Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 59 (всего у книги 78 страниц)

Флот, после того как он с величайшей радостью подчинился командованию принца, совершил гораздо меньше, чем от него ожидали, а раздоры и разногласия состоявших при особе принца лиц сказывались на его действиях самым скверным образом. Принц Руперт, с которым принц Уэльский был весьма любезен, из-за множества старых споров, происходивших между ними еще в годы войны, недолюбливал лорда Колпеппера, а тот обладал отнюдь не таким характером, чтобы добиваться его расположения. Человек же, имевший тогда наибольшее влияние на принца, а именно генеральный атторней Герберт, как никто другой на свете был склонен сеять вокруг себя рознь и несогласия, а все его способности служили духу противоречия: он пререкался по всякому поводу и отвергал любые предложения. Принцу Руперту не терпелось предпринять какие-то действия на побережье, чтобы склонить таким образом приморские города и прилегавшие к ним области к выступлению в пользу короля – замысел, который не выдерживал разумных возражений. Однако слово «бой» было чрезвычайно мило сердцам моряков, и на тех, кто противился любым мерам, способным к нему привести, смотрели с величайшим предубеждением и подозрительностью. Впрочем, полученные из Парижа инструкции запрещали принцу ввязываться в любые предприятия, которые могли бы его отвлечь и сделали бы его неготовым явиться к шотландцам по первому же их зову. А потому он с нетерпением ждал известий из Лондона, откуда уже получил заверение в том, что герцог Гамилтон вступил в королевство с более чем 30-тысячной армией – что было чистой правдой.

Когда принц вышел со своим флотом в море из Гельветслюйса, он встретил судно, направлявшееся из Лондона в Амстердам с грузом сукна, принадлежавшего компании купцов-авантюристов, которые не ожидали, что его флот так быстро подготовится к плаванию. Судно было захвачено и, когда его палубы опечатали, взято под охрану флотом, который, войдя в устье Темзы, захватил немало других судов с ценными грузами, шедших из Лондона, и задерживал все корабли, направлявшиеся в Англию – и среди них судно Ост-Индской компании с богатым грузом на борту, чему обрадовались еще и по той причине, что само это судно было очень большим и мощным, и из него вышел бы отличный военный корабль, а его капитан, моряк храбрый и опытный, изъявил пылкую готовность служить королю.

Когда принц стоял в Даунсе, потребовалось предпринять одно дело на берегу, которое, впрочем, не принесло желанного успеха. Как только флот поднял мятеж против Парламента – и еще до ухода в Голландию – он захватил несколько блокгаузов, находившихся у самого устья Темзы, и оставил в них своих моряков, обеспечив их припасами, которые позволили бы им обороняться до возвращения флота. Теперь же принц обнаружил, что блокгаузы осаждены, и получил от гарнизонов известие, что припасы у них на исходе, так что продержаться они смогут столько-то дней и не более. Действовавшие против них силы состояли преимущественно из кавалерии, и казалось, что во время прилива, когда лодки смогут подойти к ним совсем близко, будет нетрудно оказать гарнизонам необходимую помощь или же принудить располагавшегося перед ними неприятеля снять блокаду. Моряки, не обремененные иными заботами, изъявили готовность принять участие в этом деле и выручить своих товарищей, а поскольку на кораблях тогда находилось немало армейских офицеров и известное число пехотинцев, то некоторых из них принц также отрядил на это предприятие. Исход его, однако, оказался неудачным. Начали его уже после того, как вода отступила, а потому между местом высадки и фортом им предстояло преодолеть более значительную дистанцию, чем они рассчитывали прежде; тут их решительно атаковала кавалерия, так что многие были убиты, еще больше попало в плен, а прочим пришлось в неподобающем беспорядке отступить к лодкам. Несколько новых попыток, предпринятых впоследствии, имели не больший успех, и в конце концов блокгаузы оказались в руках неприятеля. Хотя это не доставило принцу особых неудобств – упомянутые форты были слишком невелики, чтобы причинить флоту какой-либо ущерб – однако бесславный исход этого предприятия внушал известное недоверие к замыслам, осуществление коих еще нигде не увенчалось успехом. Любая же удача поднимала дух тех людей, которые готовы были с легкостью преувеличить ее размеры, тем более если сами они все еще находились под тяжелым впечатлением какой-то неудачи.

