Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 78 страниц)

 
Карл R.
 

Внимательно прочитав это письмо (написанное, как и все прочие, шифром лорда Колпеппера и им же расшифрованное), Его Высочество, по своему обыкновению, тотчас же возвратил его в руки его светлости, с приказом тайно хранить у себя, а о его содержании сообщить трем членам Совета: доверяться здесь кому-либо еще было бы слишком рискованно. Письмо это чрезвычайно встревожило советников, ибо – не говоря уже о том, что оно застало их в разгар осуществления самого многообещающего из всех планов спасения Запада, какие только возникали со времени последних несчастий – если бы они попытались исполнить приказ короля, то внезапное, поспешное и ничем не оправданное оставление принцем армии ясно открыло бы дальнейшие его намерения и, вероятно, побудило бы народ и солдат (а они не испытывали бы недостатка ни в дополнительных разъяснениях, ни в подстрекательстве со стороны слуг самого принца, из числа коих лорды не могли бы положиться даже на троих) воспрепятствовать их осуществлению; тем более что армия, полная надежд на успех уже начатого предприятия, и слышать не желала о других планах, а в своем сопротивлении отъезду принца могла бы рассчитывать на помощь гарнизона Пенденниса, откуда Его Высочество и должен был отправиться на континент. Так что если бы принцу удалось уехать, то армия, обескураженная подобным ударом, непременно распалась бы, а если бы ему не удалось это сделать, то безуспешная попытка могла бы обернуться для него роковыми последствиями. Далее, хотя лорды Совета уже давно держали наготове в гавани особое судно, а к этому времени располагали еще и фрегатом м-ра Хасданкса, но поскольку приготовления велись в глубокой тайне, с ведома и при участии весьма немногих, то теперь они уже просто не успели бы быстро подготовить все необходимое для столь дальнего путешествия, как плавание в Данию, для которого, учитывая положение вверенной их попечению особы, потребовался бы по меньшей мере двухмесячный запас провианта. Но более всего смущало их самое утверждение, коим Его Величеству угодно было обосновать свой категорический приказ, ибо, по их разумению, из этой посылки следовал совсем иной вывод: отъезд Его Высочества из Англии (во всяком случае без прямой и настоятельной необходимости) оказался бы тогда в высшей степени несвоевременным, ведь если бы Его Величество, в надежде на переговоры, явился собственной королевской особой в Лондон и был там принят, а в этот самый момент особу Его Высочества увезли за пределы королевства по личному приказу Его Величества (утаить каковое обстоятельство оказалось бы невозможным), то разумно было думать, что не только мятежники охотно воспользовались бы этим событием как доводом против искренности намерений Его Величества, но и его собственный Совет, который и побудил его сделать мирные предложения и в помощи которого он постоянно нуждался, счел бы себя жестоко оскорбленным и утратил бы всякую веру в действенность своих будущих рекомендаций.

В конце концов, лорды пришли к единодушному мнению, что действия по деблокаде Эксетера следует продолжать по принятому ранее плану и что принц должен находиться при армии, после чего отправили к королю гонца с подписанной четырьмя доверенными лицами депешей (а на следующий день – еще одного курьера с ее копией), в которой ясно описали Его Величеству положение его войск; выразили надежду, что личное присутствие принца пойдет им на пользу; сообщили о состоянии Эксетера и о численности неприятельских сил (какой они ее себе тогда оно вообще возможно, было бы делом весьма затруднительным и нецелесообразным. Затем лорды уведомили Его Величество, что, как они ясно видят, все лица, находящиеся на службе принца, категорически не желают оставления Его Высочеством королевства, а его возможный отъезд во Францию возбуждает столь сильные подозрения, что, как они имеют веские основания думать, многие особы, безусловно преданные Его Высочеству и радеющие о его безопасности, предпочтут, чтобы принц оказался скорее в руках мятежников, но не в упомянутом королевстве – а потому, когда наступит время действовать (а чтобы его не упустить, заверили Его Величество лорды, они выкажут всевозможную бдительность и осторожность), будет, по их твердому убеждению, лучше оставить принца во владениях Его Величества, перевезя его на Силли или на Джерси, и уже там думать о дальнейших шагах. Лорды также представили королю свое скромное мнение о том, что если он вступит в личные переговоры в Лондоне (на что, полагали они, мятежники никогда не согласятся, не добившись прежде от Его Величества таких уступок, которые сведут на нет его власть и укрепят их собственную), будет в высшей степени нецелесообразно увозить принца из Англии (разве что при явной угрозе внезапного захвата его особы) еще до того, как сколько-нибудь прояснятся итоги этих переговоров, и без ведома тех советников, на которых он должен полагаться в этом деле. В заключение лорды заверили Его Величество, что отдать принца в руки Парламента не заставит их никакая сила на свете, кроме собственной воли Его Величества, которой не станут противиться ни они сами, находясь в его владениях, ни, как они полагают, никто другой, если принц окажется за их пределами.

