Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 78 страниц)

1. Немедленно распустить обе армии и просить Его Величество возвратиться к Парламенту.

2. Религиозные споры должны быть улажены по совету собрания богословов, состав которого определит Его Величество с согласия обеих Палат.

3. Начальство над милицией, крепостями и флотом передается в руки лиц, которых назначит Его Величество с одобрения Парламента; королю возвращаются все его доходы.

4. Все члены обеих Палат, исключенные лишь за то, что они отсутствовали на заседаниях или просто повиновались Его Величеству, должны быть восстановлены в своих правах.

5. Особы, объявленные делинквентами до 5 января 1642 года, должны быть преданы правосудию Парламента, все прочие -помилованы.

6. Следует принять Акт об амнистии за все действия, уже совершенные обеими сторонами. >

Отчет об этой конференции вызвал в Палате общин необыкновенно долгие и бурные прения, затянувшиеся до десяти часов вечера и занявшие затем еще один или даже два дня. Партия бешеных (а среди коммонеров по-прежнему оставалось немало людей более умеренных взглядов, которые всегда относились к ее действиям с глубочайшим отвращением, хотя из страха, по слабости характера или просто не находя лучшего выхода, продолжали посещать заседания) с яростной злобой отвергла самую мысль о переговорах с королем, не желая даже обсуждать какие-либо предложения на сей счет. < Приверженцы этой партии утверждали, что последние переговоры в Оксфорде не пошли на пользу делу Парламента, а новые переговоры нанесут ему еще больший ущерб, ведь положение Парламента с тех пор ухудшилось; что король объявил их мятежниками и отказался признавать Парламентом, и пока он не отменит свое решение, переговоры не имеют смысла; что они отправили в Шотландию посольство с просьбой о помощи, и это королевство уже готовится ее оказать со всей братской любовью, но если теперь откроется, что они вступили в переговоры с королем без ведома шотландцев, то последние сочтут это изменой, и всякая надежда на их содействие будет навсегда потеряна; что Сити изъявил готовность набрать войско для сэра Уильяма Уоллера, и прилегающие к Лондону графства готовы подняться, как один человек, благодаря чему граф Эссекс вскоре сможет выступить в поход с сильной армией – разговоры же о мире грозят погасить рвение, воспламеняющее ныне сердца народа.

И, однако, несмотря на все доводы непримиримой партии и крайнее неистовство речей, страх, порожденный успехами короля, сумел внушить ее противникам достаточное число аргументов. Они утверждали, что Палаты уже были наказаны на разрыв переговоров в Оксфорде (где могли добиться лучших условий, нежели те, на которые вправе рассчитывать теперь), а, упустив нынешнюю возможность, они еще более ухудшат свое положение; что помощь из Шотландии (если она вообще будет оказана, что не очевидно) едва ли спасет их от гибели, грозящей им в ближайшее время; что если простой народ хочет продолжения смуты, надеясь извлечь из нее выгоду,то именитые и состоятельные граждане Сити желают мира и отказываются давать деньги на войну, да и готовность простонародья рисковать жизнью также не стоит преувеличивать, ведь Эссекс отступил чуть ли не до стен Лондона как раз по недостатку охотников служить в его армии; что разумные предложения, сделанные сейчас королю, либо обеспечат прочный мир, после чего всякая нужда в армии исчезнет, либо, если Его Величество их отвергнет, позволит Палатам собрать больше денег и людей, чем любые ордонансы. Подобные доводы взяли верх, и > после жарких споров, продолжавшихся до десяти часов вечера, предложение направить Его Величеству условия мира было наконец поставлено на голосование и принято большинством в двадцать девять голосов.

Без сомнения, если бы их тогда же послали королю (а будь это во власти Палат, они бы так и сделали), вскоре наступил бы прочный мир. Ведь если бы, при тогдашних обстоятельствах, стороны заключили перемирие и начали переговоры, то Палаты воздержались бы от непомерных требований, удовлетворившись гарантией безопасности для виновных, которую король охотно предоставил бы и свято сдержал бы слово; к тому же четвертый пункт предложений и согласие восстановить в правах исключенных членов не позволили бы в дальнейшем разжигать пламя мятежа в Парламенте. Но другая партия слишком хорошо это понимала, чтобы такое допустить, и уже на следующий день (а это было воскресенье) мятежные проповедники принялись со всех церковных кафедр стращать народ, утверждая, что если предложить теперь королю мир, то Сити постигнут гибель и разрушение. На улицах и в общественных местах Сити и предместий, на столбах и воротах разбрасывались и расклеивались печатные листки, призывавшие всех честных горожан подняться, как один человек, и на следующее утро идти к Палате общин, ибо двадцать тысяч ирландских бунтовщиков уже высадились в Англии. О том же вещали с кафедр проповедники, а в других памфлетах, распространявшихся подобным же образом, объявлялось, что партия малигнантов взяла верх при голосовании над людьми благонамеренными, и если ее не остановить, будет заключен мир.

