Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 78 страниц)

Не потеряв в этом бою ни одного видного офицера и лишившись немногих рядовых, корнуолльцы взяли тысячу двести пятьдесят пленных, захватили у неприятеля почти все знамена, всю артиллерию – четыре медных пушки (из коих две двенадцатифунтовые) и один железный фальконет – всю амуницию и большую часть вооружения. Сам Рутвен, с теми немногими, кто удирал так же быстро, как и он, примчался в Селтеш, который решил укрепить и, пользуясь близостью Плимута и содействием флота, защищать, дабы сохранить влияние в значительной части Корнуолла. Граф Стамфорд, очень скоро получивший известие об этом разгроме, в большом беспорядке отступил к Тавистоку, чтобы прикрыть западный Девоншир от неприятельских набегов. Предводители же королевских войск, отслужив благодарственный молебен Господу за великую победу (было это в середине января) и дав своим солдатам немного отдохнуть в Лискерде, решили разделить свои силы. Сэр Джон Беркли и полковник Ашбурнем, вместе с волонтерскими полками сэра Бевила Гренвилла, сэра Николаса Сленнинга и полковника Тревеньона, а также с небольшим отрядом кавалеристов и драгун, который оказалось возможным им выделить, двинулись к Тавистоку, с намерением атаковать графа Стамфорда. Лорд Мохен и сэр Ральф Гоптон с частями милиции и полками волонтеров лорда Мохена и полковника Годолфина пошли на Селтеш, чтобы выбить оттуда Рутвена. Последний же всего за три дня (ибо между его конфузом при Брэддок-Дауне и его появлением в Селтеше протекло ничуть не больше времени) возвел там такие укрепления и установил на узких дорогах столько орудий, что вообразил себя способным – с помощью крупного корабля в четыреста тонн с шестнадцатью пушками на борту, который по его приказу поднялся вверх по реке и стоял теперь у самого города – оборонять Селтеш против любых неприятельских сил, какие только могли быть против него брошены. Но уже вскоре он убедился, что его врагами движет тот самый дух, который заставил его, Рутвена, бежать из Лискерда, и что дух его собственных солдат, без оглядки оттуда удиравших, также остался прежним; ибо, подступив к Селтешу, корнуолльцы тотчас атаковали передовые укрепления, быстро ими овладели, а затем выбили неприятеля и из самого города. Погром был страшный – немало мятежников погибло в бою, еще больше утонуло; сам же Рутвен едва успел сесть в лодку и с великим трудом добрался до Плимута, бросив всю свою артиллерию, каковая, вместе с упомянутым судном, ста сорока пленными и всеми знаменами, которые удалось спасти после Лискердского побоища, досталась победителям, возвратившим себе таким образом безраздельное господство в Корнуолле.

Что же до графа Стамфорда, то ему, в отличие от Рутвена, не хватило выдержки даже для того, чтобы дождаться неприятеля, и еще до подхода последнего он оставил Тависток; иные из его отрядов поспешно отступили в Портсмут, а прочие ушли в Эксетер. После чего, хотя старый предрассудок против выхода за пределы собственного графства вновь заставил милицию разойтись по домам, корнуолльцы со всеми своими добровольческими частями вступили в Девоншир и разбили лагерь менее чем в миле от Плимута, выставив дозоры на расстоянии мушкетного выстрела от неприятельских позиций. В это самое время сэр Джон Беркли, выказав немало усердия и отваги, со своим великолепным летучим отрядом кавалеристов и драгун атаковал все пункты в Девоншире, где мятежники пытались созвать местных жителей; он разогнал эти сходбища, захватил в плен многих именитых особ и таким образом помешал Чадли, генерал-майору парламентской армии, набрать там войска, чем тот весьма старательно занимался.