К этому времени Парламент снарядил другой флот, числом и мощью кораблей превосходивший флот мятежников; командовать же им назначили графа Уорвика. Он охотно принял пост, быстро взошел на борт и с приливом был уже в виду принца, где и бросил якорь. Два флота разделяла такая дистанция, что думали теперь только о сражении. Казалось, полную готовность к нему проявлял флот принца – вероятно, еще и потому, что имел известия о том, что на неприятельских кораблях не хватает людей, что туда будто бы силой взяли многих матросов, более приверженных к королю, чем к Парламенту, что и станет очевидным, когда флоты сойдутся на близкую дистанцию; но это мнение, было ли оно плодом фантазии или проистекало из каких-то сведений, совершенно не соответствовало действительности.

Граф Уорвик и его флот выказывали достаточную решимость и готовность к бою; было, однако, известно, что граф знает о планах своего брата, графа Голланда, и уже пообещал к нему присоединиться. А потому решили, что будет лучше, если принц напишет графу, потребовав или предложив ему возвратиться к исполнению верноподданнического долга. Письмо отправили через Гарри Сеймура, тот вскорости вернулся с ответом графа, который в самых почтительных выражениях покорно просил Его Высочество предать себя в руки Парламента и приказать флоту вновь подчиниться Палатам, после чего взбунтовавшимся морякам будет даровано прощение.

Теперь для сближения флотов недоставало только ветра, когда же задул благоприятный для принца ветер, Его Высочество решил атаковать. Корабли снялись с якорей, завершили приготовления, и весь флот, подняв паруса, пошел на неприятеля. Казалось, парламентский флот настроен столь же твердо и решительно, однако ветер, который нес в его сторону корабли принца, вынудил его немного податься назад и занять позицию в том месте, где река была несколько уже. Вдруг ветер стих и наступил штиль, так что принц уже не мог продолжать движение; к тому же узость реки внушала известную тревогу: опасались, что мелководье не позволит некоторым кораблям вступить в бой. Пока соображали, что делать, снова поднялся ветер, но уже с другой стороны. Теперь он дул прямо в лицо принцу и, не позволяя его кораблям сблизиться с неприятельскими, гнал их назад, прочь из устья Темзы.

Тогда начались новые совещания. На флоте обнаружился сильнейший недостаток провианта, так что он не смог бы оставаться в море более десяти дней, а на многих кораблях провиант должен был закончиться еще скорее. А потому, поскольку при таком направлении ветра принудить графа Уорвика к сражению было невозможно, а их собственному флоту грозил голод, сочли наиболее разумным выйти в море, где флот принца мог бы вступить в бой в более выгодных условиях, если бы граф Уорвик двинулся за ним. Если же он этого не сделает, появятся серьезные причины рассчитывать на то, что принц встретит корабли, шедшие из Портсмута на соединение с графом, которые флот принца, гораздо более сильный, мог бы затем внезапно атаковать и легко захватить.

Но тут из Шотландии прибыл на корабле граф Лодердейл. Он был послан требовать выполнения договора, иначе говоря, чтобы принц немедленно отправился в армию герцога Гамилтона (которого граф оставил на марше в Бервик). Это укрепило принца в намерении выйти в море, поскольку, чтобы флот мог затем доставить принца на север, его вначале было совершенно необходимо увести в Голландию. А потому весь флот вышел в море и взял курс на Голландию, все еще надеясь встретиться с кораблями, идущими из Портсмута. И он действительно с ними встретился – и разминулся – ночью, о чем принц узнал только утром, когда все стали перекладывать вину за случившееся друг на друга. Теперь нужно было изо всех сил спешить в Голландию, ибо, соединившись с судами из Портсмута, граф Уорвик (не говоря о прочих преимуществах) превосходил принца как числом, так и мощью и крепостью своих кораблей – что и обнаружилось, когда он явился со своим флотом к Гельветслюйсу через несколько дней по прибытии туда принца.

