единомышленниками левеллеров; получив таким образом сведения об очередной сходке мятежных полков, Кромвель, сопровождаемый единственно лишь личной охраной, внезапно появлялся на подобных сборищах, быстро находил самых буйных смутьянов, властным и решительным тоном задавал им вопросы и, получив дерзкие ответы, бил их кулаком по голове, после чего атаковал остальных во главе собственного эскадрона и хватал стольких солдат, сколько находил нужным; некоторых из них тут же вешали по его приказу, прочих отсылали в Лондон для более упорядоченного суда. После двух-трех подобных столкновений (ибо левеллеры долго не желали покориться) Кромвель совершенно истребил в армии мятежный дух, хотя в королевстве этот последний сохранился и даже весьма окреп и, если бы не вставшая в тот момент на его пути суровая решимость Кромвеля, он смог бы очень быстро ввергнуть Парламент, армию и королевство в страшную смуту.

Когда всякое сопротивление было таким образом подавлено и усмирено, и Кромвелю для осуществления его планов больше не требовалось иной поддержки, кроме настроений и желаний, уже господствовавших в Парламенте, Палаты направили краткое послание королю с предложением немедленно дать свою монаршую санкцию на четыре представленные ему парламентские акта. Согласно первому из них, король должен был признать, что он начал войну против Парламента, а стало быть, на нем и лежит вина за всю пролитую кровь. Согласно второму, королю следовало полностью упразднить систему управления церковью посредством епископов, отложив до будущих времен решение вопроса о новом церковном строе, и дать санкцию на то, чтобы распоряжение всеми принадлежащими церкви землями осуществлялось так, как предлагают Палаты. Согласно третьему биллю, он должен был поручить и передать начальство над милицией тем особам, которых назначит Парламент, оставив за собой не больше военной власти, чем имел ее любой из его подданных. Наконец, он должен был по сути дела принести в жертву всех, кто сохранил ему верность и сражался за него, отдав этих людей в руки Парламенту.

Прибывшие с этими четырьмя биллями лица имели право ждать королевского ответа только четыре дня, по истечении каковых им надлежало возвратиться в Парламент. С парламентскими комиссарами явились также комиссары шотландские, и уже на другой день после того, как королю были вручены и зачитаны четыре билля, они попросили об аудиенции, на которой с большой торжественностью и твердостью огласили от имени королевства Шотландии декларацию и протест против упомянутых биллей и предложений. Эти билли, было сказано шотландцами, наносят такой ущерб религии и короне, а также интересам обоих королевств и союзу между ними, и настолько противоречат прежним мерам и взаимным обязательствам королевств Англии и Шотландии, то они, комиссары, никак не могут их одобрить, а потому, от имени всего королевства Шотландского, заявляют о своем несогласии.

Несколько ранее король был предупрежден, что как только он откажется утвердить билли, его немедленно подвергнут строгому заключению и удалят всех его слуг; и тогда (приняв также в расчет, что парламентские комиссары не имели полномочий вести с ним какие-либо переговоры, а должны были лишь получить от него определенный ответ) король решил сделать так, чтобы его ответ на билли стал известен не прежде, чем его огласят в Парламенте – в надежде, что за это время, иначе говоря, еще до того, как из Вестминстера успеют прислать новые распоряжения на остров Уайт, ему удастся устроить побег. И вот, когда парламентские комиссары явились к нему за ответом, король подал им запечатанный пакет. Старший из комиссаров граф Денби (король очень недолюбливал этого человека) объявил, что хотя они, комиссары, и не вправе вступать с королем в переговоры и уполномочены лишь получить от него ответ, однако на них не следует смотреть как на обыкновенных посыльных, обязанных доставить ответ, даже не видев его. Денби решительно отказался принять пакет, заявив, что если комиссарам не позволят увидеть, что они везут, то они уедут без всякого ответа.