Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 78 страниц)

В среду утром король устроил общий сбор своей армии, численность коей превзошла его ожидания, ибо в ночь после битвы многие солдаты, гонимые холодом и голодом, вернулись на свои прежние квартиры. После этого смотра, когда непродолжительный отдых возвратил всем бодрость и уверенность в себе, стали даже думать, что в самом сражении погибло не более трехсот человек. Тогда же король назначил главнокомандующим своей армией вместо графа Линдси генерала Рутвена, а затем двинулся к Эйнхоу, деревушке в двух милях от Бенбери, овладеть коим Его Величество решил на следующий день, а пока провел разведку в его окрестностях. В Бенбери-касле находились в тот момент пехотный полк из 800 человек и кавалерийский эскадрон, которых, если бы только боевой дух этих частей соответствовал их численности, оказалось бы достаточно, чтобы защитить столь сильную крепость даже от армии, подготовленной к ее штурму гораздо лучше, чем тогдашнее войско короля, и в более подходящее для осады время года. А потому многие полагали, что королю следует пройти мимо Бенбери, не обращая внимания на эту крепость, и что попытка ее захватить может обернуться немалым ущербом для него самого. Король, однако, предпочел остановиться близ Бенбери, к чему побудили его не только отвага и бодрость солдат, вновь рвавшихся в бой, но и то обстоятельство, что сам он еще не мог решить, куда ему теперь двигаться, и, не имея до сих пор точных сведений о действиях графа Эссекса, не знал, в каком направлении вести свою армию; а если бы неприятель решился его атаковать, то более выгодной позиции для боя королю трудно было бы найти. А потому, захватив вначале усадьбу лорда Сэя в Броутоне (где стоял эскадрон кавалерии и имелся недурной запас оружия и где ему было оказано некоторое сопротивление), а затем отправив в замок трубача с ультиматумом, он установил напротив замка орудия и развернул свою армию для штурма. Но едва лишь раздался первый выстрел, как гарнизон изъявил готовность вступить в переговоры и, получив дозволение убраться восвояси без оружия, весьма учтиво и любезно сдал крепость. Добрая половина рядовых из капитулировавшего гарнизона тотчас встала под знамена короля, а взятое у остальных оружие пришлось как нельзя более кстати, ведь в каждом полку Его Величества было немало солдат, которые либо вовсе не имели прежде оружия, либо потеряли его в сражении.

Последний успех ясно показал, кто был истинным победителем при Эджхилле. Ибо хотя разгром парламентской кавалерии, более значительные потери неприятеля убитыми и пленными, число взятых у него знамен (около сорока) против трех или четырех, потерянных армией короля, и наконец, захват четырех пушек на другое утро после битвы доказывали, что победа была скорее на стороне Его Величества – однако, гибель главнокомандующего, немалое число убитых и плененных знатных особ, известных всему королевству (тогда как у неприятеля, если не считать лорда Сент-Джона и полковника Чарльза Эссекса, прочие были людьми настолько малоизвестными, что одна сторона, по-видимому, немного приобрела от того, что они погибли или оказались у нее в плену, а другая немного потеряла, их лишившись), наконец, удержание за собой поля битвы служили достаточным свидетельством того, что парламентская армия по крайней мере не потерпела поражения. Но теперь взятие Бенбери (особенно замечательное тем, что назначенная для этого дела еще до сражения часть армии была отозвана на поле главной битвы, а после нее и отступления неприятеля вновь двинулась на Бенбери и взяла его) послужило неопровержимым доказательством того, что войска графа Эссекса находятся в большем расстройстве и беспорядке, нежели это представлялось вначале, и теперь все пришли к мнению, что в Эджхиллском деле верх одержала армия короля. В Бенбери оставили гарнизон, начальство над коим было поручено графу Нортгемптону, после чего король направился в собственное поместье Вудсток. На другой день он прибыл со всей своей армией в Оксфорд, единственный в Англии большой город, который можно было назвать вполне преданным Его Величеству. Члены университета (чьи старания и обеспечили безупречную верность горожан) встретили его с такой бурной радостью, какую, надо полагать, выказали бы музы при виде Аполлона.

