Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 78 страниц)

Осажденные предложили такие условия, обсуждение которых способно было надолго затянуть переговоры, поддержав мужество и решимость их армии. Сэр Уильям Уоллер, со своей стороны, обещал единственно лишь пощаду всем сдавшимся, благородное обращение с офицерами и дозволение рядовым солдатам разойтись без оружия по домам, если они не пожелают добровольно поступить на службу Парламенту. А поскольку многие из офицеров не приняли бы подобных условий даже в последней крайности, то переговоры были прерваны, как только защитники города добились единственной своей цели – возможности восемь часов поспать и, соответственно, поберечь боеприпасы. Впрочем, сэр Уильям Уоллер был совершенно уверен, что теперь они в полной его власти, и даже написал Парламенту, что он свое дело сделал и уже следующей почтой даст знать, сколько он взял пленных и какого звания. Уоллер не допускал и мысли, что осажденным могут прислать хоть какие-то подкрепления из Оксфорда, ведь граф Эссекс, коему он сообщил о своих успехах и нынешнем положении, стоял со своей армией в десяти милях от названного города. Король, однако, отлично понимал, как важно теперь предпринять все возможное, дабы любой ценой выручить тех, кто совершил ради него такие чудесные подвиги. А потому, как только в Оксфорд прибыли маркиз и принц с печальным и неожиданным известием о бедственном положении своих соратников, Его Величество – хотя в Оксфорде ждали тогда королеву, и король, заботясь о ее безопасности, предполагал лично встретить супругу в двух дневных переходах от города – услышав их рассказ, решил теперь взять с собой лишь собственную конную гвардию и полк принца Руперта, а всю оставшуюся кавалерию отправил с лордом Уилмотом к Дивайзу. Принц с маркизом добрались до Оксфорда в понедельник утром, а уже ночью лорд Уилмот выступил в указанном направлении и в среду около полудня появился на равнине в двух милях от города (принц Мориц вернулся с ним в качестве волонтера, но командовал отрядом сам Уилмот).

Лорд Уилмот имел всего тысячу пятьсот кавалеристов да две маленькие пушки, выстрелами из которых он дал знать городу о своем прибытии. Перед Дивайзом расстилалась обширная равнина, и потому лорд Уилмот рассчитывал, что когда на ней, оставив свои осадные позиции, появится неприятель, ему самому удастся соединиться с пехотой и таким образом начать бой на равных условиях. Но даже в этом случае весьма важные преимущества остались бы на стороне противника, ведь последний явно превосходил лорда Уилмота в кавалерии, ибо из прорвавшихся ранее из Дивайза кавалеристов лишь немногие (помимо самого принца, графа Карнарвона и еще нескольких офицеров) вернулись обратно – отчасти потому, что остальные были измотаны и рассеялись, отчасти по той причине, что сами командиры сочли нежелательным присутствие большого числа людей, которые, вероятно, еще не успели оправиться от прежней своей паники. Неприятель же, отлично зная о прибытии этого отряда кавалерии и задавшись целью не допустить его соединения с пехотой, отошел на всех пунктах от города и построился в боевой порядок на высоком плато Раунду-эй-Даун, которое войскам короля, находившимся еще в двух милях от Дивайза, никак нельзя было обойти. Осажденные между тем не могли поверить, что ожидаемая подмога из Оксфорда способна подоспеть так быстро – ни один из гонцов, посланных сообщить о ее приближении, так и не добрался до Дивайза, слишком тесно обложенного неприятелем – и заподозрили, что предупредительные выстрелы с равнины, как и отход врага от города суть хитрые уловки, цель коих – выманить их пехоту с прежних позиций в открытое поле. А потому, уже изготовившись к выступлению, они благоразумно решили дождаться более надежных доказательств близости своих товарищей и, вскорости таковые получив, твердо уверились в том, что принц рядом и ждет их с нетерпением.

Легко догадаться, с какой бодростью двинулись они вперед. Однако сэр Уильям Уоллер намеренно избрал такую позицию, чтобы воспрепятствовать соединению неприятельских сил, и столь стремительно приближался к лорду Уилмоту, что его светлость больше не мог ждать подхода пехоты из города. А потому он выстроил свои эскадроны, чтобы встретить атаку противника, который, уже развернувшись в боевой порядок, находился от него на расстоянии мушкетного выстрела.