Численность явившихся в Тависток войск оправдала ожидания: там собрались две тысячи четыреста бойцов милиции, весьма бодрых и готовых к скорому выступлению; кроме того, в Окингтоне находились восемьсот старых солдат под начальством генерал-майора Молсворта; пехоту лорда Уэнтворта (вместе с гвардией лорда Горинга, которая стояла в Дартмуте и должна была присоединиться к армии, когда та двинется вперед) оценивали в восемьсот человек; комендант Барнстейпла обещал прислать пятьсот солдат, еще по меньшей мере полторы тысячи ожидали из Эксетера – таким образом, можно было твердо рассчитывать, что всей пехоты, вместе с гвардией Его Высочества, наберется шесть тысяч. Кавалеристов было чуть меньше пяти тысяч, из коих около семисот составляла гвардия Его Высочества, так что если бы все эти силы удалось собрать и ввести в бой, то надежды на победу не казались бы призрачными. Пехоте приказано было выступить уже на следующий день – но тут стало известно, что неприятель двинулся перед и успешно атаковал в двух местах квартиры лорда Уэнтворта, а вскоре после этого известия явился, в крайнем смятении, и сам лорд Уэнтворт; о своих потерях он ничего толком не знал (и даже преувеличивал истинный урон), хотя в обоих пунктах враг и в самом деле захватил немало пленных, а еще больше – лошадей. Принц был полон решимости продолжить осуществление прежнего замысла и идти со всеми войсками к Тотнесу, однако лорд Уэнтворт не только предположил, что враг, скорее всего, уже овладел Тотнесом, но и заявил, что не надеется собрать и привести в порядок даже часть своих кавалеристов, пока им не дадут три-четыре дня отдыха. В действительности же весь этот погром учинили небольшие отряды неприятеля, которые, приблизившись средь бела дня к квартирам кавалерии Уэнворта, обнаружили, что охранение не выставлено, а все лошади стоят в конюшнях; в последующие два или три дня вся неприятельская армия оставалась на месте, успокоенная и ободренная, как полагали, паникой, охватившей эскадроны Уэнтворта. При таких обстоятельствах, а также ввиду абсолютной необходимости, из-за беспорядочного отхода кавалерии, снять блокаду Плимута, Тависток больше не мог служить местопребыванием принца, и Его Высочество, прислушавшись к мнению военного совета, удалился в Лонстон, куда стянули всю пехоту (кавалерии было приказано удерживать девонширский берег реки) и откуда он надеялся в скором времени вновь двинуться к Эксетеру.