Между тем граф Эссекс все еще стоял в Уорвике, пытаясь привести в порядок свои разбитые полки и эскадроны, которые день ото дня уменьшались в числе и падали духом, ведь убитых у него оказалось больше, чем сообщалось в первых донесениях, так как множество людей погибло во время преследования, а многие умерли от ран уже после того, как их вынесли с поля боя. Из тех, кто обратился в бегство в самом начале дела, большинство так и не вернулось в строй, и, что еще хуже, те, кто бежал быстрее других и успел убежать дальше, рассказывали столь душераздирающие истории о совершенном разгроме армии, а иные показывали при этом столь страшные раны, что охваченный ужасом народ едва ли не всюду готов был взбунтоваться против Парламента. Многие из тех, кто вел себя в бою достойно и не отступил перед неприятелем, теперь, движимые то ли угрызениями совести, то ли отвращением к тому, что они делали или видели, а может, просто устав от тягот и тревог военной жизни, покидали свои части (среди них были и офицеры). Наверняка немало было и таких, кто поступил на службу в парламентскую армию в твердом убеждении, что она добьется мира без единого выстрела; иные же мечтали послужить королю, намереваясь при первой удобной возможности перейти на его сторону, да еще и увлечь за собой товарищей. А поскольку и тем и другим, вопреки их расчетам, пришлось сражаться, то последние, не сумев перебежать к королю во время битвы, теперь, едва добравшись до Уорвика, спешили оставить службу – кто, получив увольнение, а кто и без всяких формальностей. Несомненно, однако, что всего сильнее беспокоили его превосходительство настроение и образ мыслей его новых господ, которые, он знал, ожидали от него ни больше, ни меньше как полной победы, иначе говоря, твердо верили, что он приведет к ним самого короля, живого или мертвого; и теперь могли решить, что исход битвы вовсе не оправдал их расчетов – хотя в сущности никто другой на месте графа не сумел бы сделать для Парламента большего. Тем не менее Эссекс направил Палатам весьма пышную и громкую реляцию и представил дело так, будто он задержался в Уорвике единственно ради того, чтобы получить от них новые приказы и распоряжения, а вовсе не из-за своей неспособности или бессилия исполнить прежние; и будто отсюда он следит на передвижениями короля так же успешно, как если бы тот находился от него на расстоянии семи миль.

