Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 78 страниц)

69. Я, имярек, смиряясь и благоговея перед Божьим величеством, с сокрушением сердечным признаю собственные грехи, а также грехи нации, навлекшие на нее великие бедствия и кары; я обещаю не давать согласия на прекращение вооруженной борьбы, доколе паписты, ведущие открытую войну против Парламента, не понесут справедливого наказания; и клянусь всеми силами поддерживать войска, выставленные обеими Палатами Парламента против королевской армии, набранной без согласия Палат».

Таким образом, этот Ковенант означал прямое и недвусмысленное объявление войны Его Величеству и категорический отказ заключать мир до тех пор, пока король не окажется в полной власти Парламента. По настоянию Палат, поддержанных верным им духовенством, Ковенант был принят гражданами Сити и армией; всякий же, кто не желал его принимать, подвергался преследованиям как отъявленный малигнант.

Обеспечив себя на будущее от любых требований мира, мятежники приговорили к смертной казни м-ра Томкинса и его ближайшего единомышленника м-ра Чалонера, состоятельного и уважаемого человека. Оба были повешены. Хессел умер в тюрьме, избавив суд от лишних хлопот. Против м-ра Гемпдена у судей не было других улик, кроме показаний Уоллера; ему не вынесли никакого приговора, но держали в заключении, пока он не скончался. Прочим гражданам, чьи имена упоминались в королевской доверенности, сохранили жизнь, хотя клеймо малигнантов обернулось для них разорением, так как имущество их было конфисковано.

Совершенно ясно, что присланная из Оксфорда через леди Обиньи доверенность не имела никакого отношения к тем разговорам, которые вели между собой Уоллер, Томкинс и граждане Сити, и что сами они об этой доверенности ничего не знали и не замышляли вооруженного выступления – в противном случае их имена были бы упомянуты в доверенности. Я вполне убежден (и это явствует из переписки между м-ром Томкинсом и лордом Фолклендом), что планы лондонских граждан не шли дальше объединения сторонников мира, с тем чтобы решительным отказом платить налоги на войну показать степень своего влияния в Сити и таким образом принудить неистовую партию к переговорам. Именно к этому, а отнюдь не к вооруженному восстанию, и побуждал их всякий раз в своих ответах лорд Фолкленд. Но если бы я, исследуя эту историю, обнаружил какие-либо причины и основания полагать, что замыслы короля простирались дальше,то я не стал бы этого скрывать, ибо никто не станет спорить, что если бы король мог тогда питать сколько-нибудь обоснованные надежды на захват Лондона, главной опоры мятежников, и разгром тех, кто под именем Парламента развязал против него войну, то он, прибегнув к открытой силе и к тайным средствам, сделал бы все для осуществления подобных планов.

Граф Портленд и лорд Конви, единственным свидетелем против которых был Уоллер, на очной ставке с ним решительно отвергли все обвинения и в конце концов были отпущены на поруки. Сам же Уоллер, изображавший мучительное, до потери рассудка, раскаяние, отчаянно цеплялся за жизнь – он льстил, унижался, доносил, умолял, давал кому следует деньги; когда же Уоллеру позволили выступить в свою защиту перед Нижней палатой, он весьма ловко и с необыкновенным красноречием открыл общинам глаза на то, сколь неблагоразумно с их стороны создавать опасный прецедент, допуская, чтобы одного из членов Палаты, пусть даже совершенно недостойного, судили солдаты. Благодаря своим блестящим ораторским способностям Уоллер избежал военного суда и смертного приговора, отделавшись штрафом в 10 тысяч фунтов (Парламент нуждался в деньгах) и изгнанием из Англии. >