В одном из этих стремительных и столь необходимых тогда набегов, при ночном налете на Чагфорд (городок в южном Девоншире), король потерял Сидни Годолфина, молодого джентльмена превосходнейших дарований. Человек тонкой натуры и изысканного воспитания, чуждый поначалу всяких политических распрей, Годолфин (а он был членом Палаты общин), видя злобу и порочность коммонеров, из одного лишь благородного негодования и чувства долга перед отечеством сразу же присоединился к сторонникам короля в западных графствах; и хотя, избрав ремесло воина под давлением обстоятельств, он не счел себя достойным командного поста, однако, поскольку суждения его на военных советах, в коих он непременно участвовал, имели огромный вес в глазах всех командиров, а блестящие способности могли принести немало пользы в гражданских делах, Годолфин с полной готовностью шел навстречу любым трудам, заботам и опасностям. Слишком смело бросившись вперед в последнем бою, он был ранен мушкетной пулей, угодившей ему чуть выше колена, и тотчас же скончался, оставив этому городишке, о котором иначе никто бы в целом свете и не узнал, позорную славу места своей гибели.

После этих событий, происходивших в начале января [скорее всего, в начале февраля. – Примеч. ред.], вожди сторонников короля, приняв в расчет время года и недостаток в боевых припасах, и убедившись в неприступности неприятельских цитаделей, отвели все свои войска на отдых в Тависток, где оставались много дней, желая, насколько возможно, облегчить своим верным друзьям в Корнуолле бремя забот и расходов по содержанию их маленькой армии. Окружавшие их со всех сторон затруднения были громадными. Одной из таких помех являлось то обстоятельство, что из-за полного господства неприятеля в прочих западных графствах корнуолльцы не могли поддерживать связь с королем и получать от него какие-либо известия – из десяти отправленных ими гонцов ни единый не добрался до цели. Далее, хотя сознание правоты их дела и беззаветная преданность ему помогали частным лицам в наборе войск, однако сбор средств на нужды этой армии и на уплату жалованья ее солдатам всецело зависел от репутации, влияния и авторитета отдельных людей, а сколь долго подобный источник сможет питать эти реки, даже те из них, кто тверже других верил в конечный успех, сказать уже не решались. Но всего более тревожила их нехватка боеприпасов. До сих пор они пользовались тем, что брали в погребах замка Пенденнис и захватывали у неприятеля, однако гарнизон первого сам нуждался в пополнении своих запасов, а каким образом можно это сделать, никто себе не представлял. Страх оказаться когда-нибудь в бедственном положении, без всякой надежды выйти из него, угнетает сильнее, чем любые настоящие затруднения.

Но в этот самый момент, как будто ниспосланная Провидением, им выпала такая удача, о которой они не смели и мечтать. Капитан Картерет, инспектор королевского флота, отказавшись в начале смуты служить в морских силах Парламента, тихо удалился со своим семейством на остров Джерси; но затем, наскучив сидеть без дела, когда его государь воюет, не утерпел и отправился в Корнуолл с целью набрать эскадрон кавалерии и сражаться на стороне короля. Когда же он туда прибыл, корнуолльские командиры, поведав Картерету, сколь отчаянно недостает им пороха, принялись наперебой умолять его помочь им в этой беде, изыскав способ использовать для доставки пороха многие превосходные порты, находившиеся в их руках. Не теряя времени, Картерет вернулся во Францию и, вначале закупая необходимое в кредит на собственное имя, а затем в обмен на товары, которые могли выделить корнуолльцы, отправил им такое количество боевых припасов, что впоследствии они уже не испытывали по этой части ни малейших затруднений.

