Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 78 страниц)

По возвращении из Оксфорда посол отправил письмо графу Нортумберленду, в котором просил сообщить Парламенту, что он довел до сведения Их Величеств искреннее желание французского короля способствовать достижению мира в английском королевстве, и предлагал свои услуги в качестве посредника.

На созванной по этому поводу конференции общины отклонили предложение лордов назначить комитет для переговоров с послом, а в своем ответе поблагодарили короля и королеву-регентшу Франции за любезное предложение добрых услуг, но указали, что если послу будет угодно сообщить им что-то еще, то ему следует обращаться не к отдельным членам Парламента, но к одному из спикеров (тем самым он по всей форме признал бы их законным Парламентом). После этого посол совершил еще несколько поездок в Оксфорд, отправил еще несколько ничего не значащих посланий Палатам и возвратился во Францию re infecta [33]33
  Re infecta (лат.) – дело, не пришедшее к завершению, проваленная миссия. (Примем, ред.)


[Закрыть] , ни в чем не поддержав Его Величество и не выразив ни малейшего недовольства действиями Парламента.

Некоторые полагали (и, следует признать, не без оснований), что Франция и не собиралась как-либо возместить причиненный ею ущерб; что после смерти Ришелье ее политика, направляемая теперь кардиналом Мазарини, ближайшим сотрудником и верным учеником покойного, в сущности не изменилась, и новый посол руководствовался теми же тайными инструкциями, что и его предшественник, отозванный по требованию короля.

Когда граф д’Аркур получил назначение в Англию, было решено, что в его свите, изменив внешность, отправится м-р Монтегю, тогдашний английский посол при французском дворе – предполагалось, что таким образом он сумеет безопасно добраться до Оксфорда. Но в первый же день пребывания графа на английской земле Монтегю был схвачен по приказу Парламента, препровожден в Лондон и брошен в Тауэр, и хотя французский посол изобразил по этому поводу глубокое возмущение, с формальным требованием об освобождении Монтегю он так и не выступил.

В ходе своего первого визита в Оксфорд д’Аркур предложил королю заключить с Францией наступательный и оборонительный союз. Его Величество изъявил готовность подумать об этом предложении, назначил из членов своего Тайного совета комитет для обсуждения условий договора и, со своей стороны, пожелал, чтобы французская корона предоставила ему денежный заем, прислала крупную партию оружия и боевых припасов, а также (в соответствии с одной из статей последнего договора между двумя государствами) недвусмысленно осудила действия его мятежных подданных.

Однако посол (кажется, не ожидавший такого ответа) отказался сразу же начать переговоры, поскольку ему-де необходимо известить обо всем Их Величества в Париже, а впоследствии не пожелал возвращаться к этому вопросу – под тем лицемерным предлогом, что со стороны Франции было бы неблагородно заключать союз именно сейчас, когда английский король находится в бедственном положении и, принужденный обстоятельствами, может согласиться на невыгодные для себя условия. Между тем королева-регентша и кардинал категорически заявили лорду Горингу, чрезвычайному посланнику Его Величества во Франции, что граф д’Аркур не получал инструкций заводить речь о каком-либо наступательном и оборонительном союзе. Все это привело многих к мысли, что граф был послан в Англию для того, чтобы еще сильнее раздуть, а отнюдь не погасить пламя смуты. Как бы то ни было, совершенно очевидно, что он ничем не помог делу Его Величества; Парламент к моменту его возвращения во Францию еще теснее сплотился против короля, а шотландцы приблизились к осуществлению своего замысла вторжения в Англию (ведь французский агент в Шотландии также не пытался повлиять на их настроения в выгодном для короля смысле).

Между тем лорды и общины, как никогда прежде единодушные, издали новые и еще более строгие распоряжения об обязательном принятии Ковенанта и постановили, что всякий, кто откажется его подписать, лишится права занимать какие-либо военные и гражданские должности и посты. Однако в вопросе о Большой государственной печати общины вновь столкнулись с сопротивление лордов, сославшихся на статут 25-года правления Эдуарда III, который объявлял ее подделку государственной изменой.

Оставив без внимания возражения лордов, Нижняя палата постановила изготовить Большую государственную печать, а когда в середине ноября лорды наконец капитулировали, Парламент издал ордонанс, объявлявший его Печать единственно законной Государственной печатью Англии, а всякого, кто посмеет использовать другую печать – врагом государства.