Герцог Гамилтон вступил в Англию со своей армией около середины июля, затем он вошел в Карлайл, сместил с поста коменданта сэра Филипа Масгрейва, вывел из города весь английский гарнизон и заменил его шотландским. Простояв там несколько дней, английские и шотландские части явились на общий сбор близ Пенкрита в Камберленде, где квартировал тогда Ламберт. Если бы они продолжили марш (а именно это им и следовало сделать), то, весьма вероятно, разбили бы отряд Ламберта. Но герцогу угодно было заночевать в двух милях от Ламберта – который той же ночью, в большом смятении и беспорядке, отступил к границам Йоркшира. Герцог оставался на месте много дней, дожидаясь, когда подоспеют все его войска, медленно подтягивавшиеся из Шотландии. Как только они подошли, герцог двинулся к Кендалу, где снова простоял целых две недели: очевидно, ему хотелось, чтобы англичане, поднявшие восстание в пользу короля в разных частях королевства, потерпели за это время известный урон и, таким образом, не смогли бы соединиться и составить силу, способную обуздать пресвитериан и воспрепятствовать осуществлению их замыслов – другое объяснение никому не приходило в голову. Ведь когда шотландская армия, вступив в Англию, продвигалась чрезвычайно медленными маршами, выказывая при этом полное пренебрежение к неприятелю и совершенно его не опасаясь, сэр Мармадьюк Лангдейл со своим английским отрядом из четырех тысяч пехотинцев и восьмисот кавалеристов всегда шел впереди, на расстоянии одного дневного перехода от нее. Таким образом шотландцы рассчитывали своевременно получать известия о движениях неприятеля, сами же никакой разведки не вели. Вдобавок, желая любой ценой ослабить сэра Мармадьюка, они хотели, чтобы именно он принял на себя первый удар врага.

Уже через несколько дней – дело было в середине августа – сэр Мармадьюк Лангдейл сообщил герцогу, что им получены верные сведения о том, что Кромвель находится на расстоянии двух или трех дневных переходов, и что он твердо решил бросить свою армию в бой как можно скорее, совершенно не отвлекаясь на собирающиеся вокруг отряды из местных жителей, как бы близко они ни находились и что бы они ни намеревались предпринять. Поэтому сэр Мармадьюк настоятельно попросил его светлость собрать свою армию в кулак, ибо, будучи разделена на части, далеко отстоящие друг от друга, она подвергается серьезной опасности. Он также сообщил, что намерен остановиться и ждать приближения неприятеля, а затем, если найдет нужным, отступить.

Несмотря на это известие, герцог совершенно не изменил порядок марша – в убеждении, что неприятель не может находиться так близко, если же Кромвель и в самом деле подошел к нему на такое расстояние, то лишь с небольшим отрядом и вступить в бой со всей шотландской армией он не рискнет. Пребывая в этой уверенности, герцог продолжил свой марш прежним порядком. Сэр же Мармадьюк каждый день посылала ему новые известия, подтверждавшие первоначальные сведения; так, он сообщил, что его кавалеристы имели стычку с неприятельскими и что вся вражеская армия рядом и готова к делу. Правда, по численности своей она уступала войскам герцога, и однако Кромвель хотел только одного – поскорее вступить с ним в сражение. Но этому не желали верить – пока сам сэр Мармадьюк, отходя с жестокими боями, в которых пало с обоих сторон немало людей, не отступил, преследуемый врагом, прямо на главную квартиру герцога. Туда он доставил нескольких пленных, которые показали, что вся неприятельская армия движется форсированным маршем и уже находится на расстоянии пяти или шести миль.