Пока же приверженцы короля, стоявшие в Тавистоке, все еще страдали от нехватки амуниции, несколько корнуолльских джентльменов, ранее примкнувших к мятежникам и потому изгнанных из своего графства, осторожно предложили заключить договор, который восстановил бы мир в Корнуолле и Девоншире, удалив войну за их пределы. Те, кто всего лучше знали характер и стремления бунтовщиков, легко уразумели, что подобное соглашение отнюдь не обещает прочного мира. Однако это предложение, с виду весьма привлекательное, пользовалось таким успехом в народе, что отклонить его представлялось совершенно невозможным, а потому решено было устроить совещание выборных от обеих сторон. Даже граф Стамфорд казался тогда столь искренним, что на первом же заседании стороны, дабы засвидетельствовать чистоту своих намерений, с общего согласия постановили, что каждый участник переговоров должен будет вначале сделать заявление, поклявшись, <«перед лицом всемогущего Господа, что он приложит все усилия для заключения прочного мира между графствами Корнуолл и Девоншир; что он готов защищать протестантскую религию, установленную законом в Церкви Англии, а вместе с нею – законные права и прерогативы короля, нашего верховного правителя, законные привилегии и свободы Парламента, а также законные права и вольности подданных; что он не будет посягать на чье-либо имущество и не надеется получить какие-либо должности, титулы и награды от короля или Парламентам наконец, что слова этой клятвы он разумеет в буквальном смысле и значении». >

После столь торжественной декларации и совершенного затем таинства святого причастия даже те, кто не чаял благих плодов от этих переговоров, возымели надежду, что они могут принести известную пользу, и стали думать, что люди, связавшие себя подобными обязательствами, сумеют превозмочь предубеждения и бурные страсти, обыкновенно двигавшие их партией. А потому приверженцы короля охотно согласились отвести свои войска в Корнуолл, после чего стороны заключили перемирие, дабы без всяких помех продолжать переговоры. За этими переговорами мы их пока и оставим, а сами бросим беглый взгляд на северную Англию и расскажем по порядку, каким образом пришлось ей нести свою долю тяжкого бремени Гражданской войны и порожденных ею бедствий.

Глава VI
(1645)

Покидая Йоркшир, король по просьбе джентльменов названного графства велел сэру Томасу Глемему остаться в Йорке и поручил ему начальство над войсками, которые тот найдет нужным набрать для отражения неприятельских вылазок из Гулля: засевший там Готэм-младший совершал дерзкие набеги на округу, между тем как отец его не слишком рвался в бой, полагая, что, дождавшись решительного успеха одной из сторон, он сумеет использовать его к собственной выгоде. Люди, всего более сочувствовавшие Парламенту – из коих самыми влиятельными были лорд Ферфакс и его сын, и от которых король тогда в столь малой степени ожидал серьезного вреда, что, уезжая из Йорка, оставил их всех в их поместьях, хотя вполне мог, если бы почел за нужное, арестовать и увезти с собой – предпочитали наблюдать за событиями, но не ввязываться в войну, в убеждении, что все споры решит одна-единственная битва, после чего все королевство с готовностью покорится победителю. Я даже склонен думать, что никакое мнение так сильно не способствовало продолжению и затягиванию войны, как господствовавшая в ее начале всеобщая уверенность в том, что она быстро закончится. А так как в ту пору обнаружилось лишь одно важное разногласие, грозившее ввергнуть страну в смуту, и касалось оно начальства над милицией – король распорядился, чтобы руководство и командование ею осуществлялось на основании приказа о созыве ополчения, Парламент же издал на сей счет собственный ордонанс – то державшиеся различных взглядов джентльмены положили между собой в этот спор не вмешиваться, ничью сторону не принимать, но сидеть смирно. Такое решение имело, пожалуй, смысл для сторонников Парламента, которые в массе своей были скорее исполнены слепого благоговения перед именем этого собрания – роковая эта болезнь поразила тогда все королевство – нежели серьезно увлечены страстями и замыслами самых неистовых его членов, и которые отлично понимали, что огромное большинство родовитых, уважаемых и влиятельных особ в стране непременно воспротивится их действиям, ведь, кроме лорда Ферфакса, лишь немногие люди с высокой репутацией и обширным состоянием готовы были идти с ними одной дорогой. Со своей стороны, приверженцы короля считали свой долг исполненным: они уже набрали и отправили Его Величеству два хороших полка пехоты, один – под началом полковника Джона Белласиса, младшего сына виконта Фолкенбриджа, а другой – под командованием сэра Уильяма Пеннимена, два полка драгун, полковника Данкома и полковника Гоура, и несколько эскадронов кавалерии, а так как король находился слишком далеко и высылать ему новые подкрепления не существовало более возможности, то йоркширцы пришли к заключению, что теперь единственная их задача – поддерживать мир в собственном графстве, дабы оно не могло причинить ущерб делу короля, посылая солдат в армию графа Эссекса или как-либо поддерживая гарнизон Гулля; подобно другим англичанам, они полагали, что спор между королем и Парламентом решит первая же битва. После этих размышлений и обсуждений условия договора были составлены, утверждены и подписаны лордом Ферфаксом и Гарри Белласисом, прямым наследником лорда Фолкенбриджа – двумя рыцарями, представлявшими Йоркшир в Палате общин, и вдобавок близкими родственниками, которые относились друг к другу с величайшим расположением до тех пор, пока их не развело различие политических мнений и пристрастий: первый с началом смуты принял сторону Парламента, второй же выказал блестящее мужество и рассудительность, защищая дело короля.