И тут сэр Уильям Уоллер, единственно по легкомыслию, отказался от преимущества, вернуть которое впоследствии он уже не смог. Ибо, блестяще построив свои войска – с сильными отрядами кавалерии на флангах пехоты, крепким резервом и умело расположенными орудиями – сэр Уильям, все еще опасаясь соединения королевской конницы с пехотой из города, трактуя своих противников с тем же презрением, которое уже так часто доставляло им неприятности, и видя, что числом своим они уступают тем, кого (как ему мнилось) он побеждал ранее, – со всей своей кавалерией отделился от пехоты, чтобы атаковать неприятеля. Нанести первый удар Уоллер приказал кирасирам сэра Артура Гезлрига, натиск коего встретил сэр Джон Байрон, в чьем полку сражался как волонтер граф Карнарвон. После яростной схватки, в которой сэр Артур Гезлриг получил множество ран, этот непобедимый прежде полк был наголову разбит и, преследуемый мчавшимися во весь опор кирасирами, обратился в бегство в сторону других частей королевской конницы. Но в это же время лорд Уилмот, атакуя один за другим вражеские эскадроны по мере того, как они перестраивались для нового боя, за какие-то полчаса (столь страшные и внезапные перемены случаются порой на войне) совершенно разгромил и рассеял торжествовавших кавалеристов Парламента, так что вскоре на обширном пространстве плато не осталось ни единого из них: каждый помышлял теперь лишь о собственном спасении, хотя на крутых склонах Раундуэй-Дауна неприятель подвергал себя большей опасности, чем если бы попытался сдержать натиск Уилмота. Впрочем, для преследователей местность эта была столь же неудобной, как и для удиравших, а потому во время беспорядочного бегства больше народу погибло под крупами собственных лошадей или сорвавшись с обрыва, нежели от вражеского оружия. Между тем парламентская пехота по-прежнему стояла твердо, исполненная, как можно было подумать, решимости доблестно встретить противника; но вскоре лорд Уилмот завладел ее пушками и повернул их против нее, а в это время корнуолльские пехотинцы, только что подоспевшие из города, также приготовились нанести удар. И тогда враги дрогнули; атакованные со всех сторон, они были перебиты или взяты в плен. Спастись удалось весьма немногим: корнуолльцы слишком хорошо помнили недавние свои бедствия и сурово мстили тем, кто хоть сколько-нибудь приложил к ним руку. Сэр же Уильям бежал с горсткой людей в Бристоль и первым принес известие о своем поражении его жителям, которых – а они лишились в этой катастрофе большей части своего гарнизона – при въезде Уоллера в город охватил смертельный ужас.

Этот славный день (ибо воистину это был день великого триумфа) спас дело короля, так что все тучи, его омрачавшие, мгновенно рассеялись, и над всем королевством ярко воссияло солнце победы. Со стороны неприятеля в этом сражении свыше шестисот человек легли на месте и девятьсот попали в плен; потеряны были вся артиллерия (восемь медных пушек), вооружение и боевые припасы, весь обоз с воинским имуществом и весь провиант; сверх того, победители отбили и освободили от двух до трех сотен своих товарищей, захваченных врагом в предшествовавших боях и во время отхода королевской армии. И все это совершил отряд в полторы тысячи кавалеристов при двух полевых пушках, коему противостояла целая армия в две тысячи человек кавалерии, пятьсот драгун и почти три тысячи пехоты с весьма сильной артиллерией – ведь битва по сути была выиграна еще до подхода корнуолльцев, и сохранявшую строй неприятельскую пехоту не атаковали до времени единственно из учтивости и из уважения к этим последним, дабы они смогли воспрянуть духом, получив собственную долю в общем торжестве. Свое спасение и победу при Раундуэе корнуолльцы имели веские причины полагать успехом более чудесным и изумительным, чем дело при Страттоне; правда, Страттонскую победу можно было счесть матерью Раундуэйской и к тому же урон королевской армии на сей раз оказался меньшим, так как убитых было совсем немного, а из людей именитых только один – Дадли Смит, честный и доблестный молодой джентльмен, который всегда сражался волонтером в полку лорда Уилмота и в каждом жарком деле первым устремлялся навстречу опасности.