Когда же народ был достаточно подготовлен подобными мерами, лорд-мэр Пеннингтон, невзирая на воскресный день (а ведь прежде они сами выражали недовольство тем, что король имел обыкновение заседать в своем Совете по воскресеньям) созвал Общинный совет, где была составлена петиция к Палате общин, в которой утверждалось, что принятые Палатой пэров мирные предложения, если они будут одобрены, погубят религию, законы и свободы Англии, а потому Палата общин должна принять ордонанс, соответствующий постановлению Общинного совета (прилагавшемуся к тексту петиции) – о решительном продолжении войны и об отказе от всяких мыслей о мире. С этой петицией и в сопровождении такой свиты, какую можно было собрать после вышеописанных приготовлений, сам лорд-мэр, со времени вступления в эту должность уклонявшийся от участия в заседаниях Палаты (а он был ее членом), явился в Палату общин и подал петицию, присовокупив к ней намеки насчет состояния умов в Сити, звучавшие в тот момент весьма внушительно – ведь толпа у входа вела себя столь же дерзко и вызывающе, угрожая проходившим мимо членам обеих Палат, что если они не дадут надлежащего ответа на петицию, то завтра здесь соберется вдвое больше народу. Лорды пожаловались на эти беспорядки и предложили общинам принять совместные меры к их пресечению, но вместо этого коммонеры (многие из коих не явились на заседание из страха, а иные, движимые тем же страхом или, может, надеждой взять верх, переметнулись в другой лагерь) выразили гражданам Сити благодарность за их петицию, совет и мужество и отвергли предложения в пользу мира.

< Это вызвало новые разногласия в Сити, где далеко не все желали носить вечное клеймо противников мира. Благоразумная часть граждан охотно выразила бы свое крайнее недовольство последними решениями Общинного совета, однако недавняя казнь Томкинса и Чалонера,а также гонения на людей умеренных взглядов устрашили многих, и в конце концов лондонские женщины проявили больше мужества, чем мужчины. Огромная толпа жен состоятельных граждан пришла к Палате общин с петицией о мире, но была атакована эскадроном кавалерии под начальством некоего Харви, разорившегося торговца шелком. Многие женщины были убиты и ранены, а остальные – достойный противник для столь храбрых воинов – без труда рассеяны.> После чего, осознав нависшую над ними опасность, многие пэры, равно как и коммонеры, вначале просто перестали посещать Палаты, а затем удалились туда, где их мог защитить король, причем некоторые прибыли прямо в Оксфорд.