Эти грозные меры не произвели значительного эффекта за пределами Лондона; напротив, деньги поступали медленно, пополнения в людях – еще медленнее, из чего явствовало, что сердца большинства англичан жаждут мира, а не продолжения распри. Граф же Эссекс из-за ужасного расстройства своей поредевшей от болезней армии смог отойти от Ридинга лишь шесть недель спустя, почему многие и поспешили заключить (хотя рассчитывать на подобное заранее не было разумных оснований), что, продержись Ридинг сколько-нибудь значительное время, графу пришлось бы снять осаду города. По этой же причине граф и согласился с готовностью на столь выгодные для осажденных кондиции, ведь если бы он мог простоять под Ридингом дольше, гарнизон последнего, и граф это хорошо понимал, был бы принужден капитулировать на гораздо худших условиях; опасаться же, что осажденных сможет выручить король, Эссексу и в голову не приходило. В конце концов, поскольку иного способа успокоить недовольных в лондонском Сити не существовало, он двинулся в направлении Оксфорда – не для того, чтобы предпринять что-либо серьезное против названного города, а скорее затем, чтобы прикрыть Бекингемшир, сильно тревожимый в то время конницей короля. С этой целью он и учредил свою главную квартиру в Тейме, в десяти милях от Оксфорда и у самых границ этого графства.

В начале войны многие офицеры только что распущенной шотландской армии, некогда служившие во Франции и в Германии, поступили на службу Парламенту; в числе подобных шотландцев немало было людей достойных, но еще больше – столь же скверных, как и то дело, которое взялись они теперь защищать. К первому разряду принадлежал полковник Урри, человек с именем и репутацией, отличный кавалерийский офицер – именно он командовал при Эджхилле частями кавалерии, спасшими парламентскую армию от разгрома. Впоследствии же, придя к мысли, что ценят его здесь не так высоко, как он того заслуживает (шотландцам вообще трудно угодить в этом отношении), и не питая к делу Парламента иной приверженности, кроме той, какую могло внушить жалованье, он решил оставить эту службу и перейти на сторону короля, для чего вступил в переписку с главнокомандующим армией Его Величества графом Брентфордом, под началом которого служил некогда в Германии. Пока граф Эссекс находился в Тейме, а его войска стояли на квартирах вокруг, Урри прибыл в Оксфорд – в экипаже, который приличествовал кавалерийскому полковнику, получавшему хорошее жалованье. Король принял его чрезвычайно милостиво, и уже на другой день, желая доказать совершенную искренность своих намерений, Урри явился к принцу Руперту и сообщил, где располагается парламентская кавалерия и сколь разбросаны ее квартиры, а чтобы засвидетельствовать преданность королю, изъявил готовность присоединиться простым волонтером к сильному отряду, который совершит на нее внезапное нападение. Когда же принц назначил для этого дела такой отряд, Урри отправился вместе с ним и, двигаясь в стороне от большой дороги, вывел всадников Руперта к городу, где стоял полк парламентской кавалерии. Люди принца перебили или взяли в плен большую часть вражеских солдат и офицеров, а затем обрушились на другие лагеря и вновь имели успех, так что в Оксфорд они вернулись с немалым числом пленных, нанеся неприятелю весьма чувствительный урон.