Вместе с ними статьи договора, являвшегося в действительности не чем иным, как соглашением о нейтралитете, подписали главнейшие особы обеих партий; они взаимно обязались его соблюдать, воздерживаясь от помощи любой из сторон. Из джентльменов парламентской партии в Йоркшире только двое отказались признать этот договор – Готэм-младший и сэр Эдуард Родс (более именитый, но пользовавшийся меньшей известностью и уважением в своем графстве.) Однако Парламент, едва узнав об этом деле, бурно вознегодовал; в мягких выражениях (хотя по сути весьма оскорбительным образом) он упрекнул лорда Ферфакса и его сподвижников в том, что они позволили себя надуть и одурачить противной партии, после чего объявил, <«что ни одна из сторон договора не имела права его заключать и обязывать к соблюдению нейтралитета жителей графства, ибо подобные акты относятся к исключительным полномочиям Парламента, представляющего все королевство; что отказ отдельных графств от помощи другим незаконен и опасен; что попытка частных лиц приостановить исполнение ордонанса о милиции есть дерзкое умаление власти Парламента, а потому последний > полагает долгом совести воспрепятствовать дальнейшему осуществлению этого договора и запрещает жителям названного графства соблюдать подобный нейтралитет, ибо если он, Парламент, позволит отдельным графствам обособляться от остального королевства, то по этой причине всю страну непременно постигнут гибель и разорение». Затем Палаты объявили, что «ни лорд Ферфакс, ни прочие йоркширские джентльмены, подписавшие означенное соглашение, ни какие-либо иные жители графства не являются в какой-либо мере связанными его условиями», и потребовали, чтобы все они вернулись к прежним своим решениям, имевшим в виду помощь и содействие Парламенту в защите общего дела, < и впредь строго следовали указаниям Парламента, комитета лордов и общин и графа Эссекса. М-ру же Готэму и сэру Эдуарду Родсу велено было исполнять прежние инструкции, иначе говоря, задерживать и брать под стражу всех, кого Парламент объявил делинквентами.>

После принятия такой декларации не только сидевший в Гулле Готэм-младший уже без всякого удержу и стеснения предался откровенно враждебным действиям, но сам лорд Ферфакс и все джентльмены его партии, подписавшие упомянутые статьи и предпосланное им заявление, вместо того, чтобы оскорбиться несправедливыми упреками Парламента, покорно подчинились его безрассудным приказам и, забыв о прежних своих торжественных обещаниях и обязательствах, стали деятельно готовиться к войне, со всей поспешностью вербуя солдат.