Ловко отведя в сторону этот поток, который грозил принести им мир раньше, чем они успели бы и глазом моргнуть, оставшиеся в Лондоне члены Парламента трезво оценили собственные силы и усердно принялись поднимать дух своего главнокомандующего, чье настроение тревожило их больше, чем все прочие бедствия и затруднения. Дабы исцелить Эссекса от уныния, они пустили в ход средства противоположного свойства, которые, однако, должны были служить одной цели. Вначале они осыпали знаками величайшей милости и уважения сэра Уильяма Уоллера: когда тот вернулся в Лондон после самого сокрушительного разгрома, какой только можно было вообразить (ибо хотя из двух тысяч его кавалеристов лишь немногие погибли в бою, прочие были столь основательно разгромлены и рассеяны, что впоследствии из их числа удалось собрать не более трехсот человек), навстречу ему вышла вся лондонская милиция и приветствовала его так, словно он привел с собой пленником самого короля. Сэра Уильяма тотчас назначили командующим войсками и милицией Лондона, предназначавшимися для обороны Сити; было также объявлено, что Парламент немедленно предоставит в его распоряжение сильный отряд пехоты и кавалерии, дабы он мог вновь выйти в поле и двинуться на выручку сторонникам Парламента на западе, оказавшимся в бедственном положении. Затем Палаты приняли еще один ордонанс, о наборе большой армии для графа Манчестера (который всегда твердо следовал однажды избранным принципам и ни разу не поддержал каких-либо попыток примирения с королем), с тем чтобы она действовала против графа Ньюкасла, прикрывая все графства Восточной ассоциации, в число коих входили Эссекс, Гертфордшир, Кембриджшир, Норфолк, Саффолк, Гентингдоншир, а теперь и Линкольншир. А чтобы поскорее пополнить ряды тех, кто добровольно вызвался служить под знаменами своих возлюбленных генералов, Палаты приняли ордонанс о принудительном наборе в армию, что, по-видимому, бросало тень на их дело, ведь после стольких высокопарных заявлений о том, что сердца народа целиком на их стороне, Палатам пришлось теперь заставлять англичан сражаться независимо от их желания. Мера это была тем более поразительной, что в свое время они сами настойчиво требовали и добились королевской санкции на особый парламентский акт, объявлявший незаконными насильственную вербовку, а также принуждение свободнорожденных подданных к службе за пределами их графств. Приняв таким образом меры на крайний случай – а заодно дав понять графу Эссексу, что у них есть еще один граф, на которого они могут положиться, равно как и другие преданные Парламенту военачальники – Палаты официально направили к главнокомандующему свой комитет, дабы тот, употребив всевозможное усердие и ловкость, побудил его защищать их дело с прежним рвением и энергией. Члены комитета объявили Эссексу, что Палаты высоко ценят его труды и заслуги и помнят, сколь грозным опасностям он ради них подвергался и какие убытки нес; что через торжественные свидетельства и совершенное к нему доверие обеих Палат он получит столь полное удовлетворение за порочившие его наветы и поношения, какого только сам пожелает; и что если этих бесчестных клеветников удастся найти, то об их наказании все узнают так же хорошо, как знают теперь об их гнусных пасквилях; что ни одно войско не начнут пополнять до тех пор, пока не будет укомплектована его армия; и наконец, что всем его солдатам выплатят задолженность по жалованью, а его пехоте немедленно пришлют нужное обмундирование.

<  По этим ли причинам, из зависти ли к графу Манчестеру, который на его глазах превращался в любимца и опору непримиримой партии, поддавшись ли внушениям и уговорам лорда Сэя и м-ра Пима, или просто по недостатку решительности, необходимой для столь рискованного предприятия, но граф Эссекс так и не возвысил своей голос в пользу переговоров с королем. Между тем именно на него сторонники мира возлагали главные свои надежды: они намеревались прибыть в расположение армии, заявить протест против нарушения парламентских привилегий Общинным советом и буйной чернью и, опираясь на поддержку Эссекса, склонить Палаты к миру на таких условиях, которые мог бы принять король, или же самим вступить в переговоры с Его Величеством.

Теперь же, обескураженные поведением главнокомандующего, многие члены Верхней палаты спешно покинули Лондон. Граф Портленд и лорд Ловлас, а вслед за ними лорд Конви и граф Клэр направились в Оксфорд; графы Бедфорд и Голланд прибыли в занятый королевскими войсками Уоллингфорд, а граф Нортумберленд удалился, «для поправления здоровья», в свое поместье Петворт в Сассексе. >

Партия непримиримых действовала теперь с полным успехом, чрезвычайно довольная отсутствием тех, кто прежде доставлял ей известные затруднения и неудобства. Желая усилить свое влияние в народе, она велела участникам Собрания духовенства ехать в свои приходы и прежде всего – в графства Ассоциации, где начальствовал граф Манчестер, и, употребляя все свое красноречие, будоражить умы обывателей, дабы те поднялись, как один человек, против своего государя; вдобавок она не упускала ни единой возможности набрать солдат и добыть денег. Когда же стало ясно, что король, задержавшись со своей армией под Глостером, дал им больше, чем они могли рассчитывать, времени для улаживания раздоров и несогласий в собственной среде, Палаты возликовали. Для Парламента это было великой удачей и настоящим спасением еще и потому, что в это самое время в Кенте неожиданно вспыхнуло восстание против парламентских указов и ордонансов, в защиту общепризнанных законов страны, и прежде всего Книги общих молитв – восстание, которое, если бы только королевская армия находилась тогда достаточно близко, чтобы его поддержать, Палаты просто не сумели бы усмирить.

