Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 78 страниц)

До крайности взволнованный сэр Ричард Уиллис отказался принять новый пост, оправдываясь тем, что должность эта слишком почетна, а его состояние недостаточно для подобной службы; к тому же враги его, уверял сэр Ричард, лишь обрадуются его смещению, и все станут смотреть на него как на человека, которого подвергли опале и выгнали вон. Король ответил, что обо всем позаботится и даст ему необходимые средства и что невозможно считать впавшим в немилость человека, которого король настолько приблизил к своей особе, в чем и сам сэр Ричард легко убедится, если хоть немного об этом подумает. Затем король оставил свои покои и сразу же отправился в церковь. По возвращении из нее он сел обедать, а лорды и прочие его слуги удалились в свои комнаты. Но не успел король закончить обед, как к нему вошли сэр Ричард Уиллис, оба принца, лорд Джерард и еще два десятка офицеров гарнизона; и Уиллис, обратившись к королю, заявил, что сказанное ему Его Величеством по секрету превратилось теперь в предмет толков для всего города, к великому для него, сэра Ричарда, бесчестью. Принц Руперт же сказал, что сэра Ричарда Уиллиса хотят сместить с должности не за какие-то совершенные им проступки, но лишь за то, что сэр Ричард его друг. Все это, добавил лорд Джерард, козни лорда Дигби, который и есть настоящий изменник, и он готов это доказать. Король был настолько ошеломлен их поведением, что в некотором замешательстве встал из-за стола и направился к своей опочивальне, велев сэру Ричарду следовать за ним. Но тот громко возразил, что поскольку обиду ему нанесли публично, то он ждет теперь публичного же удовлетворения. Это, вместе с происшедшим ранее, вывело Его Величество из себя настолько, что, охваченный сильнейшим гневом, какой никогда не овладевал им прежде, он велел им убираться вон и не показываться ему больше на глаза. Выражение лица и жесты его были при этом таковы, что все они, пребывая, по-видимому, в не меньшем смятении, чем король, и устыдившись того, что натворили, быстро вышли из комнаты; а по возвращении в дом коменданта тотчас же приказали седлать коней, намереваясь немедленно выехать из города.

Узнав о столь неслыханной дерзости, отсутствовавшие в тот момент лорды и все находившиеся в городе джентльмены немедленно явились к королю, дабы заверить его в своей преданности и выразить возмущение безобразной грубостью, которую довелось ему претерпеть. Несомненно, Его Величество мог поступить с обидчиками так, как захотел бы, но по целому ряду причин почел за лучшее предоставить их самим себе, чтобы карой для них стали угрызения совести, и немедленно назначил комендантом лорда Беласиса, который тотчас же приступил к исполнению своих обязанностей и расставил караулы там, где посчитал необходимым. Днем королю вручили ходатайство и ремонстрацию, подписанные обоими принцами и двадцатью четырьмя офицерами, которые просили заслушать дело сэра Ричарда Уиллиса в военном суде и, в случае признания его виновным, отрешить от должности – либо, если удовлетворить это прошение окажется невозможным, выдать паспорта им самим и всем кавалеристам, которые пожелают уехать вместе с ними. Кроме того, они выразили надежду, что Его Величество не посчитает их недавний поступок мятежом. На последнее король ответил, что не хочет подыскивать для него название, только он и в самом деле был очень похож на мятеж; что касается военного трибунала, то он не намерен превращать его в судью собственных действий, ну а паспорта могут сейчас же получить все, кто пожелает. На следующее утро паспорта были им посланы, и эти особы, а всего их набралось до двух сотен всадников, покинули город и направились в Уивертон (там стоял небольшой гарнизон, подчинявшийся ньюаркскому коменданту), где провели несколько дней, после чего прибыли в Бельвуар-касл, откуда послали одного человека из своей среды в Парламент, с просьбой разрешить им уехать на континент и выдать необходимые для сего паспорта.