Около этого же времени, желая показать, что они обладают всей верховной властью, а не делят ее с королем, Палаты совершили еще одно дерзкое и жестокое деяние. Два королевских гонца, отправленных из Оксфорда с рескриптами к оставшимся в Вестминстере судьям Бэкону, Риву и Тревору, были схвачены, преданы военному суду как шпионы и приговорены к смертной казни. Один из них действительно был повешен; другой, уже под самой виселицей, получил отсрочку в приведении приговора в исполнение и был заключен в Бредуэлл (откуда впоследствии ему удалось бежать в Оксфорд). Чтобы еще сильнее запугать людей благонамеренных, Парламент издал ордонанс, объявлявший, что всякий, кто отправится в Оксфорд без дозволения Палат или без пропуска от главнокомандующего, или же вступит в переписку с лицами, находящимися на территории, занятой войсками короля, будет привлечен к суду как лазутчик и враг государства.

Нагнав страху на врагов, Палаты позаботились и о том, чтобы мерами особой строгости внушить должное уважение к своей власти друзьям и союзникам. После успешной обороны Глостера потеря Бристоля воспринималась Парламентом еще болезненнее и вызывала все более суровое осуждение в обществе. Не выдержав этих упреков, бывший комендант Бристоля полковник Финнз изъявил готовность ответить за свои тогдашние действия перед военным судом. Полагаясь на свой авторитет в Палате общин и на влияние своего отца, он с основанием рассчитывал на благоприятный исход дела.

Истцами выступили некий м-р Уоллер, богатый сомерсетширский джентльмен, находившийся в Бристоле во время осады и потерявший все свое состояние, что и привело его в ярость против коменданта, а также известный м-р Принн, движимый главным образом неугомонностью своего нрава. Оба они, изображая великую ревность о благе отечества, обвинили полковника в трусости и предательстве. Финнз, человек образованный и даровитый, пользовавшийся уважением Палаты общин и, как один из вождей враждебной королю партии, прекрасно осведомленный о всех тайных замыслах и интригах своих единомышленников, не скрывал своего презрения к обвинителям, а также к тем, кто, как он подозревал, стоял за их спиной – и прежде всего к м-ру Уильяму Уоллеру, чье поражение при Раундуэй-Дауне и повлекло за собой падение Бристоля, и который теперь пытался представить его потерю следствием единственно лишь малодушия и неумелого командования Финнза.

Несмотря на все это, военный суд в Сент-Олбансе, где находилась тогда главная квартира графа Эссекса, после многодневных слушаний приговорил полковника Финнза к смертной казни через отсечение головы – за то, что «он защищал Бристоль не так хорошо и не так долго, как должен был». И хотя впоследствии главнокомандующий его помиловал, смыть позор приговора было уже невозможно, и Финнз покинул Англию. >

Всего сильнее короля тревожили в то время полученные им из Шотландии известия, что там уже собрали армию и приняли решение вступить в Англию зимой. Как раз теперь подобное вторжение представляло особенно страшную угрозу, ведь армия графа Ньюкасла (недавно возведенного в достоинство маркиза) была вынуждена, столько же из-за ропота и недовольства офицеров, сколько по причине дурной погоды, отказаться от планов овладения Гуллем и отступить в Йорк, а гулльский гарнизон, всерьез беспокоивший округу дерзкими вылазками и набегами, успел разбить несколько эскадронов Ньюкасла, так что шотландцы могли найти в этом обширном графстве довольно сильную поддержку. Тем не менее маркиз выслал к границе крупный отряд кавалерии, чтобы следить за их передвижениями, а едва узнав о том, что шотландская армия выступила в поход (начавшийся в январе месяце, когда выпал снег и ударил сильный мороз), лично двинулся ей навстречу в епископство Дарем.

<  Для выхода из столь затруднительного положения королю предложили два средства. Во-первых, все лорды, находившиеся в Оксфорде и служившие в армии короля, должны были подписать письмо к шотландскому Государственному совету, из коего явствовало бы, что пять шестых английской знати и членов Верхней палаты поддерживают Его Величество и сурово осуждают незаконные действия английского Парламента – таким образом некоторые надеялись вразумить шотландцев (хотя все изложенное в письме было отлично известно людям, совратившим этот народ с пути истинного). Тайный совет одобрил подобную меру; письмо было составлено, подписано и с трубачом маркиза Ньюкасла отправлено в Эдинбург.

Во-вторых, королю предложили принять в расчет благоговение английского народа перед именем Парламента и особой прокламацией приказать всем покинувшим Вестминстер членам Палат явиться в Оксфорд-таким образом, он мог бы воспользоваться их помощью и советами и, ясно показав, сколь ничтожно число тех, кто продолжает заседать в Вестминстере, подорвать авторитет этого собрания в глазах народа.