Помимо непосредственных плодов победы король получил еще одно важное преимущество, ибо после Раундуэя усилились раздоры между вождями парламентской армии. Дело в том, что сэр Уильям Уоллер вообразил, будто граф Эссекс, из зависти к великим его подвигам, грозившим затмить славу самого графа, попросту предал его и принес в жертву врагу. Он громко возмущался тем, что, находясь со всей своей армией в десяти милях от Оксфорда, граф позволил всем стоявшим в этом городе войскам совершить 50-мильный марш и разбить его, сэра Уильяма; а сам не потрудился даже выслать им вдогонку небольшой отряд или как-то потревожить Оксфорд, что, вероятно, заставило бы неприятеля повернуть назад. Со своей стороны, гордый граф, не допускавший и мысли, что Уоллера можно считать равным ему соперником, обличал сэра Уильяма в нерадивости и в недостойном солдата малодушии, так как он позволил разбить себя жалкой горстке неприятелей, а сам, не приняв участия лично ни в одной кавалерийской атаке, позорно бросил свою пехоту и артиллерию. На ком бы ни лежала действительная вина, Эссекс и Уоллер друг друга не простили, а из возникшей отсюда глубокой неприязни король впоследствии извлек немало выгод, о чем будет сказано в надлежащем месте.

Глава X
(1645)

< Эта благословенная победа была одержана в тот самый день и час, когда король встретил королеву (близ Кайнтона, на поле Эджхиллского сражения), и весть о ней Их Величества получили еще до прибытия в Оксфорд. Легко понять, как все воодушевились, хотя для иных радость победы несколько омрачило то обстоятельство, что одержал ее Уилмот – человек, которого презирал принц Руперт, недолюбливал король, зато носили на руках товарищи по оружию. Поражение Уоллера, успевшего хвастливо сообщить о разгроме армии маркиза и даже отдать приказ мировым судьям и констеблям хватать беглецов, оказалось для Палат совершенно неожиданным и привело их в смятение, а потому они не смогли как следует позаботиться о наборе солдат в армию Эссекса; сам же граф, раздраженный невниманием Парламента к нуждам своего войска, все внимательнее прислушивался к графам Нортумберленду и Голланду, сторонникам мира с королем.

Армия короля пополнилась отрядом, который привела с собой королева – двумя тысячами кавалеристов,тысячей пехотинцев, шестью пушками и двумя мортирами, вместе с сотней повозок с боевыми припасами. Граф же Эссекс, стоявший в бездействии близ Тейма и Эйлсбери (самой крупной стычкой за это время стал бой [под Падбури, близ Бекингема] между пятьюстами парламентскими кавалеристами и драгунами под началом шотландца полковника Миддлтона и кавалерийским полком сэра Чарльза Лукаса, в котором последний взял верх), оставил всякие мысли о сражении с королем и отошел со своей расстроенной и павшей духом армией к Аксбриджу. Народ же, чьи речи становились все вольнее, жестоко упрекал Эссекса за то, что, находясь в такой близости от Оксфорда, он не помешал королеве соединиться с королем, а лорду Уилмоту – выступить против сэра Уильяма Уоллера. >

Между тем лорд Уилмот возвратился в Оксфорд к Его Величеству, а корнуолльская армия – хотя и значительно возросшая в числе благодаря соединению с принцем и маркизом, она по-прежнему с полным правом сохраняла это название – повернула на запад и заняла Бат, оставленный неприятелем после разгрома Уоллера (выведенный из него гарнизон был отправлен в подкрепление Бристолю). В Бате она отдыхала и восстанавливала силы, ожидая новых приказов от короля, который, получив необходимые сведения и советы и приняв в соображение собственные обстоятельства и плачевное положение врага, решил атаковать город Бристоль, чего сильнее других желал принц Руперт, раздосадованный неудачей прежней своей попытки. Многие в Бристоле с самого начала сочувствовали королю, а после казни двух именитых граждан, таких людей стало еще больше. Новый замысел казался разумным еще и по той причине, что бристольский комендант Натаниэль Финнз, по общему мнению, не блистал мужеством. Поэтому маркиз и принц Мориц вернулись в Бат, так как было условлено, что со всем своим войском они выйдут к Бристолю со стороны Сомерсетшира в тот самый день, когда принц Руперт с отрядами из Оксфорда подступит к нему со стороны Глостершира.