Несомненно, в Лондоне и в обеих Палатах не на шутку перепугались, узнав, что король выступил из Шрузбери с настоящей армией и с намерением дать бой их войску, как только его встретит. Тем не менее Парламент с прежней дерзостью тщился поддержать в простом народе нелепое мнение, будто король не имеет над своей армией никакой власти, будто его возят за собой кавалеры, а сам он мечтает от них сбежать – удобную возможность к чему, как надеялись Палаты, должен предоставить Его Величеству граф Эссекс. Первые известия о завязавшемся сражении принесли им те, кто, обратившись в бегство при первой же атаке неприятеля, удирали с поля грозной битвы с воистину изумительной быстротой и сочли себя в безопасности лишь тогда, когда оказались от него достаточно далеко, чтобы не бояться погони. Мы точно знаем, что хотя бой начался после двух часов пополудни, многие солдаты и некоторые командиры (особы не из последних в Англии фамилий) еще до наступления темноты были уже в Сент-Олбансе, то есть в 30 милях от места сражения. Эти люди (подобно всем беглецам, пытающимся оправдать свое малодушие) твердили, что все погибло, ибо королевская армия являет собой столь грозную силу, что противостоять ей просто невозможно. Некоторые из них, чтобы их не сочли оставившими строй без всяких причин или еще тогда, когда оставалась надежда на победу, теперь пространно живописали ход битвы, излагая всевозможные подробности последовательного разгрома отдельных частей парламентской армии, рожденные во время бегства в их помраченном страхом воображении. Иные видели, как погиб граф Эссекс и даже слышали его предсмертные слова: «Всякое сопротивление бесполезно, пусть каждый теперь спасается, как может!». В общем, весь Сити наполнился в понедельник слухами о жестоком поражении, и хотя сам граф Эссекс прислал реляцию в противоположном смысле, горожане настолько пали духом, что уже не могли ей верить; к тому же каждый час приносил известия, опровергавшие донесения главнокомандующего. В понедельник же пополудни граф Голланд представил Палате пэров письмо, написанное предшествующей ночью графом Эссексом, в котором был дан подробный отчет о сражении, упоминалось о сильнейшем ударе, коему подверглась его кавалерия в начале боя, но утверждалось, что исход битвы был удачен. В то самое время, когда зачитывалось это послание, и каждый с жадностью внимал добрым вестям, в Палату влетел потерявший голову от страха лорд Гастингс (он командовал при Эджхилле конницей) и категорически заявил пэрам, что они напрасно льстят себя какими-то надеждами, ибо все пропало. И хотя нетрудно было сообразить, что он бежал в самом начале сражения и просто сбился с дороги по пути в Лондон, большинство пэров сочли его последним, а значит, наиболее осведомленным вестником, и даже упрямо отказывались слушать сообщения более утешительные. Для многих из них, вне всякого сомнения, позорная паника и мучительный страх двух последних дней стали жестокой и справедливой расплатой за дерзкое высокомерие и блестящие надежды трех предшествующих месяцев. Наконец в среду утром из армии прибыли лорд Уортон и м-р Уильям Строд (один из них был членом Палаты лордов, а другой – Палаты общин) и представили столь обстоятельную реляцию о сражении – где речь шла о великом множестве убитых со стороны неприятеля при совершенно незначительных потерях их войска, о слабости и отчаянном положении королевской армии и о решимости графа Эссекса ее преследовать – что Парламент, не желая теперь довольствоваться тем, что избег поражения, официально объявил о победе и, дабы возблагодарить за нее Господа, назначил день для торжественного молебна. А чтобы столь великой радостью могли возрадоваться и за стенами Парламента, Палаты поручили двум этим правдивым вестникам сообщить обо всем в подробностях гражданам Сити, каковых созвали в Гилдхолле слушать их донесение. К этому моменту, однако, в Лондон прибыло так много участников битвы, притом с обеих сторон (ведь свободное сообщение между разными частями Англии еще не было прервано), а из рассказов некоторых лиц явствовало, как мало видели в тот день сами гонцы, что Сити, похоже, встретил их повествование с гораздо меньшим восторгом, чем Парламент. Захват королем Бенбери, последующий марш на Оксфорд, поступавшие отовсюду известия о его силе вместе с затянувшимся стоянием графа Эссекса в Уорвике давали обильную пищу для разговоров. Разговоры эти стали еще громче, когда нескольких человек, утверждавших, что при Эджхилле победил король, взяли под стражу – чего, заключил народ, никогда бы не случилось, если бы исход сражения был противоположным. А потому ни о чем теперь в Англии не рассуждали больше и не мечтали сильнее, чем о мире.

<Мира желали и те члены Палат (а их по-прежнему было немало), кто сочувствовал Его Величеству и никогда не одобрял крайних мер, и те нерешительные и недалекие люди (а они составляли большинство в Парламенте), кто наконец сообразил, что король, вопреки их ожиданиям, способен вести войну. И лишь особы, уже тогда замышлявшие полную перемену системы правления, яростно противились всем предложениям о мире и настойчиво требовали отправить послание к «шотландским братьям» с просьбой о помощи. Но такой шаг сделал бы для каждого очевидным, что Парламент не верит в собственные силы и что отнюдь не весь народ его поддерживает. А потому вожди этой партии прибегли к хитрости. Они сделали вид, будто искренне желают переговоров и лишь опасаются, что король, воодушевленный своими недавними успехами, выдвинет чересчур суровые условия. При таких обстоятельствах обращение за помощью к шотландцам и перспектива вступления шотландской армии в Англию сделали бы короля более сговорчивым.