По этой причине партия короля всюду оказывалась в чрезвычайно невыгодном положении, ибо ее приверженцы с педантической строгостью исполняли обещания и в поступках своих являли величайшую нравственную щепетильность, полагая, что единожды запятнав свою репутацию и честь, они уже никогда не смогут достойно служить делу Его Величества – хотя иные из взятых ими обязательств оборачивались для короля очевидным ущербом. Между тем их противники не страшились рисковать своим добрым именем ради любых близких выгод и мирских преимуществ, в убеждении, что всякую вину снимет с них очередное постановление Палат, коим и препоручалась теперь всецело забота об их славе и репутации. Разрыв договора в Йоркшире также причинил больше вреда сторонникам короля, ибо (не говоря уже о том, что многие из тех, кто весьма охотно и вполне искренне с ними соглашался, пока графство оставалось нейтральным, теперь, когда нужно было действовать, поспешили их покинуть) они не имели ни денег, чтобы набрать солдат, ни оружия, чтобы их вооружить; так что вся королевская армия состояла из самих этих джентльменов и людей из их свит, которые, благодаря доброму расположению жителей Йорка, могли, по крайней мере, чувствовать себя в безопасности под защитой его стен. К тому же граф Камберленд, получивший от короля полномочия собирать, в случае необходимости, солдат и деньги, был человек, хотя и всецело преданный Его Величеству, но лишенный всякой энергии и совершенно несведущий в подобного рода делах.

Противную же партию весьма усиливала близость многочисленного гарнизона в Гулле, откуда Готэм-младший готов был в любой момент прийти ей на выручку со своим эскадроном и арестовать всякого благонамеренного человека, подозреваемого в верности Его Величеству. А потому все твердые сторонники короля принуждены были покинуть свои дома и укрыться в Йорке, единственном месте, где им не угрожала теперь опасность. Вдобавок неприятель мог при желании получать пополнения людьми из Лондона; оттуда же в Гулль шли наличные деньги вкупе с ордонансами, позволявшими собирать в графстве средства для выплаты жалованья солдатам. Лидс, Галифакс и Бредфорд – три весьма многолюдных и богатых города, жители коих, всецело зависевшие от купцов-суконщиков, склонны были, естественно, поливать грязью джентри – находились в совершенной власти неприятеля. Все их соседи в Линкольншире также поддерживали мятежников, а сэр Джон Джелл захватил Дерби и весь Дербишир, где никто еще не осмелился открыто выступить на стороне короля. В общем, если бы излишняя осторожность сэра Джона Готэма не удержала его от решительных и энергичных мер, а гордыня и надменное нежелание подчиняться лорду Ферфаксу, самому влиятельному человеку в графстве, – от помощи и содействия его светлости; или если бы одно лицо получило верховное командование над всеми силами в тех краях и сумело собрать их в один кулак, то Парламент, не встречая большого сопротивления, добился бы полного господства в Йоркшире и столь же легко овладел бы и самим Йорком. Но разногласия среди мятежников в вопросе о средствах– хотя их единомыслие в отношении главной цели было слишком даже твердым – предоставили сторонникам короля передышку, время оглядеться вокруг и поискать пути к спасению. Они отправили своих людей к графу Ньюкаслу с просьбой о помощи, соглашаясь, если он вступит в Йоркшир, присоединиться к нему и безоговорочно встать под его начальство (граф Камберленд изъявлял полную готовность отказаться от командования в его пользу).

Покидая Йорк, король послал графа Ньюкасла, как весьма уважаемого и влиятельного в том краю человека, комендантом в Ньюкасл, велев ему обеспечить безопасность названного порта, дабы Парламент не мог его захватить, а шотландцы, соблазнившись его незащищенностью, – прийти на выручку своим собратьям в Англии. Едва его светлость исполнил это поручение (притом без малейшего противодействия, ибо граждане Ньюкасла встретили его пылкими изъявлениями благодарности королю за милость и доброту, каковые явил он, направив к ним такого человека), как Палата общин обвинила его в государственной измене. Со времени своего прибытия в Ньюкасл (а было это в августе) и до конца ноября граф усердно занимался тем, что разъяснял жителям Нортумберленда и Даремского епископства истинный смысл разногласий между королем и Парламентом и убеждал их верно служить Его Величеству, укреплял Ньюкасл и берега реки Тайн (ибо только такими средствами можно было надежно защитить гавань от неприятеля), набирал солдат для гарнизона и добывал оружие для дальнейшей борьбы за дело короля. Теперь же он решил помочь своим единомышленникам в Йоркшире, положение коих становилось день ото дня все более отчаянным, ибо Парламент, ясно убедившись, что отсутствие в этих краях единого командования много вредит его делу, приказал своему генералиссимусу графу Эссексу передать лорду Ферфаксу начальство над всеми силами в Йоркшире и соседних графствах. Такая мера позволила лорду Ферфаксу гораздо быстрее, чем это можно было ожидать, собрать армию в пять-шесть тысяч человек пехоты и кавалерии, так что Йорку грозило скорое и неминуемое падение.