Известие это привело герцога в замешательство; он растерялся и не знал, что делать. Шотландская армия оставалась разделенной на части, а бывшие при герцоге войска находились в беспорядке и, по-видимому, совершенно не желали драться. Охваченный смятением, он остался с несколькими офицерами в Престоне, велев своей пехоте перейти через мост и двигаться к Уигану, городу в Ланкашире, где, полагал герцог, она сможет соединиться с другими полками и оказывать сопротивление до тех пор, пока не подоспеют прочие части. Сэр же Мармадьюк Лангдейл вернулся к своему отряду, поскольку герцог пообещал направить ему в подкрепление несколько эскадронов, а также прислать пехоты, чтобы прикрыть дорогу, вдоль которой предстояло отходить его людям.

Отступив, сэр Мармадьюк Лангдейл расположил своих солдат в огороженных стенами местах близ Престона. Неприятель упорно его теснил и наседал весьма яростно, однако сэр Мармадьюк с большим мужеством продержался более шести часов, нанеся врагу огромный урон в офицерах и рядовых и даже, по-видимому, вынудив его отступить, или, во всяком случае, остановиться. Шотландцы же за все это время так и не прислали ему никакой подмоги, посчитав, что сэра Мармадьюка атакует не вся армия Кромвеля, а лишь какой-то отдельный отряд, оторваться от которого он сумеет и без посторонней помощи. Впоследствии сэр Мармадьюк Лангдейл часто мне говорил, что если бы ему прислали хотя бы тысячу пехотинцев, то он, вне всякого сомнения, одержал бы победу; а сам Кромвель признавался, что никогда не видел пехоты, которая дралась бы так отчаянно, как люди Лангдейла.

Шотландцы продолжали марш через мост, не потрудившись прикрыть дорогу, как советовал им сделать сэр Мармадьюк; воспользовавшись этим, кавалерия Кромвеля ударила сэру Мармадьюку во фланг – в то самое время, когда с таким же упорством его атаковали с фронта. Наконец, сопротивление его доблестной пехоты было сломлено, и сэр Мармадьюк, вместе с остававшимися с ним кавалеристами, отступил под натиском неприятеля в город, где по-прежнему находился герцог c несколькими офицерами; затем все они, перейдя реку вброд, присоединились к шотландской пехоте, пребывавшей в таком же расстройстве. Ведь как только англичане потерпели поражение, шотландцев тотчас же выбили с моста, принудив к беспорядочному отходу. Тем не менее вся армия герцога оставалась по сути целой; с ней он и продолжал свой марш еще два или три дня, пока не достиг Утоксетера. За это время многие шотландские вельможи покинули его и сдались местным джентльменам; войска же Кромвеля, яростно наседавшие на шотландцев с тыла, перебили и забрали в плен столько народу, сколько сами хотели, не потеряв при этом ни единого человека.

Не успел герцог добраться до Утоксетера, как на него обрушились его собственные войска, по пятам преследуемые конницей Кромвеля и не оказывавшие ни малейшего сопротивления; после чего он сам и все старшие офицеры (исключая тех немногих, кто сумел спрятаться или, воспользовавшись быстротой своих коней, бежать) были взяты в плен. Герцог при этом не выказал ни таланта военачальника, ни мужества дворянина (коего, как прежде думали, он не был лишен), но, когда его препроводили к Кромвелю, повел себя так, как поступил бы человек малодушный: изъявил победителю полную покорность и униженно перед ним оправдывался.

Так вся его армия потерпела полное и сокрушительное поражение, причем многих шотландцев убили скорее из презрения, а не потому, что они пытались сопротивляться. Остальные попали в плен; также были захвачены все их пушки, обоз и знамена. И только часть кавалерии, находившаяся в самом арьергарде, поспешила принести на родину известие о неудаче шотландского оружия. Те же, кто не повернул в сторону Шотландии, были по большей части захвачены местными жителями и преследовавшей бегущих кавалерией. Сэру Мармадьюку Лангдейлу – после того, как он и остававшиеся с ним офицеры и солдаты сочли более безопасным рассеяться и искать спасения поодиночке – крупно повезло: его узнали, взяли в плен и отправили в ноттингемский замок. И эту блестящую победу Кромвель одержал с армией, которая, если бы шотландцы сосредоточили все свои войска, уступала бы им по численности более чем втрое и которая (после того, как были разбиты английские отряды) не уменьшилась в числе даже на полсотни солдат.