Поступок собственных племянников, к которым король всегда относился с такой добротой и снисходительностью, не только до крайности расстроил его и удручил, но и едва не разрушил планы скорого спасения; впрочем, сразу же их осуществить не было возможности. Пойнтз и Росситер подходили с каждым днем все ближе к Ньюарку, твердо уверенные, что король, окруженный со всех сторон, не ускользнет из их рук. Они уже осадили Шетфорд-хаус (гарнизон которого подчинялся коменданту Ньюарка), выставили крепкий заслон между ним и Бельвуаром, а еще более сильный отряд расположили со стороны Личфилда, полагая, что Его Величество скорее всего изберет именно этот путь – так что, сказать по правде, вывести его из этого лабиринта мог теперь разве что Божий Промысел. Король, однако, не терял надежды на спасение. Теперь он твердо решил идти в Оксфорд, куда послал надежного гонца с распоряжением, чтобы кавалерия из этого гарнизона была готова в назначенный им день выдвинуться в район между Бенбери и Давентри. Рано утром, в понедельник 3 ноября, он отправил одного джентльмена в Бельвуар-касл, поручив ему разведать действительное расположение войск мятежников, уведомить тамошнего коменданта сэра Гервазия Лукаса о намерении Его Величества двинуться туда этой же ночью и передать ему приказ иметь к такому-то времени наготове своих солдат, а также проводников, но ни в коем случае ни о чем этом не сообщать принцам или их спутникам. Когда джентльмен возвратился с весьма подробными сведениями, было принято решение выступить в ту же ночь – о котором, однако, объявили лишь через час после того, как были заперты городские ворота. Тогда был отдан приказ явиться всем на рыночную площадь к десяти часам, и в назначенное время там собралось от четырехсот до пятисот всадников (гвардия и остатки нескольких полков); их построили, определив каждому место в каком-нибудь эскадроне, после чего, около одиннадцати часов вечера, отряд, в середине которого во главе собственного эскадрона ехал король, начал марш. К трем часам утра, не встретив никаких препятствий и не вызвав у неприятеля тревоги, он прибыл в Бельвуар. Там уже стоял наготове сэр Гервазий Лукас со своим эскадроном и надежными проводниками; он сопровождал Его Величество до рассвета. К этому времени король уже проследовал мимо тех неприятельских квартир, которых более всего опасался, но ему еще предстояло пройти между вражескими гарнизонами, а потому, нигде не задерживаясь, он двигался весь день. Когда королевский отряд проходил близ Берли, в тылу его показались кавалеристы из этого гарнизона, и в стычке с ними погибло и попало в плен несколько человек, отставших то ли по неосторожности, то ли из-за совершенного изнурения своих лошадей. К вечеру король чувствовал себя настолько обессиленным, что его буквально заставили дать себе отдых и четыре часа поспать; было это в какой-то деревеньке в восьми милях от Нортгемптона. В десять часов вечера отряд вновь двинулся в путь, рано утром прошел Давентри, а к полудню прибыл в Бенбери, где уже стояла наготове, дожидаясь Его Величество, оксфордская кавалерия; и, сопровождаемый ею, король в тот же день благополучно вступил в Оксфорд. Так закончился самый тяжелый и утомительный поход, в котором когда-либо участвовал король, ведь со времени неудачи под Незби и вплоть до этого момента он находился в почти непрерывном движении и пережил множество бедствий и катастроф, которые непременно сломили бы дух любого человека, не обладающего истинным величием и твердостью души. В Оксфорде король обрел наконец покой и досуг, чтобы вспомнить и поразмыслить об уже случившемся, а также, пользуясь мнениями и советами лиц, всецело ему преданных и способных судить здраво и основательно, подумать и решить, что следует делать теперь. Тотчас же по своем прибытии он написал упомянутое уже письмо от 7 ноября, а вскоре затем еще одно, от 7 декабря; оба они были приведены в полном виде выше.