Но в начале декабря на выручку ему двинулся граф Ньюкасл. Оставив сильный гарнизон в Ньюкасле и разместив по пути небольшие гарнизоны для охраны своих сообщений с этим портом, через который он только и мог получать боевые припасы, граф с отрядом примерно в три тысячи человек пехоты и шестьсот-семьсот кавалеристов и драгун, ни разу не встретив неприятеля (хотя прежде тот был весьма грозен и воинственен на словах), вступил в Йорк. Таким образом, противник безо всякого кровопролития понес урон в людях и потерял обширные территории, ведь как только граф Ньюкасл вступил в пределы Йоркшира, два парламентских полка, набранные в Ричмондшире и Кливленде, самораспустились. Граф же, будучи теперь владыкой Севера вплоть до Йорка, больше помышлял не о развитии успеха в зимние месяцы, но о наборе солдат и поиске денег для выплаты им жалованья, а потому позволил лорду Ферфаксу и далее хозяйничать в южной части этого большого и богатого графства, полагая, что весной, когда его положение окрепнет, он сможет продолжить наступление. Впрочем, и теперь редкий день проходил без стычек, и битыми в них оказывались обыкновенно парламентские отряды.

Вскоре по прибытии графа в Йорк к нему явился генерал Кинг. Ньюкасл назначил его генерал-лейтенантом своей армии, и Кинг, хотя и вызывавший против себя, как шотландец, неизбежное предубеждение, командовал пехотой весьма умело и искусно. Тогда же начальство над кавалерией было поручено генералу Горингу, который, будучи рекомендован на этот пост, несмотря на все свои прежние ошибки и прегрешения, благоволившей к нему королевой, взялся за дело быстро и решительно, так что хотя лорд Ферфакс все еще удерживал в своих руках Селби и Кейвуд, расположенные неподалеку от Йорка, в открытом поле безраздельное господство принадлежало графу. И вот теперь, когда Север стал надежным убежищем и оплотом для тех, кто подвергался преследованиям за верность королю, в Англию решила вернуться королева.

< Со времени своего прибытия в Голландию она неустанно трудилась в интересах короля, направляя ему оружие, боеприпасы и офицеров, а поскольку все знали о ее расположении к графу Ньюкаслу, то войска этого последнего Парламент стал называть «Армией королевы» и даже «Католической армией», пытаясь внушить народу, что в ней служили одни лишь паписты, мечтавшие о поголовном истреблении протестантов.

Около середины февраля королева, охраняемая выделенными принцем Оранским военными кораблями, прибыла в Берлингтон-бей. Двое суток она провела на борту ставшего на якорь судна, а когда подоспел отряд из армии Ньюкасла, которому было приказано обеспечить ее безопасную высадку, сошла на берег и расположилась на отдых в удобном доме на самой набережной.