24 июля обе армии осадили Бристоль, расположив свою кавалерию таким образом, чтобы никто уже не мог ни выбраться из города, ни проникнуть в него, не рискуя быть пойманным; и в тот же день с помощью заранее предупрежденных матросов удалось захватить все стоявшие на рейде суда. Находились на них не только значительные ценности – столовое серебро, деньги, всякого рода дорогие вещи, отправленные на корабли теми, кто ожидал худшего – но и многие именитые особы, которые, не желая подвергать себя опасностям осады, задумали подобным манером спастись и добраться до Лондона. Все они были взяты в плен. На другой день, когда принц Руперт явился к своему брату и маркизу, был созван военный совет с участием всех старших офицеров обеих армий: надлежало определить, каким образом следует им теперь действовать – идти на штурм или вести апроши.

В Бристоле находились две с половиной тысячи человек пехоты, а также полк кавалерии и драгун. Строительство укреплений вокруг города было закончено, однако ров имел в разных местах неодинаковую ширину и глубину. Городской замок, приведенный в исправность и обеспеченный изрядным запасом провианта, мог выдержать долгую осаду. Мнения на совете разделились. Корнуолльские офицеры полагали, что всего разумнее действовать посредством апрошей, которые, поскольку местность весьма тому благоприятствовала, можно было бы отрыть довольно быстро. Неприятельская армия, рассуждали они, прийти на выручку Бристолю не способна, а значит, самая осторожная тактика и будет самой надежной, тогда как при штурме столь сильных фортификаций они непременно потеряют множество людей, а если приступ будет отбит, то все их летние надежды развеются в прах, ибо восстановить дух армии для новой попытки окажется не так уж просто. Вдобавок, уверяли корнуолльцы, благонамеренная партия в самом Бристоле (как считалось, весьма многочисленная) сумеет с большим успехом повлиять на гарнизон и склонить его к капитуляции после трех-четырех дней осады, чем при штурме, когда сторонникам короля, как и прочим обывателям, придется страдать от солдатских бесчинств и грабежей, а слишком памятный пример казни двух граждан удержит их от попытки поднять в городе восстание.

С другой стороны, принц Руперт и все офицеры его армии настойчиво требовали штурма, доказывая, что дело это совсем не трудное, что их солдаты пригоднее для решительного приступа, нежели для долгой утомительной осады, и что последняя ослабит армию больше, чем первый. Они твердили, что Бристоль, еще не оправившийся от паники, вызванной разгромом сэра Уильяма Уоллера, и до сих пор охваченный великим страхом, не окажет сколько-нибудь серьезного сопротивления; что опытных солдат в городе нет и что сам комендант смертельно боится штурма и едва ли его выдержит. И напротив, если они дадут осажденным время оценить собственное положение и как следует приглядеться к королевской армии из-за городских стен, то у неприятеля прибавится твердости и решимости, отвага восполнит недостаток воинского искусства, а обилие всякого рода припасов сделает врага упрямым и несговорчивым, тогда как осаждающие придут в уныние и утратят прежнюю бодрость и энергию. Эти доводы вместе с настойчивостью принца и намеками на то, что ему известно больше, чем он может теперь сказать (как если бы в городе замышлялось устроить нечто такое, о чем не следовало говорить до времени), а также благородное презрение к опасности возымели действие, и военный совет единодушно решил уже на рассвете следующего дня штурмовать город – в трех пунктах со стороны Сомерсетшира и в трех пунктах со стороны Глостершира. По правде говоря, оба мнения сами по себе, если не входить в подробности, были одинаково разумными. Ибо со стороны Глостершира, где стоял принц Руперт, успешный штурм казался вполне возможным, поскольку ров там был довольно мелким, а стена во многих местах – низкой и ветхой; зато подступить к ним по неровной каменистой местности, над которой к тому же господствовали высокие мощные редуты, было совсем не просто. С противоположной стороны подойти к вражеским позициям было бы так же легко, как неудобно и рискованно их штурмовать, ведь перед стенами здесь лежала плоская равнина, ров же был широким и глубоким, а городские укрепления по всей линии – более сильными.