Между тем король, как уже говорилось, оставался в Герифорде в крайней растерянности и нерешительности, не зная, куда ему следует направиться теперь. Сам он склонялся в пользу Вустера, пока его не уверили, что Пойнтз, собрав под своей командой все парламентские силы на севере, уже находится между Герифордом и Вустером во главе отряда в три с лишним тысячи кавалерии и драгун и с приказом бдительно следить на передвижениями короля; а потому Его Величеству будет чрезвычайно трудно пробиться к Вустеру – куда он собрался идти, когда вновь решил двигаться в Шотландию на соединение с Монтрозом (которому, как тогда думали, все еще сопутствует успех). Поскольку же встреча с Монтрозом и была единственной целью, то посчитали, что продолжать марш к нему через Вустер, рискуя таким образом столкнуться с Пойнтзом, неразумно, и лучше избрать более безопасную дорогу – через Северный Уэльс к Честеру, а уже оттуда, через Ланкашир и Камберленд, искать такой путь в Шотландию, на котором неприятель не смог бы создать помех. Совет этот понравился королю, и после четырехдневного марша по труднопроходимой местности он оказался на расстоянии половины дневного перехода от Честера, который нашел в положении более опасном, чем предполагал, ибо тремя днями ранее неприятельские части из соседних гарнизонов внезапным ударом овладели внешними укреплениями и предместьями Честера и даже попытались взять самый город, чем вселили великий ужас в его захваченных врасплох защитников. А потому в неожиданном прибытии Его Величества увидели знак Божьего промысла, обещавший спасение столь важной крепости; осаждавшие, придя в не меньшее изумление, считали свое дело проигранным, а королевские войска уже полагали их в полной своей власти.

Сэра Мармадьюка Лангдейла с большей частью кавалерии отправили через Холт-бридж на восточный берег реки Ди, а король с собственной гвардией, лордом Джерардом и остальными кавалеристами вошел прямо в Честер. Было решено, что на следующий день рано утром, когда все находящиеся в Честере войска устроят вылазку, сэр Мармадьюк Лангдейл обрушится на врага с тыла, и неприятель таким образом попадет в кольцо. Однако сэр Мармадьюк Лангдейл, расположивший в ту ночь своих людей на пустоши в двух милях от Честера, перехватил письмо от Пойнтза (который, узнав, куда направился король, двинулся в погоню гораздо более коротким путем) к командующему парламентскими силами под Честером, с извещением, что он, Пойнтз, уже прибыл на выручку осаждающим и настоятельно просит прислать ему немного пехоты в помощь против королевской кавалерии. На следующий день он действительно появился и, атакованный сэром Мармадьюком Лангдейлом, вынужден был отступить с уроном, однако по-прежнему держался достаточно близко, чтобы к нему могла подойти пехота из Честера. Осаждающие между тем начали покидать предместья с такой поспешностью, что в Честере решили, будто они готовятся к бегству, и большая часть находившихся в городе кавалеристов и пехотинцев получила приказ их преследовать. Но спешили они на соединение с Пойнтзом, что и сделали довольно быстро, а затем ударили на сэра Мармадьюка Лангдейла, который, сломленный численным превосходством неприятеля, был разбит и обращен в бегство; Пойнтз гнал его до самых ворот Честера. Там граф Личфилд с королевской гвардией и лорд Джерард с оставшейся кавалерией атаковали Пойнтза и заставили его отступить. Но паника, охватившая разбитую конницу Лангдейла, распространилась по узким дорогам, крайне неудобным для кавалерийского боя, настолько, что в конце концов вражеские мушкетеры вынудили королевскую кавалерию повернуть назад; одни бегущие эскадроны врезались в другие, приводя их в полное расстройство; офицеров же, пытавшихся их остановить, никто уже не слушал. В том бою погибло много джентльменов и опытных офицеров, и среди них – граф Личфилд, третий по счету из принадлежавших к знаменитой фамилии братьев, которые отдали жизнь в этой войне. Он был безупречный молодой человек чрезвычайно доброго, любезного и приветливого нрава, обладавший при этом твердым духом и непоколебимым мужеством, и его смерть, всеми искренне оплаканная, повергла короля в глубокую скорбь. Многие знатные особы попали в плен, в том числе сэр Филип Масгрейв, джентльмен из хорошей семьи, владевший обширными поместьями в Камберленде и Вестморленде; впоследствии он вновь сражался за то же дело и выказал ту же преданность; претерпев великие страдания, он дожил до реставрации монархии. После этого поражения престал существовать отряд кавалеристов, которые сопровождали короля со времени битвы при Незби, а теперь, думая лишь о собственном спасении, мчались куда глаза глядят; они рассеялись так далеко, как это могло случиться лишь после самого полного и сокрушительного разгрома.