Поддавшись на их уловку, Парламент решил не прекращать военных приготовлений – единственно ради того, уверяли эти люди, чтобы принудить Его Величество к миру. Палаты назначили комитет для составления адреса к королю, но в тот же самый день приказали находившимся в Лондоне солдатам и офицерам вернуться в свои части. После чего была принята декларация обеих Палат. В ней лорды и общины с благодарностью упомянули о прежних заслугах своих шотландских братьев в установлении мира между обеими нациями, о поддержке шотландцами настоящего Парламента и об их похвальном желании более тесного союза в делах религии. Теперь же, продолжали Палаты, когда по проискам коварных врагов свободы и религии в Англии вспыхнули жестокие раздоры, союз между двумя нациями обязывает шотландцев употребить силу, чтобы, действуя заодно с англичанами, обуздать тех, кто с оружием в руках выступил против Парламента.

Палаты сочли за нужное уведомить своих шотландских братьев, что король поручил открытым папистам набрать в северных графствах армию, каковая, соединившись с иноземными войсками, имеющими быть высаженными в Англии, должна уничтожить настоящий Парламент, а с ним – религию и свободу в королевстве. Еще одну армию, выставленную против Парламента, король возглавил лично и повел на Лондон, позволив своим солдатам совершать всевозможные бесчинства. Главная же цель врагов Парламента, – уверяли шотландцев в своей декларации Палаты, – воспрепятствовать преобразованию церковного устройства, каковой реформы страстно ныне желают все истинные приверженцы протестантской религии.

Затем Палаты изъявили желание, чтобы их шотландские братья собрали войска, необходимые для защиты границ шотландского королевства и для помощи английскому Парламенту в борьбе с армией папистов и чужеземцев. Парламент, утверждалось в декларации, никогда не требовал от короля чего-либо, умаляющего его власть и честь, а напротив, отправлял одну за другой покорнейшие петиции Его Величеству, чтобы положить конец этой противоестественной войне – однако теперь, с прискорбием видя, что Его Величество оказался во власти папистов и малигнантов, он потерял надежду на успех петиций и просит своих шотландских братьев о скорейшей помощи.

Здесь будет уместно кратко обозреть положение дел в самой Шотландии. Во время своего последнего посещения этого королевства Его Величество удовлетворил все желания шотландцев, касавшиеся управления государством и назначений на высшие должности, и теперь шотландцы могли наслаждаться миром и покоем. Они избавились от забот о своей армии, которая под командованием их старого военачальника Лесли, ставшего графом Ливеном, должна была участвовать в экспедиции против ирландских мятежников; расходы по ее содержанию брали на себя английский король и Парламент. Лесли обещал никогда более не поднимать оружие против короля и твердил о своей готовности исполнить, не задумываясь, любой его приказ; граф Лоуден и прочие особы, сбившие недавно с пути свой народ, получили все, чего только могли желать, и королю казалось, что с этой стороны у него нет причин чего-либо опасаться.

Его Величество регулярно сообщал шотландскому Тайному совету о своих разногласиях с английским Парламентом, пересылал тексты своих деклараций и подробные описания происходивших в Англии событий – члены же совета заверяли его в своей преданности и осуждали действия Парламента. Столь же лояльно вел себя канцлер Шотландии, находившийся при особе Его Величества; от имени и по поручению Тайного совета он велел шотландским комиссарам в Лондоне сделать представление Палатам и выразить недовольство их обращением с королем.