Тотчас по возвращении полковник Урри предложил принцу атаковать квартиры парламентской армии близ Тейма: направляясь в Оксфорд, он проехал через этот город и теперь отлично знал расположение вражеских частей. Он заверил принца, что если тот выступит вовремя, прежде чем неприятель успеет уйти в другое место (что, как он полагал, парламентский главнокомандующий вскоре и сделает), то его предприятие непременно увенчается успехом. То, чего уже удалось добиться, так воодушевило принца, что следующий смелый набег он решил возглавить лично и произвел его весьма счастливо. Выехав субботним утром из ворот Оксфорда, кавалеристы Руперта проникли вглубь расположения врага до самого Хай-Уикома и атаковали названный город с восточной, лондонской, стороны, мятежниками совершенно не охраняемой, ибо ожидать неприятеля оттуда им и в голову не приходило. Стоявшие в Хай-Уикоме пехотный и кавалерийский полки были изрублены или взяты в плен, победители захватили также богатые трофеи и увели всех лошадей. Оттуда они повернули назад, к другому лагерю, расположенному менее чем в двух милях от ставки самого главнокомандующего. Мятежники, не опасаясь встретить неприятеля, квартировали там с такой же беспечностью, как и в Хай-Уикоме, а потому их постигла та же судьба – все они были перебиты или взяты в плен. Совершив таким образом все задуманное и теперь изрядно обремененный пленными и добычей (вдобавок уже начинало светать), принц решил, что пора возвращаться в Оксфорд. Он велел своим людям уходить как можно быстрее, пока они не доберутся до моста (а до него было еще две мили), где он заранее разместил отряд, который должен был прикрыть их отход. Тревожные известия, однако, достигли графа Эссекса; тот немедленно собрал находившиеся поблизости эскадроны и послал их в погоню за принцем, приказав тревожить и отвлекать его мелкими стычками, пока не подоспеет он сам с пехотой и прочими эскадронами, что он и попытался сделать со всей поспешностью. Когда принц уже почти пересек обширную равнину под названием Чалгровфилд и готов был выйти на дорогу, которая вела прямо к мосту, сзади была замечена неприятельская кавалерия, стремительно его преследовавшая; теперь она могла с легкостью настигнуть его людей на узкой дороге, что неизбежно внесло бы в их ряды страшное расстройство. А потому принц решил остановиться и ждать врага в открытом поле, хотя его собственные кавалеристы были до крайности утомлены, а июньское солнце (было уже около восьми часов утра) палило нещадно. Конвою с пленными он приказал как можно скорее уходить к мосту, а всем остальным (ибо некоторые уже выехали на дорогу) – вернуться. Затем принц выстроил на этом поле, как нашел нужным, свои эскадроны, чтобы встретить неприятеля, в действиях которого было больше спешки и меньше порядка, чем того требовали обстоятельства. Отряд противника, превосходивший людей Руперта числом, имел в своем составе много старших офицеров, которые, находясь при графе Эссексе в момент, когда поднялась тревога, не стали дожидаться подхода собственных частей, но присоединились к тем эскадронам, которые уже готовы были пуститься в погоню за (как им казалось) удиравшим без оглядки неприятелем; и теперь они рвались отомстить Руперту за ночной разгром, пока не подоспел сам главнокомандующий, чтобы разделить с ними лавры победы – хотя войска графа были уже в виду. Но принц дал им такой отпор, что хотя передние ряды неприятельской конницы атаковали яростно и отважно – там дрались многие из лучших офицеров, и немало высших чинов полегло в бою – прочие выказали гораздо меньше решимости и вскоре обратились в беспорядочное бегство; преследование их продолжалось до тех пор, пока они не достигли главных сил графа Эссекса. Тот, находившийся примерно в миле от места сражения, остановился, чтобы привести в порядок бегущие эскадроны и выяснить подробности неудачи; так что принц со своими кавалеристами быстро отступил и, двигаясь по дороге, успел выйти к мосту прежде, чем туда подоспели солдаты графа. Последние рассудили за благо дальше не соваться, ибо мост охранял сильный отряд пехоты, которая к тому же занимала весьма удобные позиции в живых изгородях по обеим сторонам дороги. Таким образом, около полудня или несколько позже принц вернулся в Оксфорд с большей частью тех, кого он повел оттуда в поход (кроме весьма немногих, погибших в бою), и почти с двумя сотнями неприятельских пленных, в числе коих оказались семь кавалерийских корнетов и четыре пехотных прапорщика.