< Известия о раздорах и беспорядках в Лондоне внушили многим мысль, что король напрасно теряет время под Глостером вместо того, чтобы идти прямо на столицу. Однако его армия, ослабленная потерями при штурме Бристоля и выделением части сил принцу Морицу для западного похода, имела теперь всего шесть тысяч пехотинцев, чего, даже при наличии великолепной кавалерии, было явно недостаточно для столь серьезного предприятия.

Существовало еще одно обстоятельство, многим тогда не известное. Дело в том, что после взятия Бристоля король послал графу Ньюкаслу план будущих совместных действий, предусматривавший, что, если овладеть Гуллем в ближайшее время окажется невозможным, то графу надлежит оставить часть войск для дальней его блокады, самому же с главными силами выступить на юг, против ассоциированных графств, а затем идти на Лондон – по которому король со своей армией нанесет удар с запада. Ньюкасл ответил Его Величеству, что не может исполнить его волю, ибо многие лучшие офицеры из числа йоркширских джентльменов решительно отказываются вступать в пределы Ассоциации, пока не взят Гулль, а силами для одновременного проведения двух операций – надежной блокады Гулля и похода на юг – он не располагает. Это известие, вместе с другими соображениями, побудило короля сделать выбор в пользу осады Глостера (несмотря на протесты королевы, пославшей ему раздраженное письмо из Оксфорда).

Как только началась осада Глостера, королю сообщили о прибытии в Уоллингфорд графов Бедфорда и Голланда, и теперь ему предстояло решить, какой прием следует оказать беглецам из Лондона (к которым сам король не питал особого расположения, ведь Бедфорд лично сражался против него во главе парламентской кавалерии, а Голланд, по мнению Его Величества, вел себя еще хуже). Обсудить этот вопрос король велел своему Тайному совету, и мнения его членов разделились.

Некоторые полагали, что Его Величеству следует встретить этих людей любезно и милостиво и не ставить им в упрек прежние проступки – это поощрит к подобным шагам других пэров и коммонеров, и в конце концов число и авторитет оставшихся в Лондоне упадет настолько, что Парламент просто не сможет продолжать войну. Другие же утверждали, что Бедфорда и Голланда нельзя допускать к особе Его Величества, ведь оба они приняли Ковенант, а покинуть Лондон их заставило не искреннее раскаяние в содеянном прежде, но недавние успехи армии короля; что, как бы ни встретили их теперь в Оксфорде, это не отразится на событиях в Лондоне, ведь ни Бедфорд, ни Голланд уже не пользуются там особым влиянием; что люди, повинующиеся приказам Парламента, оправдывают свое поведение страхом за себя и за свои семьи, будучи при этом уверены, что король в любом случае их простит, и если это их предположение подтвердится ныне, то безусловное исполнение верноподданнического долга утратит всякую ценность и смысл, а особы, с самого начала верно служившие королю, будут оскорблены и обескуражены; что холодное обращение с беглецами ничем не повредит Его Величеству, ведь они, сделавшись теперь ненавистными прежним единомышленникам, уже не посмеют вернуться в Лондон.

Высказывалось и третье мнение, среднее между двумя крайностями: в обращении с беглецами не должно быть ни особой любезности, ни прямого пренебрежения; пока их можно лишь допустить к руке Его Величества, в остальном предоставив им действовать так, как они найдут нужным. Чтобы разрешить эти споры, король и предпринял поездку в Оксфорд.

Следует заметить, что оксфордское общество всегда было склонно к резким переменам настроения: малейшая неудача мгновенно повергала его в уныние, а всякий успех до крайности кружил голову. Вот и теперь, после взятия Бристоля, в Оксфорде вообразили, что война по сути уже выиграна и остается лишь занять Лондон; что их враги пребывают в совершенном отчаянии; что спасти Парламент могут теперь лишь неблагоразумный отказ от немедленного наступления на столицу и досадная задержка под Глостером; и что те, кто советует королю начать осаду, суть подкупленные Палатами изменники.Такого рода подозрения (не имевшие под собой, разумеется, ни малейших оснований) пали на сэра Джона Колпеппера – человека безупречно честного и всецело преданного королю.

Все эти толки произвели огромное впечатление на королеву, которой к тому же мнилось, что принц Руперт хочет ослабить ее влияние на короля, для чего пытается подольше задержать его в армии. Король, обожавший супругу и чрезвычайно встревоженный ее письмом, желал поскорее вывести ее из заблуждения; это также стало одной из причин его спешной поездки в Оксфорд.