Лорду Коттингтону и канцлеру Казначейства довелось испытать немало злоключений, которые и не позволили им явиться к принцу на флот. Как только им стало известно, что Его Высочество взошел на корабль в Кале, чтобы присоединиться к флоту в Голландии, они сели на французское военное судно, направлявшееся в Дюнкерк. По прибытии туда они встретили одного служившего принцу джентльмена, который сообщил им, что принц со всем своим флотом находится в Даунсе и что он направил его с письмом к коменданту Дюнкерка, чтобы взять у него на время фрегат, который несколько ранее комендант в любезном своем послании изъявил готовность предоставить в распоряжение Его Высочества. Комендант принял их весьма учтиво и заверил, что фрегат будет готов на следующий день и что если им будет угодно воспользоваться этим судном, то оно доставит их к принцу.

Лорд Коттингтон и канцлер Казначейства увидели в этом превосходную возможность добраться до принца скорее, нежели они прежде рассчитывали. А потому, не подумав об опасностях, которые могло таить в себе подобное путешествие и которые было совсем не трудно предвидеть, они решили воспользоваться удобным случаем: им казалось, что единственный риск, коему они могли бы подвергнуться в подобном предприятии – это угроза быть перехваченными парламентскими кораблями, но поскольку принц стоял со своим флотом в Даунсе и, следовательно, господствовал на море, такой исход представлялся им почти невероятным. В итоге они опрометчиво сели на этот фрегат и вечером вышли из Дюнкерка, воображая, что уже на следующее утро будут в Даунсе с принцем. На море, однако, установился ночью столь мертвый штиль, что уплыли они совсем недалеко, а на утро обнаружили, что их преследует семь или восемь фрегатов из Остенде. Коротко говоря, их захватили в плен, дочиста ограбили (общие их потери деньгами и драгоценностями оказались очень велики) и отправили в Остенде. Там, хотя их немедленно отпустили, им пришлось задержаться на много дней – не без некоторых надежд, внушенных испанским комендантом и лордами Адмиралтейства, щедро пообещавших им полное возмещение потерянного. Но поскольку заверения эти остались без последствий – флибустьеры, народ дикий и жестокий, не признавали над собой ничьей власти – то лорд Коттингтон и канцлер Казначейства нашли способ уведомить принца обо всем, с ними приключившимся, и сообщить, что они будут ждать его приказаний во Флиссингене. Туда они добрались вполне благополучно, больше не подвергая себя опасности путешествия морем.

Несколько дней спустя принц послал за ними во Флиссинген фрегат из Даунса. Сев на него, они провели в море всю ночь, но утром сильный ветер погнал судно назад, и им пришлось идти в Миддлсбург. После месячного пребывания в этих краях и многих попыток выйти в море они получили от принца распоряжение ждать его в Голландии. Туда он решил отправиться, как только к нему на флот прибыл из Шотландии граф Лодердейл и вручил похожее на приказ приглашение немедленно направиться в шотландскую армию, только что вступившую в Англию. По этим причинам лорд Коттингтон и канцлер Казначейства явились к принцу лишь на другой день после того, как сам он, оставив флот в Гельветслюйсе, прибыл в Гаагу.

Штаты встретили принца со всеми внешними знаками уважения и в течение четырех или пяти дней подряд потчевали его за свой счет в ратуше. Каждую ночь Его Высочество проводил во дворце, также принадлежавшем Штатам, где жили принц Оранский с принцессой и где Его Королевскому Высочеству и герцогу Йорку отвели великолепные покои. По прошествии нескольких дней принц и герцог стали обедать в обществе принцессы – сам принц Оранский, по обычаю, держал свой стол открытым для депутатов Штатов, офицеров армии и прочих важных особ, часто пользовавшихся его гостеприимством.