После некоторых сомнений (король опасался, что, явившись в Оксфорд, члены Палат начнут переговоры о мире, которые не будут иметь успеха, а лишь помешают его военным приготовлениям) Его Величество согласился с мнением своего Тайного совета, одобрившего этот план, и велел издать соответствующую прокламацию. >

Нельзя сказать, чтобы король все это время ясно себе не представлял, сколь грозную опасность несут ему приращение сил и рост могущества его врагов, и не видел, что, не приняв надлежащих мер для обретения какой-то совершенно особой, соответствующей чрезвычайным обстоятельствам помощи, он окажется бессилен перед мощным потоком, который, в чем не могло быть уже никаких сомнений, непременно обрушится на него следующей весной. А потому, убедившись, что не в его власти уладить распри в Англии или предотвратить таковые в Шотландии, и с омерзением отвергая самую мысль об участии иностранных государств в приведении к покорности его подданных, он стал искать средств успокоить смуту в Ирландии, дабы, восстановив мир в одном из своих королевств, употребить затем его силы ради водворения порядка в прочих своих владениях. Король отлично знал, сколь щекотливую тему представляют собой эти самые ирландские дела и с какой готовностью поспешат многие выставить в ложном свете все, что он здесь скажет или предпримет, и потому решил действовать с осторожностью, через Тайный совет в Дублине, всего лучше осведомленный о положении дел на острове.

<  Несколько ранее члены Совета и лорды-юстициарии переслали королю краткую петицию его взявшихся за оружие католических подданных, которые, заверив короля в своих верноподданнических чувствах и готовности покориться, просили его назначить нескольких лиц, дабы те выслушали и довели до его сведения их желания. По поручению короля с мирными предложениями католиков познакомился Ормонд, однако затем, обнаружив, что их действия противоречат сказанному в петиции, вновь выступил против них с войском и нанес им тяжелое поражение, после чего мятежники стали сговорчивее.

Между тем (хотя Тайный совет и лорды-юстициарии во всем строго следовали указаниям Парламента) дела в этом королевстве шли совсем скверно из-за недостатка в провианте, деньгах и боевых припасах, которые Палаты обязаны были присылать ирландским протестантам. Члены Совета непрестанно взывали о помощи; так, в своем послании к спикеру Палаты общин от 4 апреля они сообщали, что жестокий закон необходимости вынуждает их, ради сохранения армии, отнимать деньги у всех, кто их имеет, и реквизировать товары у купцов, обрекая несчастных на разорение; что столь крайними мерами (унизительными для чести и достоинства власти, представляемой ими в Ирландии) им удалось собрать провизию для солдат, которой, впрочем, едва ли хватит на один месяц; что у них не осталось и сотни бочек пороха; что им придется выслать в Англию тысячи ограбленных мятежниками англичан, которых здесь уже нечем кормить; и что без срочной помощи из Англии провиантом и амуницией ирландские протестанты долго не продержатся.

Копия этого письма была отправлена государственному секретарю Николасу для передачи Его Величеству, а с ней – копия письма офицеров армии лордам-юстициариям и Тайному совету, авторы которого, в ярких выражениях описав свои страшные бедствия, умоляли о срочной помощи, предупреждая, что если, при невозможности таковой, им будет отказано в покорнейшей просьбе об увольнении со службы, то они прибегнут к защите того исконного и первоначального закона, коему Господь подчинил всех людей – закона природы, повелевающего каждому человеку заботиться о сохранении своей жизни.

Короля глубоко тревожили подобные известия, он принимал близко к сердцу страдания своих протестантских подданных в Ирландии и страшился дальнейших успехов мятежных католиков, поощряемых и поддерживаемых из-за границы и потому все более дерзких – и, однако, по-прежнему воздерживался от вмешательства в ирландские дела, надеясь, что столь ясные представления произведут должное впечатление на английский Парламент. Наконец, отчаявшись получить помощь от Вестминстера, лорды-юстициарии и Тайный совет в Дублине направили 11 мая обращение непосредственно Его Величеству.

Еще раз описав свое несчастное положение и уведомив, что за последние шесть месяцев ими было получено от Парламента совершенно ничтожное количество пороха и провианта (в Дублин 5 мая пришло небольшое судно, загруженное едва ли на четверть), они изъявляли готовность и далее защищать честь и права Его Величества в Ирландии и карать изменников за пролитую ими невинную кровь – но теперь, не видя иного выхода, просили самого короля решить, что следует предпринять в этой крайности для спасения одного из его королевств от неминуемой гибели.