Более же всего времени заняло у короля решение судьбы задержанных в Уоллингфорде графов.

Едва ли не все члены Тайного совета, подававшие свои мнения с необыкновенной горячностью, преувеличивали тяжесть прежних проступков Бедфорда и Голланда и требовали запретить им въезд в Оксфорд или во всяком случае лишить их права являться ко двору, а некоторые даже предлагали взять их под стражу как военнопленных.

И только канцлер Казначейства советовал встретить беглецов со всевозможной любезностью, дабы поощрить к подобным действиям прочих членов Палат. В конце концов король разрешил Бедфорду и Голланду явиться в Оксфорд, где каждому предоставлялось право самому определять должную меру учтивости обращении с ними. >

Глава XI
(1645)

Пока король стоял под Глостером, бурные волны успеха несли вперед его войска на западе. Граф Карнарвон с кавалерией и драгунами, числом до двух тысяч, вступил в Дорсетшир за два дня до того, как принц Мориц с пехотой и артиллерией двинулся из-под Бристоля, и прежде чем его высочество к нему присоединился, успел немало сделать для приведения к покорности этого графства. После сдачи Бристоля многие джентльмены и иные особы из Дорсетшира, сражавшиеся в названном городе на стороне Парламента, по пути в Лондон, куда им был гарантирован безопасный проезд, навещали своих родственников и друзей и (поскольку побежденные в бою или бежавшие с поля боя обычно сверх всякой меры преувеличивают силу неприятеля, оказавшегося им не по зубам) рассказывали столь потрясающие истории о бешеной отваге кавалеров, что сопротивление последним начали считать делом совершенно бессмысленным. М-р Строд, богатый и уважаемый в тех краях человек, заехав вначале домой, отправился в Лондон через Дорчестер; когда же тамошние магистраты попросили его осмотреть их стены и фортификации, дабы высказать на сей предмет собственное суждение, гость, обойдя дорчестерские укрепления, объявил, что кавалеры возьмут их за каких-нибудь полчаса. Затем он поведал поразительные вещи о том, каким манером неприятель штурмовал Бристоль, заверив, что солдатам короля ничего не стоит мигом взобраться на стену в двадцать футов вышиной и что никакие укрепления против них не помогут. Говорил же он это вовсе не затем, чтобы их обмануть (ибо никто не желал королевской армии больших неудач, чем этот человек), но потому, что и в самом деле был объят таким страхом и трепетом, а ужасные картины бристольского штурма запечатлелись в его памяти с такой силой, что он совершенно искренне верил, будто все капитулировавшие перед войсками короля крепости и города были взяты ими приступом. Он столь усердно распространял вокруг панику и тревогу, что едва граф Карнарвон подступил к Дорчестеру со своей кавалерией и драгунами (которые, возможно, были приняты там за авангард победоносной армии, захватившей Бристоль), как горожане выслали к нему своих уполномоченных для переговоров и по заключении условий капитуляции, гарантировавшей их от грабежей и от наказания за прошлые грехи, сдали город вместе со всем своим вооружением, пушками и боевыми припасами – хотя Дорчестер был хорошо укреплен, и его жители, собравшись с духом, могли бы защищать его весьма успешно, если бы только их отвага равнялась их злобе (ведь нигде во всей Англии к королю не питали столь же яростной вражды). Несколько ранее весть о прибытии графа привела в такой ужас сэра Уильяма Эрла, долгое время осаждавшего Корф-касл (поместье лорда-главного судьи Бэнкса, обороняемое его супругой, слугами, а также несколькими джентльменами и их держателями, явившимися в Корф-касл, чтобы спасти себя и выручить леди Бэнкс), что он снял осаду и удалился в Лондон с большей поспешностью, чем это свойственно военачальникам, думающим о судьбе вверенных им войск; после чего отряд сэра Уильяма рассеялся. Сдача Дорчестера – богатого хранилища, из коего черпала мятежные принципы вся округа – внушила сходные мысли жителям Уэймута, весьма удобного порта с отличной гаванью; последний пример, в свою очередь, произвел надлежащее действие на острове и в замке Портленд (чрезвычайно важной, хотя и не оцененной по достоинству крепости): все они, капитулировав перед графом на довольно мягких условиях, были приняты им под защиту Его Величества.