Двор принца был раздираем жестокими раздорами и несогласиями, и два новых советника быстро это заметили. Они также поняли, наблюдая сильнейшие страсти, владевшие придворными, и крайнее непостоянство их настроений, что им самим не удастся надолго сохранить ту высокую репутацию, коей, насколько можно было судить, они пользовались теперь в глазах каждого, и предвидели, что уже в ближайшее время на них, словно вооруженный враг, обрушится жестокая необходимость, которая расстроит и разрушит все их планы. Уже в самый момент их прибытия в Гаагу пришло роковое известие о поражении шотландской армии, которое должно было свести на нет все их прежние меры и сделать положение принца и всего королевства плачевным, а его родителя-короля – совершенно безнадежным.

Слух об этом поражении дошел до Гааги на другой день после появления там принца – но без особых подробностей, так что ни узнать истинные размеры катастрофы, ни ясно себе представить все трагические ее последствия никто еще не мог. Назначив заседание своего совета на следующее же утро по прибытии в Гаагу лорда Коттингтона и канцлера Казначейства, Его Высочество сообщил его членам о доставленном ему лордом Лодердейлом послании шотландского Парламента, и о том, что даже теперь, когда стало известно о разгроме Гамилтона, Лодердейл по-прежнему настаивает на его немедленном отъезде в шотландскую армию.

Его Высочество почел за нужное, чтобы граф сообщил о порученном ему деле на заседании совета, а потому за ним послали и, дабы выказать всяческое уважение к Парламенту Шотландии, дозволили занять место за столом в особом кресле. Вначале граф зачитал полномочие, предоставленное ему Парламентом, а затем – письмо Парламента к принцу. В этом послании, после чрезвычайно пышных и пространных уверений в великой своей преданности, Парламент сообщал Его Высочеству, что, в согласии с данным его родителем-королем обещанием, ему следует со всевозможной поспешностью отправиться в путь собственной августейшей особой, дабы лично встать во главе шотландской армии и с ее помощью добиваться освобождения своего отца.

Граф также показал свои инструкции, согласно коим ни одному из капелланов принца не дозволялось его сопровождать и предписывалось принять строгие меры к тому, чтобы при особе Его Высочества состояли отныне лишь люди благочестивые; в частности, принцу Руперту, канцлеру Казначейства и еще нескольким лицам запрещалось ехать с ним в шотландскую армию. После оглашения этих пунктов и пространных рассуждений о них граф потребовал, притом весьма настоятельно и ни словом не упомянув о случившемся с шотландской армией в Англии (хотя не мог не иметь на сей счет подробных сведений), чтобы принц, не теряя времени, отправлялся в путь. Всего этого он домогался дерзко и высокомерно, как будто шотландская армия одержала победу.

Однако и состояние Шотландии, и влияние Аргайла – который теперь, благодаря полному разгрому противной партии, должен был стать как никогда прежде могущественным, – были хорошо известны, а потому все беспристрастные люди сочли, что предложения графа нелепы и что принимать их нельзя. А пришедшие из Лондона вести о том, что Кромвель со всей своей армией вступил в пределы Шотландии, могли лишь укрепить всякого честного человека в этом мнении. И уже спустя несколько дней граф, казалось, больше думал о том, как бы ему самому поскорее отправиться в Шотландию, где его собственные интересы находились теперь под угрозой, нежели о том, как бы склонить к столь рискованной поездке принца. Проведя еще несколько недель в Гааге и получив от своих друзей в Шотландии известия о тамошних делах, граф возвратился на родину тем же судном, которое доставило его оттуда – разгневанный и озлобленный на членов состоявшего при особе принца совета ничуть не меньше, чем на самого Кромвеля.