Плану похода на север пришел теперь конец – и, можно сказать, к счастью, ведь примерно тогда же Дэвид Лесли разбил Монтроза, и если бы король двинулся дальше (что он и решил сделать на другой день по прибытии в Честер), то отступить и вернуться назад он бы уже не смог. После этой катастрофы король провел в Честере только одну ночь, а затем, сопровождаемый всего лишь пятью сотнями всадников, возвратился прежним путем в Денби-касл в Северном Уэльсе, где задержался на три дня, чтобы немного отдохнуть и собрать те эскадроны, которые не успели ускакать слишком далеко. Вскоре он имел под своим началом уже две тысячи четыреста кавалеристов, но решить, куда с ними следует двигаться теперь, было по-прежнему трудно. Некоторые предлагали Англси, как остров достаточно изобильный, чтобы прокормить его войска, которые в зимнюю пору отразили бы там любое нападение, и как безопасное место, откуда король мог бы без труда переправиться в Ирландию или Шотландию. Те же, кто не одобрял эту идею (а против нее и в самом деле можно было выдвинуть немало возражений), считали, что Его Величество мог бы с удобством устроить на зиму свою главную квартиру в Вустере и, разместив войска вдоль Северна, между Бриджнортом и Вустером, оставаться начеку; а если бы к нему подошли подкрепления, то он даже оказался бы в силах дать бой Пойнтзу – который к этому времени, чтобы быть в состоянии все теснее сжимать кольцо вокруг Честера и при этом следить за передвижениями короля, перевел свои войска через реку Ди в Дербишир и теперь находился ближе к королю, чем прежде, что делало предложенный марш еще более затруднительным. Впрочем, особого выбора уже не оставалось, и поход был продолжен, притом с успехом: переправившись через Ди по другому мосту, несколькими милями далее, а затем двигаясь по невообразимо скверным дорогам, но без всякого противодействия, Его Величество в конце концов оторвался от Пойнтза на целый дневной переход. Тут его поджидал принц Мориц с 800 кавалеристами, часть коих составлял явившийся из Бристоля полк принца Руперта. Усилившись таким образом, король теперь меньше опасался неприятеля, но продолжал свой марш без остановок, перешел вброд Северн и прибыл туда, куда хотел – в Бриджнорт. Все думали, что войска немедленно двинутся дальше, к Вустеру, и там станут на зимние квартиры, но тут подоспели известия о сдаче Беркли-касла в Глостершире и Дивайза в Уилтшире, двух королевских крепостей с сильными гарнизонами, и короля начали убеждать, что Вустер уже не сможет послужить для него надежной зимней резиденцией и что более безопасным местом был бы Ньюарк. Мнение это, защищаемое с чрезвычайной горячностью, имело тем более шансов быть принятым, что за ним стояли личные интересы вполне определенной особы.