Принц же Уэльский не имел у себя на западе подобного покоя и досуга, ибо в крайнем смятении, вызванном описанным выше отходом кавалерии, и в самом деле чрезвычайно беспорядочном, многие части корнуолльской милиции совершенно вышли из повиновения и устремились к своим домам, оправдываясь страхом того, что их могут разграбить упомянутые кавалеристы, явившись в их край, – опасение тем более основательное, что многие отступившие конные полки уже получили от лорда Уэнтворота распоряжение становиться на постой в Корнуолле. Известясь об этом, Его Высочество тотчас же строго приказал, чтобы ни один полк не смел идти в Корнуолл, но все оставались на квартирах в Девоншире, после чего они рассредоточились на обширном пространстве, на фронте в тридцать миль, как если бы неприятель уже не стоял от них в двух переходах. Тогда задумали собрать в один кулак и бросить в бой против врага следующие части: всю кавалерию и пехоту лорда Горинга, на командование которыми – как воинский начальник, получивший свои полномочия от этого последнего – претендовал лорд Уэнтворт; кавалерию и пехоту сэра Ричарда Гренвилла, а также кавалерию и пехоту генерала Дигби; причем ни единый из них не желал признавать над собой начальником кого-либо другого, и только на командование гвардией принца не притязал никто, кроме лорда Кейпла. По отъезде принца из Тавистока снятие блокады Плимута стало абсолютно необходимым и, как уже говорилось выше, военный совет решил, что Его Высочеству нужно удалиться в Лонстон, куда за ним последуют также милиция и остальные пехотные части; кавалерия же должна расположиться в Девоншире, где она сможет найти себе весьма удобные квартиры. Руководить отходом армии и вывозом созданных в Тавистоке запасов поручили сэру Ричарду Гренвиллу, который выполнял свою задачу с такой нерадивостью, что не только допустил солдатские беспорядки в Тавистоке, но и бросил на тамошних складах значительную часть провианта и от трех до четырех сотен пар обуви; все это было потеряно. На следующий день по прибытии принца в Лонстон сэр Ричард Гренвилл написал ему письмо, в котором заявил, что армия в нынешнем ее состоянии не способна ни сохраниться сама, ни сражаться с врагом; он также сообщил, что послал прошлой ночью генерал-майору Гаррису (командовавшему явившейся из-под Плимута пехотой) распоряжение взять на себя охрану такого-то моста, но тот ответил, что не намерен получать приказы ни от кого, кроме генерала Дигби, а генерал Дигби объявил, что не станет подчиняться никому, кроме Его Высочества; что в ту же ночь отряд кавалеристов лорда Уэнтворта заявился на его, сэра Ричарда, квартиры, где стоял эскадрон его гвардии и хранились запалы, а поскольку каждый из командиров считал старшим себя и не желал подчиняться другому, то между их отрядами произошла стычка, в которой погибло несколько человек; что те и другие до сих пор остаются на прежнем месте, готовые вновь вступить в бой; что Его Высочеству совершенно необходимо назначить одного старшего начальника, от которого все эти, ныне никому не подчиняющиеся, офицеры могли бы получать приказы, ибо в противном случае армия не сможет воевать и попросту распадется; что его собственные строгость и любовь к дисциплине сделали его настолько ненавистным кавалеристам лорда Горинга, что они скорее пойдут на службу к неприятелю, нежели станут подчиняться ему, сэру Ричарду, а потому он просит Его Высочество назначить главнокомандующим графа Брентфорда либо лорда Гоптона, после чего, как он надеется, можно будет добиться хоть какого-то успеха.