Маркиз Гамилтон, также находившийся при короле, возбуждал всеобщее недоброжелательство, и потому король отпустил его в Шотландию, маркиз же пообещал сделать все возможное, чтобы удержать своих соотечественников от каких-либо действий в пользу Парламента.

При особе Его Величества находились многие другие знатные шотландцы, и среди них граф Календер, генерал-лейтенант шотландской армии во время ее вторжения в Англию.Теперь граф раскаивался в прежних своих заблуждениях; полагали даже, что ему было предложено начальство над английской армией, но он отказался от этого поста по той причине, что это лишило бы его возможности оказать королю еще более важные услуги в Шотландии, куда он и отправился вскоре после поднятия королевского штандарта, пылко заверив короля в своей готовности защищать его дело.

Парламент, однако, нисколько не сомневался в том, что шотландцы всецело его поддерживают. В Лондоне находились шотландские комиссары, к тому же Палаты имели тесные сношения с маркизом Аргайлом, графом Лоуденом и другими вождями мятежа, которые, ясно сознавая собственную вину, не могли поверить, что король искренне их простил, и потому опасались, что при первой возможности он привлечет их к суду за содеянное.

В августе Генеральная ассамблея шотландской церкви выразила в особой декларации свою скорбь по поводу того, что, в нарушение прежних обещаний короля и Парламента и вопреки желаниям и молитвам благочестивых людей в обоих королевствах, дело религиозной реформы подвигается чрезвычайно медленно и ему чинятся серьезные препятствия.

Здесь стоит вспомнить, что еще в ходе мирных переговоров шотландские комиссары высказали желание установить в Англии и Шотландии единство религии и единообразие церковного управления. Многие тогда возмутились, усмотрев в этом предложении вмешательство в сферу, подчиненную английским законам, и требовали резкой отповеди. Однако ловким вождям оппозиции удалось добиться более мягкого ответа на эту претензию.

В нем было сказано, что Его Величество, по совету обеих Палат Парламента, одобряет желание своих шотландских подданных ввести в Англии и Шотландии единообразное церковное устройство; что английский Парламент уже приступил к реформе церковного управления и в надлежащее время завершит ее во славу Божью ради мира в церкви и в обоих королевствах.

Теперь же, ссылаясь на этот ответ, Генеральная ассамблея шотландской церкви требовала в своей декларации соответствующих мер от английского Парламента, ибо единство религии, общий символ веры, одинаковые богослужение и катехизис остаются невозможными, пока в Англии и Шотландии не установлена одна и та же система церковного управления, иначе говоря, пока не вырвано с корнем прелатство – главная причина нынешних бедствий и смут, растение, посадил которое отнюдь не Господь, и от которого не приходится ждать ничего иного, кроме самых горьких плодов.

Лорды шотландского Тайного совета одобрили декларацию духовенства и настойчиво просили английский Парламент благосклонно выслушать представленные в ней пожелания и предложения.

Те, кто с самого начала замышлял переворот и смуту в церкви,теперь пытались внушить Палатам, что шотландцам следует дать обнадеживающий ответ, ибо привлечь на свою сторону их сердца (а если потребуется, то и руки) можно, лишь удовлетворив их желания в делах религии.

Хитростью и обманом им удалось добиться своего, и в обращенной к шотландцам декларации Палаты объявили иерархическое церковное устройство злом, выразили твердую решимость с ним покончить и сообщили о своем намерении установить, по совету благочестивых и ученых богословов, такую систему церковного управления, которая в наибольшей степени соответствовала бы слову Божьему.