Хотя принц Руперт подчинился воле короля и подал в отставку с поста главнокомандующего, однако он решил не пользоваться своим паспортом и не покидать королевства, пока не увидит Его Величество и не представит отчет о причинах, вынудивших его сдать Бристоль; уже готовый пуститься в путь, он ждал теперь лишь точных известий о том, где король намерен остановиться на отдых. Лорд же Дигби, который имел тогда наибольшее влияние на планы короля и, по общему мнению, был единственным виновником того, что принца лишили патента главнокомандующего и, не дав ему возможности хоть что-нибудь сказать в свое оправдание, послали ему приказ немедленно покинуть королевство, обнаружил, что подобными действиями он навлек на себя всеобщую ненависть, и теперь, видя собирающиеся над его головой тучи, желал отвести удар грома, грозивший ему гибелью. Ведь своими поступками он возбудил не только гнев принца Руперта и всей его партии, с которым ему приходилось теперь считаться, но и крайнюю злобу лорда Джерарда, способного, сам не зная почему, воспылать бешеной ненавистью по любому случайному поводу. Еще важнее, однако, было следующее обстоятельство: сейчас принц Руперт мог с легкостью прибыть в Вустер, где должность коменданта исполнял принц Мориц, возмущенный суровым обращением, коему подвергся его брат, и готовый за это отомстить – но если бы король направился в Ньюарк, то принцу Руперту добраться туда было бы гораздо труднее, а принц Мориц не имел бы там никакой власти. Этих мотивов оказалось достаточно, чтобы лорд Дигби принялся настойчиво отговаривать короля от марша к Вустеру и склонять его в пользу Ньюарка; влияние же его было столь значительным, что король, вопреки мнению всех прочих своих советников, решил отправиться именно туда. Проведя лишь один день в Бриджнорте (и послав оттуда сэра Томаса Глемема с приказом вступить в должность оксфордского коменданта), король поспешил к Личфилду, а затем столь стремительно двинулся к Ньюарку, что прибыл туда едва ли не прежде, чем тамошний комендант что-либо узнал о его намерении. Так, оказавшись в отчаянном положении сам, Его Величество принужден был снисходить к личным страстям и интересам других.

Прибыв в Ньюарк, король занялся наведением порядка в гарнизоне, чьи неумеренные роскошества в час общего бедствия вызывали справедливое возмущение комиссаров и всей округи. Ньюаркский гарнизон состоял из двух тысяч кавалеристов и пехотинцев; на них приходилось двадцать четыре полковника и генерала, которые считали возможным, сообразно своему положению, брать себе весьма щедрую долю от военных сборов, так что это маленькое графство платило военных налогов больше, чем любое другое, сравнимое с ним по величине, а на выплаты рядовым солдатам и на покрытие прочих расходов оставалось совсем немного. Это вызывало столько шума, что король нашел совершенно необходимым изменить прежние порядки: одних офицеров он полностью лишил жалованья, другим же его сократил, чем весьма умножил число недовольных, в коих и прежде не было недостатка. Вдруг стали распространяться, и весьма настойчиво, слухи, и приходить из разных мест известия, хотя их источники никто не называл по имени, что после своего недавнего поражения Монтроз, получив в подмогу войска, в той битве не участвовавшие, вновь дал бой Дэвиду Лесли, наголову его разбил и теперь во главе сильной армии направляется к границе. Сообщения эти, хотя и совершенно неосновательные, слушать было так приятно, что им с легкостью поверили, и поверили настолько, что сам король (в третий раз) объявил о своем решении идти на соединение с Монтрозом; а граф Дигби (знавший, что принц Руперт уже выехал из Оксфорда, а принц Мориц встретил его в Бенбери) добился своего в столь полной мере, что король решил без всякого промедления, не дожидаясь подтверждения полученных известий, двигаться на север навстречу их источнику – предполагая, что если дела пойдут не так, как ему хочется, вновь возвратиться в Ньюарк. В этом намерении (простояв неделю в Ньюарке) он выступил к Таксфорду, а на другой день – к Уэлбеку; по дороге он всюду слышал все те же неопределенные известия о победах Монтроза, каковые были истолкованы как твердые их доказательства. А потому, собрав в Уэлбеке свой Совет, король объявил, что обсуждению подлежит вопрос не о том, куда следует теперь идти – вперед или назад, но лишь о способе движения вперед, ибо он уже решил не отступать в убеждении, что отход в Ньюарк чреват куда более тяжелыми последствиями, чем продолжение марша на север.