Наконец сюда подоспел с пехотой и артиллерией принц Мориц и, не пожелав идти по следам устрашенных неприятелей к Лайму и Пулу – единственным пунктам, все еще остававшимся в их руках, – задержался со своей армией на несколько дней близ Дорчестера и Уэймута якобы затем, чтобы навести порядок и поставить гарнизоны. Тут его солдаты, оправдываясь пресловутой злонамеренностью местных жителей, повели себя весьма разнузданно; о строгом соблюдении условий капитуляции названных городов также никто не заботился. Это настолько возмутило графа Карнарвона (благородного человека, привыкшего свято держать однажды данное слово), что он оставил вверенные ему войска и вернулся к королю под Глостер, отчего скандальное поведение людей принца получило еще большую огласку. Был ли народ в тех краях раздражен и настроен против короля упомянутыми бесчинствами, о которых толковали всюду и, уж верно, не без преувеличений; отсутствие ли в армии маркиза Гертфорда (на которое прежде не обращали внимания) внушило теперь самым злобным и упорным смутьянам тревожную мысль, что теперь им не стоит рассчитывать на милость; показалась ли им эта армия, собравшаяся наконец в одном месте, менее грозной, чем они ожидали; или, может, страх, овладевший поначалу умами обывателей, был столь сильным, что просто не мог продолжаться вечно, и теперь люди немного успокоились и пришли в себя, я не знаю – но два этих городка, из коих Лайм считался самым ничтожным, ответили столь решительным отказом на ультиматум принца о сдаче, что его высочество рассудил за благо оставить их в покое. Он двинулся к Эксетеру, где обнаружил, что названный город находится в худшем положении, а у сторонников короля дела здесь идут лучше, чем он надеялся, ибо сэр Джон Беркли, имевший полк кавалерии и пехотный полк из плохо вооруженных новобранцев, смог, благодаря своим умелым и энергичным действиям и помощи девонширских джентльменов, так увеличить численность своих войск, что теперь их укрепленные лагеря находились менее чем в миле от города, а аванпосты у самых ворот – хотя у графа Стамфорда в Эксетере людей было по крайней мере ничуть не меньше, чем в осаждавшей город армии.

Спасать Эксетер Парламент поручил особым приказом своему адмиралу графу Уорвику. Сделав вид, будто он намерен высадить в нескольких пунктах войска – и тем самым вынудив сэра Джона Беркли совершать с кавалерией и драгунами быстрые и утомительные марши вдоль побережья – граф, когда задул попутный ветер, оставил тех, кто ожидал его высадки близ Тотнеса, повернул назад и при довольно сильном шторме вошел со своим флотом в устье реки, которая вела к стенам Эксетера. Теперь, когда его корабельная артиллерия господствовала над обоими, весьма низкими берегами, граф решил, что сумеет таким путем доставить подкрепление осажденным. К счастью, благодаря стараниям и замечательной прозорливости сэра Джона Беркли, на удобных позициях близ нескольких бухт были сооружены небольшие укрепления, за которыми его солдаты могли хоть как-то укрыться от огня корабельных пушек, и теперь сэр Джон мчался туда со своей кавалерией, чтобы воспрепятствовать высадке неприятеля. Попытка же высадки оказалась не просто неудачной – она закончилась совершенным провалом, отбив у моряков Уорвика всякую охоту вновь пускаться в подобные предприятия. Ибо после того, как с кораблей три или четыре часа кряду поливали ядрами войска на берегу, начался отлив, и граф Уорвик убрался восвояси, бросив три своих корабля, один из которых был сожжен, а два других захвачены с берега на виду у всего флота – который больше не предпринимал попыток деблокировать Эксетер подобным образом.