Уже на другой день рано утром на рейде Берлингтон-Бея появились четыре парламентских корабля вице-адмирала Баттена. Перехватить конвой с королевой ему не удалось, но теперь, узнав, что она находится в одном из зданий на набережной, вице-адмирал приказал открыть огонь и за два часа произвел более сотни выстрелов. Ее Величество, вскочив с постели, выбежала из поврежденного ядрами дома и спряталась чуть ли не в канаве под дамбой. Палаты же не выразили ни малейшего неудовольствия по поводу этого варварского деяния, отчего многие предположили, что Баттен исполнял их приказ. >

Вскоре королева благополучно добралась до Йорка. Дела короля между тем шли в гору: ранее граф Ньюкасл поставил в Ньюарке, Нортгемпоншир, свой гарнизон, воспрепятствовавший совершенному соединению парламентских сил в Линкольншире с лордом Ферфаксом, и доблестно отразил нападение мятежников на этот город; теперь же он послал в Линкольншир Чарльза Кавендиша (младшего брата графа Девоншира) с летучей партией кавалеристов и драгун, и те около середины марта атаковали и захватили Грен-тем (незадолго до того занятый частями мятежников), взяв свыше трехсот пленных, в том числе всех неприятельских офицеров, все их вооружение и амуницию. Примерно тогда же сэр Хью Чомли, который успел оказать немалые услуги Парламенту, чаще других офицеров в тех краях одерживая верх в стычках с отрядами графа Ньюкасла (хотя на самом деле он принял сторону Парламента, скорее поддавшись уговорам сэра Джона Готэма, своего старинного друга, нежели следуя собственным склонностям), открыто вернулся к верноподданническому долгу, передав королю замок Скарборо – весьма важную крепость, начальство и управление каковой граф доверил ему вновь, и сэр Хью выказал на посту ее коменданта замечательную храбрость и непоколебимую преданность. Это событие и прочие успехи короля вынудили лорда Ферфакса оставить Селби, Кейвуд и Тадкастер и отойти к Понтефракту и Галифаксу, вследствие чего Ньюкасл овладел всем этим обширным графством и теперь уже мог прийти на выручку соседям. Таким было положение в той части Северной Англии, где силы Его Величества возглавлял граф Ньюкасл. В Ланкашире же, Чешире и Шропшире дела шли хуже; об этих и соседних с ними графствах и надлежит сейчас рассказать, начав с самых отдаленных.

Как уже говорилось выше, когда король выступил из Шрузбери и двинулся навстречу графу Эссексу (с которым встретился затем при Эджхилле), все отряды и части, какие ему удалось собрать, он должен был использовать для усиления главной армии, ибо помышлял он тогда единственно лишь о том, чтобы поскорее дать битву, битва же эта, по мнению большинства, должна была решить все и сразу. А потому король не оставил на своем пути ни единого гарнизона, полагая, что для подавления любых беспорядков и мятежей, которые могут вспыхнуть в графствах Ланкашир и Чешир, окажется вполне достаточно могущества и авторитета лорда Стренджа (по смерти своего отца ставшего графом Дерби). Его светлость также был убежден, что ему это под силу, ведь в ту пору считалось, что он пользуется большим влиянием в этих двух графствах и обладает более значительной властью над их жителями, чем какой-либо подданный короля в любой другой части Англии. Город Шрузбери и все это благонадежное графство (где король добился ранее немалого успеха, что еще сильнее расположило народ в его пользу) он предоставил единственно лишь благому духу лояльности, ими тогда владевшему, а также законной власти шерифов и мировых судей. Впоследствии в названных графствах случилось то же, что и в остальных частях королевства: не желавших ввязываться в борьбу оказалось больше, нежели тех, кто готов был принять чью-либо сторону, так что почти всюду были заключены соглашения о нейтралитете. В Чешире повторилась йоркширская история: вожди обеих партий подписали точно такой же договор и с такой же торжественностью – и точно такая же декларация Палат (понадобилось лишь переменить имена людей и названия мест) освободила сторонников Парламента от его соблюдения. Тогда же сэр Уильям Бреретон, состоятельный чеширский джентльмен, представлявший графство в Нижней палате, но более всего известный ненавистью к установленному церковному строю, желая защитить местных сторонников Парламента и побудить их к открытому выступлению, привел с собой из Лондона эскадрон кавалерии и полк драгун.