Подобное заявление, хотя и противное мнению большинства, оставляло немного предметов для обсуждения, и участники Совета, не имея другого выхода, быстро решили выступать на следующий день к Ротерему, а утром собрать войска на общий смотр. Офицеры уже встали из-за стола и готовились отдать приказы во исполнение только что принятого плана, когда в дверь внезапно постучал какой-то человек. Его пригласили войти; оказалось, что это трубач, отправленный в свое время из Кардиффа в шотландскую армию с письмом к ее главнокомандующему графу Ливену, который держал его затем при себе до самого Бервика и лишь там отпустил восвояси. Король спросил трубача, что он слышал о маркизе Монтрозе, и тот ответил, что последние дошедшие до него новости о маркизе таковы: Монтроз находится где-то около Стерлинга и продолжает отход на север; Дэвид же Лесли стоит в Лотиане со стороны Эдинбурга, а шотландская армия располагается между северным Аллертоном и Ньюкаслом. Столь неожиданные известия вдребезги разбили прежний план, и сам лорд Дигби заявил, что королю теперь ни в коем случае нельзя идти вперед, но следует немедленно возвратиться в Ньюарк, с чем все согласились; назначенный же на следующее утро общий сбор армии отменен не был. Когда войска построились, король объявил, что хотя сам он не считает целесообразным идти на север, однако находит совершенно необходимым, чтобы сэр Мармадьюк Лангдейл со своей кавалерией выступил в этом направлении и попытался соединиться с Монтрозом. Произнеся эти слова, король посмотрел на сэра Мармадьюка, а тот, бодро изъявив готовность исполнить волю Его Величества, сказал, что у него есть одна-единственная просьба к Его Величеству – чтобы командующим стал лорд Дигби, а он, сэр Мармадьюк, находился у него в подчинении. Все присутствовавшие пришли в изумление от того, что им довелось услышать, ведь ни о чем подобном на Совете не было сказано ни слова; но когда лорд Дигби с такой же готовностью принял командование, каждый заключил, что король и эти двое обо всем договорились заранее.

Никто против этих предложений не возразил, а потому тут же, на месте, был составлен и подписан Его Величеством патент о назначении лорда Дигби главнокомандующим всех войск, уже набранных и имеющих быть набранными по ту сторону Трента; с этим патентом на руках лорд Дигби немедленно оставил короля, взяв с собой с общего сбора всю северную кавалерию, с сэром Мармадьюком Лангдейлом и сэром Ричардом Хаттоном, шерифом Йоркшира, а также графов Карнворта и Ниддисдейла и еще нескольких шотландских джентльменов. Он выступил в поход во главе полутора тысяч кавалеристов (в одно мгновение таким образом превратившись в военачальника) и немедленно двинулся к Донкастеру.

Поскольку этой экспедиции суждено было очень быстро завершиться, то и рассказ о ней стоит закончить здесь же, ведь впоследствии нам не представится повода к нему вернуться. Будучи в Донкастере, лорд Дигби получил известие, что в одном городке в двух-трех милях от Донкастера, немного в стороне от пути предполагаемого похода, находится тысяча вновь набранных Парламентом пехотинцев; их он и решил атаковать на следующее утро и сделал это с таким успехом, что все вражеские солдаты побросали оружие и разбежались, после чего Дигби продолжил марш к Шерборну, где остановился, чтобы дать отдых войскам. Там он узнал, что к нему приближаются несколько эскадронов под начальством полковника Копли. Дигби немедленно приказал своим людям садиться на лошадей и, взяв с собой немногие готовые к бою эскадроны, выступил с ними из города. Обнаружив, что Копли занимает выгодную позицию, Дигби, не дожидаясь подмоги из Шерборна, тотчас же храбро атаковал и разбил большую часть неприятельского отряда, который после недолгого сопротивления обратился в бегство. Конница короля погнала врага чрез Шерборн, где в это время отдыхали кавалеристы из других эскадронов Дигби – которые, увидев бегущих в полном беспорядке всадников, заключили, что это их товарищи, уже разгромленные врагом. Охваченные не меньшей паникой, они вскочили на коней и пустились наутек с такой же быстротой, как и неприятели; те и другие выбирали себе пути, более, как им казалось, удобные для спасения. Воспользовавшись этим, единственный не разгромленный вражеский эскадрон, остававшийся на поле боя, атаковал лорда Дигби и все еще находившихся при нем офицеров и джентльменов, которым пришлось отступить в Шерборн, потеряв при этом сэра Ричарда Хаттона (достойного и доблестного джентльмена, сына и наследника весьма почтенного судьи, знаменитой в своем поколении особы) и еще несколько человек – а также личные вещи самого лорда Дигби, в том числе его кабинет с бумагами, которые, по обнародовании их Парламентом, дали немало пищи для разговоров.