Пока все королевские войска были заняты блокадой Эксетера или охраняли побережье, ожидая графа Уорвика, быстро увеличивался гарнизон Плимута, куда флот графа высадил всех, без кого можно было обойтись. Защищать дело Парламента спешно готовились и на севере Девоншира – в Барнстейпле и Бедфорде стояли парламентские гарнизоны – а поскольку они могли без помех сообщаться с Плимутом, то было решено объединить все наличные силы и заставить неприятеля отойти от стен Эксетера – что было бы совсем не трудно сделать, если бы сами осажденные столь же энергично боролись за свое спасение. Узнав об этих планах и приготовлениях, сэр Джон Беркли послал полковника Джона Дигби (который с момента их вступления в Корнуолл командовал конницей) с его собственным кавалерийским полком и несколькими свободными эскадронами драгун в северный Девоншир, чтобы помешать соединению войск мятежников. Дигби устроил свои квартиры в Торрингтоне и за несколько дней смог усилиться вновь набранным кавалерийским эскадроном и пехотным полком, который сформировали его старые друзья в Корнуолле, так что теперь он имел свыше трехсот кавалеристов и от шестисот до семисот пехотинцев. Между тем стоявшие в Бедфорде и Барнстейпле мятежники, располагая численным превосходством, а с другой стороны, опасаясь, как бы успехи короля в областях более восточных не увеличили его силы и могущество здесь и не ослабили их влияние, решили попытать счастья в бою; соединив свои отряды – общим числом более тысячи двухсот человек пехоты и трехсот кавалеристов, коими командовал полковник Беннет – они надеялись застать полковника Дигби врасплох в Торрингтоне. И им это удалось, ибо хотя Дигби получил известие из Барнстейпла, что вражеские войска выступили оттуда к Бедфорду с намерением атаковать его рано утром, после чего он сам, готовясь отразить удар, вывел своих людей из Торрингтона и занял такую позицию, которая в той изобиловавшей изгородями местности была наиболее выгодной для конницы, и проделал в изгородях проходы для кавалеристов – однако, прождав напрасно до полудня и узнав от высланных на разведку небольших отрядов, что неприятеля нигде не видно, Дигби отослал кавалерию на прежние квартиры, а сам с пехотой вернулся в Торрингтон, оставив за городом лишь полторы сотни солдат.

Но уже час спустя полковник получил тревожное известие о том, что неприятель находится в полумиле от города. В Торрингтоне возникло сильное замешательство, а потому Дигби решил не выводить пехоту далеко из города, но, расположив ее наилучшим образом на подступах к нему, сам отправился к стоявшей за городом кавалерии, с намерением занять позиции в тылу у неприятельских войск, которые разворачивались на том самом месте, где ожидал он их все утро. Полковник, обыкновенно выказывавший в деле замечательную храбрость и боевой пыл, приносившие ему, как правило, блестящий успех, предполагал лишь вести наблюдение за противником, не ввязываясь в бой до тех пор, пока не подоспеют прочие отряды. Но когда он разделил свою небольшую партию (в общей сложности – каких-нибудь сто пятьдесят кавалеристов) на несколько еще более мелких и расположил их за изгородями, через проходы в которых можно было выйти на открытую местность, где стоял неприятель, к его позициям двинулся передовой отряд из пятидесяти мушкетеров, которые, если бы им удалось преодолеть изгороди, могли бы без труда отбросить его людей. А потому полковнику не оставалось ничего другого, как вместе с четырьмя-пятью офицерами лично возглавить атаку и ударить на мушкетеров – которые, тотчас же побросав оружие, пустились бежать к своим главным силам и настолько заразили их собственной паникой, что парламентская пехота и не подумала дать отпор, а кавалерия ни разу не решилась атаковать; все их воинство обратилось в беспорядочное бегство. Полковник Дигби со своей кавалерией преследовал бегущих до тех пор, пока в этой резне не затупились мечи его бойцов, а огромное число неприятельских пленных не обременило их сверх меры; хотя вышедшая из города пехота, видя, каким ужасом объяты враги, также немедленно устремилась за ними в погоню.

В этом предприятии (ведь за отсутствием всякого сопротивления его нельзя назвать сражением, разве что – стычкой) около двухсот человек было убито и еще свыше двух сотен взято в плен. Бежавшие с поля боя способствовали дальнейшим успехам войск короля даже больше, чем погибшие или пленные, ибо они разбрелись и рассеялись по всей округе и едва ли не каждый из них имел на лице и на голове следы вражеского меча или получил какую-то другую рану – что помогало вразумлению их соседей гораздо лучше, чем это могли бы сделать любые проповеди и увещания. Иные из старших офицеров, в том числе кавалеристы, добрались до Бедфорда и Барнстейпла, где, даже не подумав о том, сколь неразумно с их стороны откровенно признавать великую милость, явленную Господом кавалерам, рассказывали потрясающие истории о внезапно объявшем их страхе и трепете и сообщали, что никто из них не видел перед собой более шести атакующих врагов. Все это ужасало их друзей еще сильнее, чем самое поражение.