За короля, правда, твердо стоял город Честер – благодаря превосходным достоинствам его жителей, а также влиянию тамошнего епископа и членов капитула, но прежде всего – высокой репутации и тонкому уму м-ра О. Бриджмена. Сын епископа и уважаемый юрист, он не только объяснил горожанам, в чем заключается их долг, и воодушевил к его исполнению, но и, пользуясь своим обширным состоянием и кредитом, обеспечил их всем необходимым для обороны, так что верность королю не стоила им больших расходов. В Честере, однако, не было ни гарнизона, ни даже какого-нибудь опытного офицера, который мог бы возглавить и повести за собой отважных горожан, выказывавших готовность по крайней мере защищать собственные стены; а что их вскоре поставят перед такой необходимостью, казалось теперь вполне вероятным. А потому король послал туда отличного командира сэра Николаса Байрона, назначив его генерал-полковником Чешира и Шропшира и комендантом Честера. Сэр Николас, человек любезного нрава, притом весьма ловкий, энергичный и сведущий в военном искусстве, вдохнул новую жизнь в замыслы и действия тамошних приверженцев короля и, с помощью нескольких джентльменов из Северного Уэльса, быстро собрал крупные отряды пехоты и кавалерии, и те в частых своих схватках с неприятелем имели порой значительный успех, ни разу не потерпев сами сколько-нибудь серьезной неудачи. Сэр Уильям Бреретон укрепил Нантвич, а приверженцы короля – Честер, и теперь, опираясь на гарнизоны названных городов, обе партии оспаривали друг у друга господство над Чеширом и пытались склонить на свою сторону умы его жителей. Но блестящие надежды на Чешир омрачила буря, внезапно разразившаяся в Ланкашире, когда кучка худородных особ без имени и почти без авторитета, единственно благодаря влиянию Парламента и безумию одураченного народа, сумела вырвать из рук могущественного графа Дерби это обширное, многолюдное и еще недавно преданное ему графство.

Город Манчестер (гордый своим богатством и подстрекаемый духом распри и мятежа, обуявшим тогда большинство корпораций) с самого начала смуты выступил против короля и с надменной дерзостью встал на сторону Парламента. Но поскольку население графства состояло главным образом из папистов, о чьих восстаниях так много распространялись после открытия настоящего Парламента, дабы внушить народу страх и тревогу, то теперь никто не сомневался, что преступить долг верности Его Величеству не пожелает и десятая часть жителей этого края. Однако партия бунтовщиков отличалась такой неугомонностью, таким упорством и предприимчивостью, а каждый ее сторонник был исполнен такой готовности служить общему делу и безоговорочно повиноваться вождям – тогда как граф Дерби оставался столь бездеятельным, а из-за своего высокомерия выказывал столько упрямой неуступчивости в отношениях с людьми более энергичными, которые могли бы бороться с неприятелем гораздо решительнее, или, может, до такой степени растерялся перед лицом опасности – что вместо того, чтобы поддержать партию короля в Чешире (а именно этого от него и ожидали), он позволил мятежникам внезапно нападать на его отряды и, не встречая серьезного отпора, каждый день захватывать и укреплять важные города; так что мало-помалу едва ли не весь Ланкашир оказался в их руках. И все же, хотя король ясно видел причину этих крупных неудач – неумелое руководство войсками из-за отсутствия опытного и решительного командира – положение его было столь тяжелым, что производить какие-либо перемены Его Величество полагал рискованным, опасаясь, как бы граф, получив над собою в Ланкашире старшего начальника, не счел себя оскорбленным и не возымел желания показать, сколько вреда он может принести королю (хотя принести ему особую пользу он, похоже, был не в силах). Нетрудно, однако, было понять, что прежнее могущество графа основывалось скорее на страхе, нежели на любви народа, ведь теперь, во времена свободы и безначалия, очень многие ланкаширцы пошли против короля, дабы не подчиняться более приказам графа.