На следующее утро, не располагая ничем необходимым для подобного предприятия, кроме мужества атакующих, обе армии пошли на приступ. Наступавшие с западной стороны корнуолльцы начали штурм укреплений одновременно в трех местах. Первый отряд вел сэр Николас Сленнинг, которому помогали полковник Джон Тревеньон, подполковник Слингсби и еще три офицера – такое обилие командиров, руководивших всего лишь пятью сотнями солдат, можно было объяснить только безграничным презрением к опасности и жаждой славы. Справа наступал отряд полковника Бака, при котором находились полковник Уэгстафф, полковник Бернард Астли (командовавший полком маркиза Гертфорда) и еще несколько офицеров. Третий же отряд, действовавший слева от первого, возглавлял сэр Томас Баффет, генерал-майор корнуолльцев. Эти три отряда обрушились на врага с такой яростной отвагой, что остановить их могла только смерть. Средний отряд проник в ров и почти забросал его фашинами, так что иные уже взобрались на стену; однако осажденные, занимавшие несравненно более выгодные позиции, упорно защищались, и атакующие были отбиты со страшным уроном: рядовые солдаты, когда их старшие офицеры погибли или получили тяжкие ранения, сочли дальнейшие попытки бессмысленными.

Там, где действовал принц Руперт, штурм велся с такой же отвагой и почти с такими же потерями, но с большим успехом, ибо хотя отряд лорда Грандисона был отброшен, а сам лорд ранен, а другой отряд, под начальством полковника Белласиса, постигла та же судьба, однако полковник Вашингтон, обнаружив слабый участок в куртине, ворвался в брешь и быстро освободил пространство для кавалерии. Неприятель же, заметив, что его укрепленная линия в одном месте прорвана, то ли из страха, то ли по приказу офицеров сразу оставил позиции, так что принц со своей пехотой и кавалерией проник в предместье, после чего потребовал тысячу корнуолльских пехотинцев, которые были тут же высланы ему в подкрепление и подошли к Фрумгейтским воротам, потеряв при этом множество солдат и отличных офицеров вследствие жестокого огня из окон и со стен. Все пали духом, видя, как мало удалось достигнуть ценой таких больших потерь, ибо теперь королевским войскам предстояла задача еще более трудная – прорыв в самый город, кавалерия же в этом деле ничем не могла помочь. Но тут, к несказанной радости генералов и солдат, гарнизон дал сигнал о желании вступить в переговоры. Принц на это охотно согласился и, получив от неприятеля заложников, послал к коменданту полковника Джерарда и еще одного офицера для обсуждения условий. Переговоры начались около двух часов пополудни, а уже к десяти часам вечера статьи капитуляции были согласованы и подписаны обеими сторонами. < Содержание их сводилось к следующему:

< Комендант Натаниэль Финнз и все офицеры выходят из города в девять часов утра со всем своим оружием и личным имуществом, рядовые пехотинцы – без оружия, кавалеристы – с лошадьми и холодным оружием, после чего они направляются к Уормистеруа королевские войска не тревожат их на марше в продолжение трех дней; для эвакуации больных и раненых предоставляются повозки; войска короля занимают город лишь по оставлении его гарнизоном; пленные, находящиеся в городе, а также капитан Эйерс и капитан Кокейн, взятые под Дивайзом, подлежат освобождению; сэр Джон Хорнер, сэр Джон Сеймур, м-р Эдуард Стивенс и все прочие рыцари, джентльмены и граждане, пребывающие ныне в Бристоле, могут покинуть город с семьями и имуществом; личности и собственности жителей Бристоля гарантируется неприкосновенность; хартии и вольности Бристоля, а также городское управление остаются прежними; покидающие Бристоль войска оставляют всю артиллерию и амуницию. >

На следующее утро, если не раньше (ведь, по правде говоря, после открытия переговоров осажденные уже не выставляли караулов и напрочь забыли о всякой дисциплине – их солдаты перебегали к принцу, а многие из солдат Руперта свободно входили в город), его высочество занял Бристоль, а враг удалился из него. Тут победители вспомнили дурной пример Ридинга и, к несчастью, сами ему последовали, нарушив условия договора, ведь под Бристолем оказался тогда весь прежний ридингский гарнизон, так что ридигнцы под предлогом «законного возмездия», а прочие – по их примеру подвергли грубым насилиям неприятельских солдат, коим обещан был свободный выход из города. Бесчинства эти весьма скверно отразились на репутации принца, хотя сам он употребил всю свою власть, чтобы их остановить. < Часть вины за случившееся Руперт возложил на самого Финнза, ибо гарнизон вышел из города прежде установленного сторонами часа и через другие ворота. Пострадали и обыватели: солдаты Финнза, перешедшие на сторону короля, указали своим новым товарищам на самых злонамеренных горожан, отчего все дома на Предмостной улице были разграблены (как многие сочли, хотя и несправедливо, с молчаливого согласия офицеров принца). >