<  Принц представил полковника Урри королю, засвидетельствовав выказанные им в деле личную храбрость и талант военачальника, после чего король посвятил его в рыцари и назначил командиром кавалерийского полка. Многие обвиняли Урри в измене Парламенту, но совершенно несправедливо, ведь он уже давно заявил свои претензии и потребовал удовлетворения (на что, по мнению графа Эссекса, имел полное право). Однако, будучи отличным офицером, но человеком гордым, высокомерным и до крайности распущенным, Урри успел нажить себе немало врагов, и Парламент, надеясь без труда заменить его командиром столь же опытным, но более добродетельным, отказал полковнику в просьбе. Урри объявил, что впредь не станет служить Парламенту, и вернул свой офицерский патент графу Эссексу; когда же от него потребовали дать слово в том, что он никогда не перейдет на сторону короля, Урри наотрез отказался принять на себя какие-либо обязательства на сей счет и, проведя около месяца в Лондоне, в конце концов прибыл в Оксфорд. >

Успех принца в последнем его предприятии пришелся как нельзя более кстати: он поднял настроение в Оксфорде и смягчил на время раздоры и несогласия, слишком часто вспыхивавшие там между разными партиями и доставлявшие столько беспокойств королю. Успех этот был действительно велик, что вытекало хотя бы из числа пленных, многие из коих оказались особами высокого звания; к тому же известны были имена многих неприятельских офицеров, оставшихся лежать на поле битвы. Среди них был полковник Гантер, считавшийся лучшим кавалерийским офицером в парламентской армии. Он давно питал ненависть к церкви и еще до начала смуты навлек на себя по этой причине суровые порицания, за которые мечтал с тех пор отомстить. Один из взятых в бою пленных уверял, что ранен м-р Гемпден, ибо он сам видел, как тот, бессильно опустив голову и опираясь руками о шею лошади, покидал, против своего обыкновения, поле битвы еще до окончания дела, из чего он и заключил, что Гемпден ранен. Из полученных на другой день известий явствовало, что принц одержал победу даже более крупную, чем это казалось поначалу: по достоверным сведениям, неприятель понес огромные потери на своих квартирах, три или четыре полка были наголову разбиты, многие из лучших офицеров погибли или получили раны, не оставлявшие им надежд на выздоровление.

Среди прочих в плен попали полковник Шеффилд, младший сын графа Малгрейва, и полковник Бекли, шотландец. Оба действительно были ранены и так умело изображали страшные муки – казалось, будто они находятся при последнем издыхании – что их оставили в частном доме неподалеку от Чалгровфилда. Полковники при этом дали честное слово, что не предпримут попыток к бегству и не воспользуются для этого чьей-то помощью, но, как только их раны будут перевязаны, и они почувствуют себя лучше, сами явятся в качестве пленных в Оксфорд. Но едва королевские войска ушли, как они дали о себе знать товарищам по оружию и уже на другой день оказались достаточно здоровы, чтобы присланный графом Эссексом сильный отряд смог доставить их в Тейм. Утверждая, что они никогда не признавали себя пленными, отрицая данное ими честное слово и отказавшись исполнить обещанное, они нарушили обычаи войны в такой же степени, в какой, подняв оружие против короля, преступили долг верности. Но тем, что в немалой мере возместило бы горечь поражения и не могло не прибавить блеска победе, стала смерть м-ра Гемпдена. Он был ранен в плечо двумя пулями, которые раздробили ему кость, а три недели спустя умер в страшных мучениях, что повергло его партию в такой ужас, словно вся парламентская армия была разбита или совершенно уничтожена.

Многие обратили внимание (ведь после столь важных и знаменательных событий люди часто делают подобные замечания), что Чалгровфилд, где произошел бой и м-р Гемпден получил смертельные раны, был тем самым местом, где он впервые привел в исполнение парламентский ордонанс о милиции и таким образом вовлек в мятеж графство, в котором пользовался огромным уважением. Взятые в тот день пленные все как один утверждали, что когда утром, после нападения принца на их квартиры, поднялась тревога, Гемпден приложил все усилия, чтобы быстро собрать войска для преследования неприятеля и, сам будучи пехотным полковником, присоединился простым волонтером к тем кавалеристам, которые первыми оказались готовы к погоне; когда же отступавший перед ними принц вдруг остановился, и все офицеры сочли, что им следует дождаться подхода главных сил, он единственный выступил против такого решения и, пустив в дело свой громадный авторитет (уступавший лишь авторитету самого главнокомандующего), убедил их немедленно атаковать – столь неудержимо влекла его вперед судьба, желавшая, чтобы Гемпден понес наказание именно там, где годом ранее совершил он свое преступление.