Но распознать зло было гораздо проще, чем исправить. Все понимали, что в ближайшие дни столкновение с неприятелем неизбежно, и нетрудно было догадаться, какие неудобства повлечет за собой перемена в командовании, произведенная тогда, когда и солдаты, и офицеры стремились использовать любую возможность и прибегали к любым оправданиям, только бы положить оружие и больше не воевать; было ясно, что принести настоящую пользу могут теперь немногие, тогда как в способных причинить вред не было ни малейшего недостатка; наконец, того человека, кто бы он ни был, который оказался бы по своим качествам достоин взяться за столь важное и ответственное дело, было бы чрезвычайно трудно упросить принять на себя начальство над разложившейся, недисциплинированной, плохо подготовленной и уже крепко битой армией и таким образом поставить на карту как собственную честь, так и оставшиеся надежды, не имея времени ни навести порядок в своих войсках, ни чему-либо их обучить. Впрочем, совершенно необходимой делало эту меру то обстоятельство, что хотя рассчитывать на особую пользу от каких-либо перемен в командовании уже не приходилось, их отсутствие, и это было вполне очевидно, неизбежно привело бы к полной и окончательной катастрофе. Вдобавок лицам, облеченным доверием Его Высочества, пришлось бы нести ответственность перед всем светом, если бы они не посоветовали принцу сделать то единственное, что только и можно было тогда предпринять, пусть и без всякой надежды на успех.

А потому Его Высочество назначил 15 января своим приказом лорда Гоптона главнокомандующим армией, командование всей кавалерией поручил лорду Уэнтворту, а всей пехотой – сэру Ричарду Гренвиллу. Я должен признать, что принятие начальства над кавалерией, грозной лишь в грабеже и решительной в бегстве, способной внушить страх разве что друзьям, а у врагов вызывавшей смех, стало для лорда Гоптона тяжким бременем, и ничто, кроме высокого чувства долга и безусловной верности, не заставило бы его подчиниться воле принца. Из всей корнуолльской милиции осталось теперь не более трехсот человек, да и те, из-за коварных внушений Гренвилла и иных особ, были не настолько преданы Гоптону, как этого можно было ожидать. Прочую пехоту (не считая четырехсот бойцов в двух полках лорда Горинга) составляли шестьсот человек в трех полках сэра Ричарда Гренвилла, с назначенными этим последним и во всем ему послушными офицерами; а также части генерала Дигби, не превышавшие пятисот человек. Сюда следует прибавить примерно двести пятьдесят пехотинцев и восемьсот кавалеристов гвардии, состоявших под началом лорда Кейпла – по существу это и были все войска (помимо его собственной немногочисленной пехоты и маленького кавалерийского эскадрона, а также нескольких джентльменов, действовавших самостоятельно), на чью преданность, мужество и верность долгу лорд Гоптон мог по-настоящему положиться.

Явив великое душевное благородство, лорд Гоптон сказал принцу, что у людей, не желающих повиноваться приказаниям, есть обыкновение говорить, что это противно их чести, что честь не позволяет им делать того или другого; он же, Гоптон, не может теперь исполнить волю Его Высочества иначе, как решившись пожертвовать своей честью, ибо это, как он понимает, непременно произойдет; но коль скоро Его Высочество счел нужным отдать такое распоряжение, то он готов повиноваться, даже рискуя погубить таким образом свою честь. Поскольку приказ этот считали мерой, вызванной абсолютной необходимостью, и лорд Гоптон так благородно ему подчинился, то принц твердо решил, что и все прочие офицеры обязаны безусловно ему подчиниться и что ослушники будут подвергнуты примерному наказанию. Все были совершенно уверены, что сэр Ричард Гренвилл с готовностью исполнит приказ, но подозревали, что лорд Уэнтворт, который и прежде держался крайне высокомерно, а после своего беспорядочного отступления стал вести себя с еще большей дерзостью, способен выказать непокорность; на сей случай было предусмотрено, что Его Высочество немедленно арестует Уэнтворта, а принять начальство над кавалерией попросит лорда Кейпла.