Большая часть рассеявшихся кавалеристов вновь собралась в Скиптоне; с ними, без новых злоключений, лорд Дигби прошел через Камберленд и Вестморленд и достиг Дамфриса в Шотландии; после чего, не получив никаких указаний ни о направлении дальнейшего марша, ни о местонахождении Монтроза, и еще хуже себе представляя, как они могли бы теперь возвратиться в Англию, не попав при этом на границе в руки шотландской армии, упомянутый лорд, два графа и большинство других офицеров, совершенно отчаявшись, сели на корабль и отплыли на остров Мэн, а вскоре затем – в Ирландию, где мы их теперь и оставим, как оставили они своих кавалеристов, которым пришлось самим заботиться о своем спасении. Так, буквально за несколько дней пришел конец и полуторатысячному конному отряду, выступившему в поход на север, и полководческой карьере лорда Дигби. Но если бы не этот поразительный случай, когда бегущий неприятель обратил в бегство его собственные эскадроны (а величайшие несчастья, выпадавшие на долю этого знатного человека, в продолжение всей его жизни случались обыкновенно именно тогда, когда он уже был близок к достижению своих целей), то Дигби, вне всякого сомнения, сделался бы владыкой Йорка и всего севера, ведь Парламент не имел в тех краях никаких других войск (если не считать гарнизоны), кроме пехоты, которой он нанес поражение в самом начале, и кавалерии, которую он почти разгромил. Сам же Дигби обладал столь восхитительно легким нравом и складом ума, что впоследствии скорее испытывал радость и восторг от сознания того, что ему все же удалось так далеко продвинуться, относя это на счет собственного мужества и военного таланта, нежели унывал и печалился из-за конечного неуспеха, объясняя его действием причин внешних и случайных, за которые он-де никакой ответственности не несет.

Когда лорд Дигби и сэр Мармадьюк Лангдейл оставили короля, Его Величество, с восьмьюстами всадниками собственной гвардии и войсками лорда Джерарда, возвратился в Ньюарк, где вскоре узнал о неудаче, постигшей участников северного предприятия; после чего решил, что оставаться и далее на прежнем месте было бы для него небезопасно, ведь Пойнтз уже подошел со всеми своими войсками к Ноттингему, а Росситер со всеми силами Линкольншира – к Грентаму; тех же войск, коими располагал король, было далеко не достаточно для сражения даже с одним из них, так что ему не оставалось ничего другого, как подстерегать удобный момент, чтобы, воспользовавшись темнотой ночи и услугами опытных проводников, незаметно ускользнуть в Вустер или в Оксфорд, в любом из которых он, впрочем, мог бы лишь ненадолго перевести дух и выиграть немного времени для размышлений о том, что делать дальше.