Джентльмен из хорошей бекингемширской семьи, Гемпден унаследовал немалое состояние и отличался редкой мягкостью нрава и изяществом манер. В молодости он страстно увлекался охотой, упражнял свое тело, любил веселые компании. Впоследствии он стал предпочитать общество людей более степенных и серьезных, но сохранил прирожденную бодрость духа и живость характера, а главное – очаровательную любезность в обращении со всеми; хотя лица, находившиеся с Гемпденом в близких отношениях, заметили в нем растущую враждебность к существующему церковному устройству, истолковав ее, впрочем, как неприязнь к отдельным церковникам, порожденную опасением, что некоторые из вводимых ими новшеств могут нарушить общественное спокойствие. Нельзя сказать, чтобы до истории с корабельными деньгами о нем знали или много говорили во всем королевстве; скорее он пользовался известностью и уважением в своем графстве; затем, однако, поступок Гемпдена стал предметом всеобщих толков, ибо каждый желал знать, кто этот человек, дерзнувший в одиночку выступить на защиту свободы и собственности подданных, дабы спасти отечество от грабительских притязаний двора. Пока всюду царило крайнее возбуждение, Гемпден держался с удивительной скромностью и хладнокровием, и потому даже те, кто, выискивая малейшее обстоятельство, которое можно было бы против него использовать, чтобы поколебать его решимость на процессе, внимательно следили за каждым его шагом, принуждены были в конце концов отдать этому человеку полную справедливость. От обвинительного же приговора, вынесенного Гемпдену, несравненно больше выиграл он сам, нежели то дело, которому должен был послужить подобный вердикт, ведь с открытием настоящего Парламента, куда Гемпден был избран как рыцарь от своего графства, к нему тотчас обратились взоры всех англичан, видевших в Гемпдене Patriae pater[32]32
  «Отец отечества» – почетный титул, впервые присвоенный римским Сенатом Марку Туллию Цицерону после подавления заговора Катилины в 63 г. до н.э.; позднее (45 г.до н.э.) «отцом отечества» был назван Юлий Цезарь.Впоследствии титул присваивался многим римским императорам, хотя не все из них соглашались: к примеру, Тиберий отказался принять его. (Примеч. ред.)


[Закрыть], кормчего, призванного теперь вести их корабль в бурном море, посреди страшных утесов и скал. И я убежден, что никто другой в целом королевстве не обладал в ту пору таким влиянием и авторитетом, такой силой творить добро и зло, как ни одно лицо его звания не имело их и в любую прежнюю эпоху, ибо Гемпден всюду пользовался репутацией честнейшего человека, а его помыслы и устремления были, казалось, столь совершенно подчинены интересам народа, что никакие порочные или своекорыстные виды уже не способны были их извратить.