Взятие Бристоля явилось вершиной успехов короля. Оно отдало в его руки второй город в королевстве, обеспечило ему безраздельное господство в одном из богатейших графств Англии (ибо мятежники не имели теперь постоянных гарнизонов или сколько-нибудь заметного влияния в какой-либо части Сомерсетшира); вдобавок Уэльс (если не считать нескольких городов в Пемброкшире, и прежде верный королю), избавившись от страха перед Бристолем, а значит, и от расходов, с которыми всегда бывают сопряжены подобные страхи, и, возобновив торговлю с Бристолем, столь важную для тех краев, мог отныне принести гораздо больше пользы делу Его Величества. И, однако, король вправе был повторить слова, сказанные некогда царем Пирром: «Еще одна победа такой ценой – и мы погибли». Ведь Его Величество понес под этим городом воистину громадный урон, восполнить который было чрезвычайно трудно. Мне достоверно известно, что в ходе штурма погибло около пятисот солдат – а все это были прекрасные, закаленные в боях пехотинцы – и множество отличных офицеров, в том числе немало старших начальников и весьма знатных особ.

<  У корнуолльцев погибли, кроме немалого числа младших офицеров, майор Кендалл, полковник Бак (командир скромный, опытный и отважный) и, наконец, два человека, бывшие душой Корнуолльского полка – сэр Николас Сленнинг и полковник Джон Тревеньон. Члены Палаты общин, они ясно распознали порочные замыслы вождей Парламента и, повинуясь голосу совести, первыми присоединились к сэру Ральфу Гоптону, поставив на службу делу Его Величества свое обширное состояние и блестящую репутацию в родном графстве. Сэр Николас Сленнинг, молодой человек, отличавшийся остротой ума, зрелостью суждения и любезностью обхождения, был близким другом Тревеньона; оба были ранены выстрелами из мушкета в один и тот же момент и в одном и том же месте; первый умер сразу же, второй – несколько дней спустя, и смерть их вызвала глубокую скорбь в душе государя.

С северной стороны, где атаковал принц,также пали многие отличные офицеры – упомяну прежде всего полковника Гарри Лансфорда, командира хладнокровного, решительного и мужественного, и подполковника Мойла. Ранения получили виконт Грандисон (племянник великого герцога Бекингема), полковник (впоследствии лорд) Белласис, полковник Бернард Астли, полковник Джон Оуэн; но умер от ран только Грандисон. Это был молодой человек изумительной добродетельности, честности и набожности; ни двор, ни лагерь не знали особы столь же безупречной, и жизнь его должна служить примером для юношества. Он обладал столь выдающимся личным мужеством, что иные даже ставили ему в упрек чрезмерную готовность рисковать собой, а его преданность королю вполне подобала отпрыску знаменитой фамилии. По словам самого Грандисона, даже если бы он не имел яснейшего представления о правоте дела короля, то из одного чувства благодарности отдал бы жизнь за государя, полагая эту жертву своим безусловным долгом. >

Как только к королю в Оксфорд пришло известие о взятии Бристоля, Его Величество, после благодарственного молебна Господу за победу, который велено было немедленно и торжественно отслужить, созвал свой Тайный совет: надлежало определить, как можно использовать этот замечательный военный успех для скорейшего заключения доброго мира, с тем чтобы Бристоль стал последним городом, за который пришлось платить кровавую цену. Было ясно, что недавняя победа откроет самые прекрасные и блестящие виды перед королем – в такой же мере, в какой послужит мрачным и зловещим предзнаменованием для Парламента. Там в это время усиливались прежние раздоры и страхи и лихорадочно предлагались новые спасительные средства – по мнению многих, худшие, чем сама болезнь.