Впрочем, очень многим (и самому королю) тогда казалось, что, выставляя непременным условием помощи Парламенту реформу церковного строя, на которую в Англии едва ли согласятся, шотландцы преследовали единственную цель – уклониться таким образом от участия в войне против короля.>

Глава IV
(1642—1643)

Король чувствовал себя превосходно в Оксфорде, где между тем принимались меры, чтобы поставить на ноги раненых и больных, а также разместить по квартирам армию, за короткий срок заметно пополнившуюся. Несколько колледжей поднесли в дар Его Величеству все деньги из своей казны, что составило изрядную сумму и явилось подспорьем столь же своевременным, как и присланное ими ранее серебро. Если бы король осуществил свое решение остаться на зиму в Оксфорде, не пускаясь в какие-либо новые предприятия, то это имело бы самые благие последствия, ведь его престиж стоял теперь высоко; королевскую армию, благодаря одержанной ею победе, считали гораздо более грозной, чем она была на самом деле; Парламент все явственнее раскалывался на враждующие клики и начинал сожалеть о прежних своих действиях; граждане Сити все громче высказывали свое недовольство, и вновь их обмануть было бы уже не так легко. Всюду требовали одного – направить королю мирные предложения, и эти благоприятные настроения, полагали многие, можно было с успехом поддержать, отказавшись от дальнейшего наступления на Лондон и продемонстрировав тем самым его жителям, сколь неосновательны их страхи и опасения. Однако, когда погода вновь улучшилась (как это часто бывает накануне дня поминовения всех усопших), из Абингдона, где располагалось командование кавалерии, был отправлен крупный конный отряд, который, продвинувшись дальше, чем ему было приказано, подошел к Ридингу, где комендантом был Генри Мартин. Охваченные страхом, комендант и гарнизон тут же умчались в Лондон, без боя отдав город кавалеристам короля; а те поспешили донести Его Величеству, что перед ними все в панике бегут, что граф Эссекс по-прежнему стоит в Уорвике, ибо армия его не готова к походу; что в Парламенте царят страшные раздоры, и с приближением Его Величества обе Палаты непременно разбегутся; и что нет силы, способной помешать возвращению короля в Уайтхолл. Сам же Ридинг, указывалось в донесении, столь сильно укреплен и столь удачно расположен, что если король все же найдет нужным устроить свою главную квартиру в Оксфорде, то оставленный в Ридинге гарнизон будет для нее надежной защитой.

Эти и некоторые другие соображения – вместе с присущей людям склонностью легко принимать на веру все, что им хотелось бы считать правдой, – побудили короля выступить с армией к Ридингу. Тревожное известие быстро достигло Лондона, где его встретили с величайшим ужасом. Теперь Палаты отказывались верить тому, что сообщали прежде из их собственной армии. Неприятельские войска – как их уверяли, наголову разбитые и совершенно расстроенные – находились теперь не далее как в тридцати милях от Лондона; а граф Эссекс – который приписывал себе победу и, как они думали, бдительно наблюдал за королем, чтобы не дать тому ускользнуть от Парламента, – все еще стоял в Уорвике, и о нем ничего не было слышно. Пока король был далеко, в Ноттингеме и Шрузбери, Палаты издавали грозные и надменные распоряжения, приближавшие войну; когда же война подошла к ним совсем близко, их радостное рвение поугасло.

Еще не решив, что им теперь следует объявить, Палаты отправили посланника, который, найдя короля в Ридинге, попросил единственно лишь об «охранной грамоте от Его Величества для особого комитета лордов и общин, который мог бы явиться к Его Величеству с покорной петицией от его Парламента». На это король тотчас же ответил, «что всегда был и остается готов принять от них любую петицию, что он с радостью встретит их комитет – при условии, что в нем не окажется лиц, поименно объявленных Его Величеством изменниками и как таковые изъятых из обещанной в его декларациях и прокламациях амнистии». Причиной такого исключения стало как прежнее правило, установленное Его Величеством еще в Шрузбери (и от которого теперь, после битвы, он не почел за нужное отступать), так и желание не допустить до участия в переговорах лорда Сэя – человека, от которого король не мог ожидать честности и прямоты в действиях.