Его Высочество даже послал сэру Ричарду Гренвиллу письмо с благодарностью за данный им совет, которому, писал принц, он последовал, в чем сэр Ричард может убедиться из прилагаемого к настоящему письму приказа, которым Его Высочество назначил главнокомандующим армией лорда Гоптона, начальство над всей кавалерией поручил лорду Уэнворту, а над всей пехотой – сэру Ричарду Гренвиллу, поставив их обоих в подчинение лорду Гоптону. Никому и в голову не приходило, что Гренвилл может отказаться от этого поста, более высокого, чем все его прежние должности, и где он имел бы над собой единственным старшим начальником человека, у которого и раньше часто состоял в подчинении. Но уже на другой день по получении этого письма сэр Ричард, вопреки всем ожиданиям, написал Его Высочеству, что по причине нездоровья просит освободить его от этой должности, выразив мнение, что сможет принести принцу больше пользы, если займется сбором отставших от частей солдат и борьбой со смутьянами в Корнуолле; однако лорду Колпепперу он тогда же написал, что не согласен иметь над собой начальником лорда Гоптона. Теперь цель Гренвилла обнаружилась с полной ясностью – остаться в тылу и распоряжаться в Корнуолле; но принц, вспомнив о прежних поступках сэра Ричарда, решил, что у него нет оснований доверять ему начальство в этом графстве. А потому он призвал к себе Гренвилла и объявил ему, что если он теперь, да еще таким манером, покинет пост, на который его назначили, то это обернется тяжелыми последствиями для общего дела; что от него не станут требовать большего, чем позволяет его здоровье; и что он сможет взять себе в помощники любых офицеров по собственному выбору. Но несмотря на все доводы принца и уговоры друзей, полагавших себя способными на него повлиять, Гренвилл продолжал упорствовать, решительно отказываясь принимать этот пост и подчиняться приказам лорда Гоптона.

И как же теперь должен был поступить принц? Ведь (не говоря уже о том, что если бы он позволил обойтись с собой столь неуважительно и не исполнить данный им приказ, то это привело бы к самым скверным последствиям) было очевидно, что Гренвилл, останься он на свободе, когда не расположенная сражаться армия оказалась бы за пределами Корнуолла, воспользовался бы любой возможностью, чтобы воспрепятствовать ее отступлению в Корнуолл; пока же, действуя исподтишка, он попытался бы, под бессмысленным предлогом защиты собственного графства, удержать многих от выступления в поход с армией. А потому Его Высочество, по зрелом размышлении, счел нужным арестовать Гренвилла и отдать его под стражу коменданту Лонстона, а через два или три дня отослал его в Маунт, где он и находился до тех пор, пока неприятель не овладел графством; тогда, не желая, чтобы сэр Ричард попал в руки к врагам, Его Высочество разрешил ему удалиться на континент.

Лорд Уэнтворт, услыхав на Совете распоряжение принца, показался чрезвычайно удивленным и попросил дать ему день времени, чтобы подумать самому и посовещаться со своими офицерами. Но когда принц объявил, что не намерен представлять свои решения на рассмотрение офицерам и что Уэнтворт должен дать немедленный и определенный ответ, подчиняется он или нет, после чего Его Высочество будет знать, как ему следует поступить, Уэнтворт попросил времени на размышление лишь до полудня, когда и подчинился. Той же ночью он выехал в расположение своих войск, чему многие вовсе не обрадовались, ибо знали, что он никогда не станет повиноваться искренне и охотно. К этому времени пришли верные известия о потере Дартмута, отнюдь не прибавившие нашей армии мужества и не увеличившие ее численности; из Эксетера же столь настойчиво просили о скорейшей помощи, что было даже сочтено необходимым, несмотря на все невыгоды положения, сделать какую-то попытку в этом роде; а потому лорд Гоптон решил выступить к Чимли, чтобы, заняв таким образом позицию между неприятелем и Барнстейплом, взять себе всех солдат, каких только сможет выделить ему гарнизон последнего, и, действуя сильными отрядами, попытаться по крайней мере атаковать врага на его квартирах. Но было также решено, что, ввиду немногочисленности войск и общего нежелания драться (чтобы не сказать хуже), заметного как у солдат, так и у офицеров, Его Высочеству, дабы не подвергать опасности собственную особу, оставаясь при армии, следует уехать в Труро, где и находиться в дальнейшем – против чего имелось немало очевидных возражений, над которыми, однако, взяли верх другие, более веские доводы.