Наконец, получив около этого же времени известие о поражении лорда Ферфакса на севере [Атертон Мур, 30 июня], Парламент постановил срочно отправить комитет обеих Палат в Шотландию, дабы настоятельно просить тамошних своих братьев немедленно выступить с армией ему на помощь. < Многие сочли это отчаянным шагом, и когда Верхняя палата назначила членами посольства графа Ретленда и лорда Грея из Уарка, то первый из них уклонился, сославшись на нездоровьем второй отказался столь решительно, что даже угодил за это в Тауэр. В конце концов, в Шотландию отрядили одних лишь коммонеров, в том числе сэра Уильяма Армина и сэра Генри Вена-младшего, а также двух влиятельных проповедников, м-ра Маршала и м-ра Ноя. Впрочем, сами Палаты чувствовали глубокую неудовлетворенность -ведь им пришлось звать на помощь чужеземные войска, иначе говоря, прибегнуть к тому самому средству, в использовании которого они так долго и несправедливо обвиняли короля; все, исключая самых отчаянных, желали мира, и сам граф Эссекс, в письме к спикеру Палаты общин о нуждах своей армии, настойчиво советовал Парламенту направить Его Величеству разумные мирные предложения. К тому же граф по-прежнему поддерживал тесные сношения с лордами – сторонниками примирения с королем, а в своих посланиях к Палатам требовал, и весьма сердито, очистить его от клеветнических обвинений в бездействии после взятия Ридинга, как бы намекая, что если этого не сделает Парламент, то он сам найдет способ восстановить свою честь.

Все это внушало Палатам самые мрачные предчувствия; король же и члены его Тайного совета размышляли о том, как использовать подобные настроения в интересах мира. Прямые переговоры стали невозможными после недавней парламентской прокламации, которая повелевала судить как лазутчика всякого, кто, не имея особого дозволения от Палат, явится к ним с посланием от короля (таким образом, Палаты, все еще именуя себя Великим советом короля, по существу прерывали всякое общение с Его Величеством). Некоторые из советников Его Величества полагали, что королю следует распустить Парламент, поскольку заседающие в Палатах особы совершили множество изменнических деяний и тем самым утратили право называться Парламентом. Но большинство сочло такую меру несправедливой, ведь измена тех, кто остался в Лондоне, сама по себе не могла лишить законных прав лордов и коммонеров, покинувших столицу; к тому же объявление Парламента распущенным вопреки утвержденному ранее королем парламентскому акту могло бы произвести неблагоприятное впечатление в стране и обернуться для Его Величества самыми дурными последствиями.

В конце концов, все пришли к единодушному мнению, что Его Величеству следует провозгласить все решения и постановления Палат не имеющими законной силы, поскольку члены Парламенты не могли принимать их свободно. Затем была опубликована «Декларация Его Величества ко всем его любящим подданным после побед войск Его Величества над лордом Ферфаксом на севере, сэром Уильямом Уоллером на западе и взятия Бристоля», в которой говорилось, что, «поскольку страдания и утраты частных лиц, вызванные нынешней кровавой смутой, не могут сравниться с нашим ущербом – ведь каждая победа любой из сторон покупается кровью наших подданных – то и мира мы жаждем сильнее, чем кто-либо другой. Всякому известно, сколь искренне и усердно пытались мы укрепить религию, законы и свободу королевства, однако усилия наши были сведены на нет изменой и мятежом тех, кто, не чувствуя в своей душе ни благоговения перед Богом, ни любви к людям, принесли то и другое в жертву собственному властолюбию, после чего мы были вынуждены, с великой неохотой и сердечным сокрушением, взяться за оружие и защищать самих себя. Но мы надеемся, что великие чудеса, явленные Господом при защите своего и нашего справедливого дела, откроют наконец глаза нашему народу, и он уразумеет, что был обманут злыми и коварными людьми, которые и подтолкнули его к мятежу против нас.

Мы хорошо помним торжественное обещание защищать протестантскую религию, привилегии Парламента и законы страны, данное нами в прошлом сентябре, перед строем нашей,тогда еще немногочисленной армии – и будет в высшей степени уместно повторить эту клятву ныне, когда Бог благословил нас столькими победами (доказавшими лживость клеветнических утверждений, будто прежние наши мирные предложения проистекали из нашей слабости, а не из любви к нашему народу), и когда нашим подданным во многих графствах стало легче получать правдивые известия о нашем положении.

А потому, перед лицом Всемогущего Господа, который «покрыл нашу голову в день брани» > [Пс. 146:7/139:8] < и пред которым нам предстоит держать ответ за все наши слова и дела, мы еще раз заявляем всему миру, что мы далеки от мысли вносить какие-либо искажения в установленную в церкви Англии религию (как это пытаются коварно внушить народу) и твердо намерены защищать свободу и собственность подданных и соблюдать те законы, которые делали наш народ счастливым, пока их не растоптал нынешний мятеж. И если религия, закон и свобода так же дороги нашему народу, то пусть он соединится с нами в общем деле их защиты и восстановит мир, единственно благодаря которому они могут процветать, а люди – пользоваться их благами.