На следующее утро лорд Фолкленд, один из главных государственных секретарей Его Величества, получил письмо от спикера Палаты пэров с просьбой об «охранной грамоте для графов Нортумберленда и Пемброка, а также четырех членов Палаты общин, дабы те могли явиться к Его Величеству с петицией», каковая грамота была немедленно подписана Его Величеством с единственным изъятием, касавшимся сэра Джона Эвелина, уже исключенного из прокламации Его Величества о помиловании для Уилтшира. Эту самую прокламацию отправили Палатам с разъяснением: «если вместо сэра Джона они пришлют другого человека, не подлежащего упомянутому изъятию из амнистии, то он будет принят, как если бы его имя стояло в охранной грамоте». Хотя ничего другого Палаты и не могли ожидать, это предоставило им возможность отложить на время мысли о петициях, как если бы Его Величество в своем ответе отверг любые предложения о мире, «ибо, – утверждали они, – король может всякий день объявлять изменниками каких угодно членов и по своему произволу исключать их из амнистии, а посему готовить петиции и назначать посланников для их вручения совершенно бессмысленно, коль скоро самые посланники, за час до передачи ими петиции королю, могут быть объявлены изменниками; подчиниться же подобному ограничению значило бы по существу признать и одобрить вопиющее и прежде неслыханное нарушение парламентских привилегий».

А потому на несколько дней всякие разговоры о мире умолкли, и начались деятельные приготовления к обороне и сопротивлению, в пользу чего у Палат появился теперь еще один, притом гораздо более убедительный довод: их главнокомандующий граф Эссекс выступил наконец в поход и шел к Лондону, а впереди его летела молва о необыкновенной доблести грозной его армии, по правде сказать, не вполне соответствовавшая иным известиям. Тем не менее это помогло ободрить и воодушевить тех, кто склонялся к миру единственно из боязни, и внушить страх всем прочим. Король, каждую ночь получавший известия о том, что происходило в Палатах в течение дня (о действиях тесного комитета, направлявшего все их тайные замыслы, он узнавал не так скоро), решил их поторопить, для чего двинулся со всей своей армией к Колнбруку. Это, вместе со все более громкими и настойчивыми требованиями народа, и в самом деле возбудило в них стремление к миру и несколько поубавило дерзости в их словах, ибо 11 ноября в Колнбруке Его Величество встретили графы Нортумберленд и Пемброк, а также те три члена Палаты общин, чьи имена значились в охранной грамоте; самолюбие же свое Палаты удовлетворили тем соображением, что изъятие из числа посланников сэра Джона Эвелина без замены его каким-либо другим лицом не означало с их стороны подчинения требованию, выставленному в королевской оговорке. Королю была вручена следующая петиция:

<Мы, верные подданные Вашего Величества, лорды и общины, собравшиеся в Парламенте, глубоко взволнованы бедствиями королевства, встревожены опасностями, грозящими Вашему Величеству при настоящем положении дел, и полны горестных мыслей о страшном кровопролитии в недавней битве, а также о тех несчастьях и потерях для Вашего Величества, которые непременно воспоследуют, если обе армии вновь сойдутся в бою, избежать коего можно будет лишь по особой милости Божьей и при добром согласии между Вашим Величеством и Парламентом. Мы убеждены, что сердце Вашего Величества, ставшего свидетелем гибели стольких Ваших подданных, также исполнено сочувствия и сострадания, и что Ваше Величество опасается умаления Вашего могущества и ослабления всех Ваших королевств, чем могут воспользоваться враги нашего государства.>

По всем этим причинам мы уповаем, что Ваше Величество милостиво примет настоящую покорную петицию, дабы поскорее положить конец бедствиям и предотвратить разорение королевства. А посему мы покорно просим назначить удобное место неподалеку от Лондона, где Вашему Величеству благоугодно будет находиться до тех пор, пока комитеты обеих Палат не явятся к Вашему Величеству с предложениями, цель коих – положить конец этим кровавым смутам и раздорам и установить в королевстве порядок, который наилучшим образом споспешествовал бы защите истинной Божьей религии, а также чести, безопасности и благоденствию Вашего Величества, и обеспечил бы мир, покой и счастье всему Вашему народу».