Никто из людей, знавших об отношении джентри графства Корнуолл к сэру Ричарду Гренвиллу и о громком ропоте, который возбуждали в простом народе чинимые им жестокости и притеснения, никогда бы не поверил, что столь необходимая мера, против него принятая, могла бы вызвать в ту пору хоть какое-то недовольство, ведь едва ли не каждый день кто-нибудь являлся на него с жалобой. Проезжая через Бодмин, принц получил прошение от жен многих достойных и состоятельных особ, и среди прочих – мэра Лоствизила, безусловно преданного королю и оказавшего ему важные услуги. Всех их Гренвилл посадил в тюрьму за то, что они посмели ловить рыбу в реке, исключительное право рыболовли в которой принадлежало будто бы ему в силу королевского указа о секвестре в его пользу лоствизильского имения лорда Робертса. Арестованные же заявляли, что они не нарушали закон и всегда свободно ловили рыбу в этих водах как держатели манора Его Высочества в Лоствизиле (между ними и лордом Робертсом долго тянулись судебные тяжбы за это право). Когда же Его Высочество прибыл в Тависток, то и там к нему явилось множество женщин, умолявших освободить их мужей, заключенных сэром Ричардом в тюрьму за отказ молоть зерно на его мельнице, что, как утверждал Гренвилл, они были обязаны делать по обычаю. Таким образом Гренвилл употреблял свою военную власть всякий раз, когда находил нужным заявить претензии на какие-нибудь гражданские выгоды, и выпускал заключенных из тюрьмы лишь после того, как они безропотно исполняли его волю.

Когда сам Гренвилл был взят под стражу, в лонстонской тюрьме томились по меньшей мере тридцать человек, констеблей и иных особ, которых он туда посадил, обложив штрафами (достигавшими порой трехсот, четырехсот и даже пятисот фунтов) как преступников (хотя и не вправе был судить об их виновности), в намерении держать их в заключении, пока не заплатят. Среди них оказался мэр Сент-Айвза, пользовавшийся репутацией честного человека, которую вызвались подтвердить комендант полковник Робинсон и все окрестные джентльмены. После недавнего возмущения (о котором упоминалось выше) мэр внес сэру Ричарду Гренвиллу пятьсот фунтов залога, поручившись, что некий молодой человек, обвиненный в причастности к мятежу, но в тот момент отсутствовавший, явится к нему в такой-то день. К назначенному дню его не нашли, но уже через три дня по истечении срока мэр препроводил юношу к сэру Ричарду Гренвиллу. Последний, однако, этим не удовлетворился, но отправил своего человека к самому мэру с требованием уплаты пятидесяти фунтов за ложное поручительство, а когда мэр отказался немедленно заплатить, посадил его в лонстонскую тюрьму. Сын мэра подал принцу в Труро ходатайство об освобождении отца, изложив истинные обстоятельства дела и вдобавок представив авторитетные свидетельства о его благонамеренности. Ходатайство велено было передать сэру Ричарду Гренвиллу с приказанием, если его содержание соответствует действительности, выпустить мэра. Как только сын мэра принес ему это ходатайство, Гренвилл засунул его себе в карман, заявил, что принц ничего толком не понял, и велел посадить сына в тюрьму, заковав в колодки за дерзость. После второго ходатайства на сей счет, поданного принцу в Лонстоне, когда сам сэр Ричард уже находился под арестом, Его Высочество приказал лорду Гоптону провести расследование и, если сказанное в ходатайстве подтвердится, освободить узника. Услыхав об этом, сэр Ричард послал тюремщику категорический запрет выпускать Гаммонда, угрожая заставить его самого заплатить злополучный штраф, а затем возбудил в городском суде Лонстона дело о потере залога мэром. Но, несмотря на все это, после ареста Гренвилла даже те, кто более других на него жаловался, выражали глубокое беспокойство; многие офицеры, служившие под началом сэра Ричарда, шумно требовали его освобождения; иные же не жалели усилий, чтобы принятые против него меры представить главной причиной народного недовольства и всех последующих неудач, в чем более прочих усердствовали некоторые из придворных самого принца: они так заботились о судьбе Гренвилла, что совершенно забыли о своем долге перед собственным господином.