Но прежде чем король смог покинуть Ньюарк, ему довелось пережить нового рода унижение со стороны своих друзей, оказавшееся куда более мучительным, чем все обиды и оскорбления, какие претерпел он от врагов и, несомненно, причинившее ему гораздо больше скорби и душевных терзаний. В Бельвуар-касл прибыл принц Руперт со своим братом принцем Морицем; его также сопровождали около ста двадцати офицеров, с которыми он отразил атаку Росситера и без значительного урона пробился через вражеский заслон. Услыхав, что принц так близко, король написал ему письмо, в котором потребовал, чтобы Руперт оставался в Бельвуар-касле до получения дальнейших распоряжений, и упрекал его за неподчинение прежним приказам. Несмотря на этот запрет, принц на следующее же утро вступил в Ньюарк, а встречать его – за две мили от города – выехали лорд Джерард и ньюаркский комендант сэр Ричард Уиллис с сотней всадников. Примерно час спустя Руперт явился с этой свитой ко двору и, обнаружив среди присутствующих короля, без церемоний объявил Его Величеству, что он пришел сюда затем, чтобы отдать отчет в потере Бристоля и опровергнуть обвинения, на него возведенные. Почти ничего не ответив, король приступил к ужину (как раз подавали блюда); время от времени он о чем-то спрашивал принца Морица, брату же его не сказал ни слова. После ужина король удалился в свои покои, не пожелав продолжать беседу, а принц отправился в дом коменданта, где его радушно встретили и с удобством разместили. Несмотря на всю свою досаду, король счел нужным выслушать, что имеет сказать принц Руперт, хотя бы затем, чтобы облегчить и ускорить приготовления к своему отъезду из Ньюарка, коего настоятельно требовали соображения безопасности. Итак, он распорядился, чтобы на следующий день были заслушаны оправдания принца, и тот, защищаясь, пылко и пространно говорил о своей невиновности, доказывая, что после прорыва внешних укреплений долго оборонять Бристоль было невозможно. Его Величество вовсе не подозревал племянника в каком-либо злом умысле против своей особы и не желал еще более обострять создавшееся положение, а потому после прений, которые заняли один или два дня, велел составить краткую декларацию по поводу сдачи Бристоля, снимавшую с принца Руперта всякие обвинения в измене и вероломстве – но не в неблагоразумных действиях. Дело, таким образом, было улажено, и король, рассчитывая, что принц вскорости удалится, решил продолжать поиск средств к собственному спасению, ничего не сообщая об этом племяннику. Перемена в расположении неприятельских войск и появление Пойнтза к северу от Трента имели своим следствием то, что король решил выступить из Ньюарка в воскресенье вечером (20 октября), о чем уведомил лишь нескольких особ, пользовавшихся наибольшим его доверием.

Но раздоры между комендантом и комиссарами (а все это были знатнейшие джентльмены графства, которые с самого начала войны храбро и преданно поддерживали короля, и единственно благодаря их влиянию Ньюарк остался в руках Его Величества), усугубляемые взаимными перебранками, которые устраивали они в его присутствии, обострились в конце концов до такой степени, что единственным средством их успокоить и примирить была теперь замена коменданта. Королю это было столь очевидно, что он решился прибегнуть к этой мере и воскресным утром призвал сэра Ричарда Уиллиса в свою опочивальню, где, после любезных заверений в том, что он чрезвычайно доволен службой сэра Ричарда и выказанными им на этой службе блестящими дарованиями, объявил о своем намерении уехать из Ньюарка этой же ночью, а также о том, что он решил взять его с собой, сделав начальником собственной конной гвардии вместо графа Личфилда, погибшего незадолго до того под Честером (назначение, которое оказало бы честь любому из подданных Его Величества). Далее король сообщил, что комендантом в Ньюарке он поставит лорда Беласиса, который, владея в этих краях обширными поместьями и находясь в родстве с многими джентльменами соседних графств, окажется для них более приемлемой фигурой. Его Величество снизошел до того, что сказал сэру Ричарду, что меру эту не следует толковать как решение в пользу комиссаров, которые, как он признает, действительно во многом провинились, и что сам Уиллис не мог бы желать удовлетворения более полного, нежели честь и высокое доверие, ныне ему оказанные, – просто он, король, считает более легким делом сменить сэра Ричарда, чем исправить образ мыслей комиссаров, которых, по причине их многочисленности, невозможно объединить в интересах королевской службы каким-либо иным способом.