Спустя несколько часов по получении петиции король вручил тем же посланникам следующий ответ, с которым они вернулись той же ночью в Лондон:

<«Призываем Бога в свидетели, сколь глубоко мы потрясены бедствиями королевства, которые мы всеми силами пытались отвратить, ибо всякому известно, что не мы первыми подняли оружие, но изъявляли всегдашнюю готовность разрешить все споры мирными средствами. Желая предотвратить гибель наших подданных, которая сделала бы для нас горькой величайшую победу, мы охотно выслушаем все предложения, споспешествующие прекращению нынешних кровавых раздоров и счастью наших подданных, и готовы принять подобные предложения в нашем замке Виндзор (если оттуда будут выведены войска) или в любом ином месте. Исполните Ваш долг, и мы не замедлим исполнить наш. Да благословит нас своею милостью Господь».>

Многие тогда полагали, что если бы король, по возвращении посланников в Лондон, сразу же отошел со своей армией к Ридингу и там стал ожидать ответа от Парламента, то последний немедленно вывел бы свой гарнизон из Виндзора и передал этот замок Его Величеству, дабы король разместился в нем на время переговоров.

Лорды же, доставившие петицию, и некоторые другие, считавшие, что влияние графа Эссекса и высших армейских офицеров затмевает их ничуть не меньше, чем это могли бы сделать слава какого-нибудь фаворита или могущество какого-нибудь министра – решили несомненно снискать расположение короля, всячески содействуя заключению почетного мира, и рассчитывали добиться сдачи ему Виндзора. В том, однако, что, пока мир был лишь смутной надеждой, они сумели бы убедить Парламент оставить столь сильную крепость, расположенную в столь важном пункте, я очень сомневаюсь. Зато я знаю наверное, что королевская армия наводила на врагов великий ужас, и всякого рода официальные сообщения о мнимой ее слабости теперь уже никто не принимал всерьез. Ведь события каждый день опровергали громкие заявления властей (а было очевидно, что Палаты весьма ловко и усердно внушают народу именно то, что всего сильнее действует на чувства и страсти людей грубых и недалеких), да и невозможно было поверить, что жалкая горстка сторонников короля смогла бы дать бой грозной армии Парламента, выбить неприятельские гарнизоны из нескольких городов и, наконец, осмелиться подойти к Лондону на расстояние пятнадцати миль. Если бы король сам отвел оттуда свои войска к Ридингу, положившись в остальном на переговоры, то его, вероятно, стали бы еще больше уважать за силу и, следовательно, еще громче восхвалять за милосердие и доброту. И король, несомненно, так бы и сделал или по крайней мере остановился бы в Колнбруке (что, впрочем, было бы менее удобно), ожидая новых предложений от Парламента. Однако принц Руперт, окрыленный рассказами о том, какой ужас внушает его имя неприятелю, и чересчур доверившись тем сообщениям, которые щедро посылали всем подряд его друзья в Лондоне – движимые собственными страстями и сообразуясь с чувствами своих корреспондентов, эти люди поспешно заключили, что у короля в столице столько приверженцев, что если его армия подойдет к городу, никто не окажет ей сопротивления – на следующее же утро после возвращения парламентских комиссаров в Лондон, не имея на то приказа от короля, выступил с кавалерией и драгунами к Ханслоу, а затем отправил к королю гонца с настоятельной просьбой двинуть вслед за ним всю армию. Теперь, впрочем, это стало абсолютной необходимостью, ибо одна часть армии графа Эссекса располагалась в Брентфорде, а две другие – в Актоне и Кингстоне, так что, если бы король не поспешил принцу на выручку с главными ч силами, неприятель мог бы с легкостью окружить авангард, и пробиться к своим тому было бы чрезвычайно трудно.