Гемпден обладал редкой способностью сохранять учтивость и сдержанность в спорах; мысли же свои он высказывал с величайшей скромностью и смирением, как будто, не имея собственных мнений по обсуждаемому вопросу, стремился лишь что-то узнать и усвоить от других; при этом, однако, он столь умело задавал вопросы и, под видом сомнений, выдвигал осторожные возражения, что в конце концов ему удавалось незаметно внушить собственные убеждения тем, у кого, как можно было подумать, он хотел чему-то научиться. Даже на людей, способных устоять перед его силой внушения и распознать в его учтивых речах твердые убеждения, с которыми они сами никак не могли согласиться, он неизменно производил впечатление человека умного и честного. В самом деле, он имел чрезвычайно тонкий ум и обширные дарования, и я не знал другого человека, который обладал бы столь совершенным талантом нравиться и добиваться популярности и столь безграничной способностью увлекать и вести за собой. В первый год настоящего Парламента Гемпден, как можно было подумать, держался умеренных взглядов, скорее сдерживая, нежели поощряя неистовые и безрассудные стремления других членов Палаты. Но люди проницательные и беспристрастные уже тогда ясно видели, что мнимая умеренность Гемпдена проистекала из осторожной расчетливости и понимания того, что условия еще не созрели; они замечали, что многие мнения и предложения на самом деле исходили от Гемпдена, который препоручал их развитие и продвижение другим людям, скрывая до поры свои истинные замыслы, так что часто казалось, что он и не хочет ничего большего, чем уже постановила Палата. Когда же выдвигались крайние предложения, способные в будущем облегчить осуществление планов, почва для которых еще не была вполне подготовлена, Гемпден, убедившись, что большинство коммонеров их поддержит, нередко удалялся до начала голосования, желая показать, что он не согласен со столь явно безрассудными мерами – отчего одни лишь утверждались в мнении о его честности, зато другие питали на сей счет серьезные сомнения. Что же касается первоначального сговора с шотландцами, с целью побудить их к вторжению в Англию, и последующих интриг в их пользу, а также замысла расширить полномочия английского Парламента, то невозможно сомневаться, что Гемпден, самое меньшее, прекрасно знал об этих планах.

После того, как Гемпден попал в число членов Парламента, обвиненных королем в государственной измене, он сильно переменился, его нрав и образ действий стали гораздо более неистовыми, чем прежде, и, впервые обнажив меч, он, вне всякого сомнения, подальше отбросил ножны. Он яростно возражал против мирных предложений, присланных королем из Ноттингема, и столь же решительно выступал против любых мер, которые могли бы способствовать успеху переговоров в Оксфорде. Именно на его усилия прежде всего и рассчитывали мятежники, когда им нужно было предотвратить или сорвать любые попытки склонить к миру графа Эссекса; можно даже утверждать, что Гемпдену они доверяли гораздо больше, чем своему главнокомандующему. В самом начале смуты Гемпден принял командование пехотным полком и впоследствии всегда исполнял обязанности полковника с величайшей добросовестностью и аккуратностью. Весьма умеренный в еде, превосходно владевший собственными чувствами и страстями, он умел подчинять своей воле других людей. Его бодрость и усердие не ослабевали в борьбе с самыми энергичными противниками; самые хитрые и ловкие не могли обмануть его проницательность; личная храбрость Гемпдена равнялась прочим его блестящим достоинствам – в общем, это был человек, которого, если это только возможно, следует иметь в числе друзей, а не врагов, и опасаться – если он уже оказался в числе последних – больше, чем кого бы то ни было. А потому, узнав о его смерти, одна партия радовалось столько же, сколько сокрушалась другая.

Армия графа Эссекса была до того ослаблена этими поражениями и еще больше – косившими ее ряды болезнями, что оставлять ее и далее в такой близости от смелого и неугомонного неприятеля сочли слишком рискованным. Вдобавок лондонские распри и раздоры требовали присутствия Эссекса в столице, и граф решил, что там он сможет пополнить свое войско быстрее, нежели вдали от Лондона. А потому примерно в начале мая (или несколько позднее) он выступил из Тейма и, оставив армию на квартирах близ Сент-Олбанса, прибыл в Лондон, где нашел бурные разногласия и взаимную вражду различных клик. Пока дела Парламента пребывали в таком расстройстве, король во многом восстановил свои силы и авторитет; а так как время года благоприятствовало военным действиям, то недовольный ропот партий совершенно утих до следующей зимы.