Поскольку всякому здравомыслящему человеку было ясно, что у короля нет денег, провианта, оружия и кораблей для успешной войны с восставшими католиками, а продолжение войны грозит разгромом и истреблением ирландских протестантов,то истолковать это послание можно было только в одном смысле: юстициарии и Совет в Дублине просят короля положить конец войне, вести которую он просто не в силах. Правда, утвержденный Его Величеством акт Парламента не позволял ему заключать мир с восставшими католиками без согласия Палат, однако король вправе был считать себя свободным от соответствующего обязательства, поскольку Палаты, незаконно употребляя средства, отпущенные на ирландскую экспедицию, для войны с королем в Англии, сами нарушили свой акт. Король оказался перед тяжелым выбором: либо, продолжая безнадежную борьбу, обречь ирландских протестантов на полное истребление и потерять все это королевство; либо, примирившись с католиками, спасти протестантов и сохранить Ирландию в зависимости от короны – но вызвать новый поток клеветы по своему адресу в Англии.

Прождав еще два месяца (в тщетной надежде, что Парламент наконец позаботится о судьбе несчастных ирландских протестантов), король в конце июля велел лордам-юстициариям предоставить маркизу Ормонду полномочия для ведения переговоров с мятежниками и заключения с ними перемирия на тех условиях, которые маркиз сочтет разумными. Речь шла именно о перемирии, а потому король, строго говоря, не нарушал вышеупомянутый акт (условия которого, по мнению многих, сами Палаты уже давно перестали соблюдать).

Соответственно, маркиз Ормонд вступил в переговоры с комиссарами, назначенными Советом в Килкенни, коему подчинялись католики; статьи заключенного им перемирия (сроком на один год, начиная с 15 сентября), предусматривавшие среди прочего уплату мятежниками королю 30 800 фунтов, были рассмотрены и утверждены лордами-юстициариями и Тайным советом в Дублине и одобрены всеми старшими офицерами.

Как только о перемирии стало известно в Англии, Парламент решительно его осудил, не остановившись перед клеветническими измышлениями по адресу короля. Мятежники, – уверяли народ вожди Палат, находились при последнем издыхании; мучимые голодом, они пожирали друг друга, словно каннибалы, и уже в самом скором времени были бы окончательно разгромлены – если бы паписты при дворе не убедили короля заключить с ними перемирие. Подобным наветам верило не только простонародье, но и, как не единожды с изумлением убеждался я сам, люди совершенно иного склада, ведь тогда всюду искали религиозные мотивы, а любые действия папистов объясняли католическим рвением королевы и ее влиянием на короля.

Ясное понятие о состоянии Ирландии к моменту заключения перемирия и о причинах, заставивших Его Величество пойти на этот шаг, дают нам следующие два документа.

4 июля Палата направила лордам-юстициариям и Тайному совету в Дублине сердитое письмо. Подписавшие его спикеры Верхней и Нижней палат, Грей из Уарка и Уильям Ленталл, решительно отказались признать какую-либо ответственность Парламента за бедственное положение Ирландии и взвалили всю вину на короля, а попытки примирения с католиками назвали нечестивым замыслом предать вопиющую к небесам кровь сотен тысяч британских протестантов, заключив позорный мир с бунтовщиками. Парламент, уверяли спикеры, по-прежнему намерен помогать Ирландии деньгами, оружием и провиантом, однако о том, когда и в каких количествах они будут туда доставлены, им запрещено сообщать в настоящем письме, дабы никому не показалось, что на скандальные обвинения из Дублина, способные возбудить лишь глубокое негодование, Палаты отвечают оправданиями.

Лорды и общины, извещали спикеры, надеются также получить копию письма Монтроза к полковнику Кроуфорду, попавшего в руки Тайного совета еще до 10 июня и заключающего в себе изменнические планы мятежников.

Письмо спикеров дошло по назначению только 5 октября, а 23-го числа того же месяца из Дублина в Лондон был отправлен чрезвычайно пространный ответ. Лорды-юстициарии и члены Тайного совета еще раз живо и подробно описали бедственное положение ирландских протестантов; напомнили о прежних своих письмах к Парламенту с отчаянными и, как правило, тщетными просьбами о помощи; точно исчислили все, полученное ирландской армией из Англии с 12 января 1642 до 10 июля 1643 года, и объяснили, почему присланных за это время боевых припасов и провианта совершенно недостаточно для содержания войск; предупредили о неминуемом голоде (в твердом – но, как оказалось, безосновательном – расчете на обильное снабжение продовольствием из Англии дублинские власти велели жечь посевы мятежных католиков, надеясь таким образом сломить их сопротивление) и об угрозе бунта доведенных до отчаяния солдат. Они также заявили, что данное Его Величеством дозволение выслушать предложения ирландских рекузантов не повлекло за собой прекращения военных действий – напротив, маркиз Ормонд, по возвращении из Росса, имея с собой 2500 пехотинцев и 500 кавалеристов, разгромил армию мятежников, насчитывавшую 6000 человек пехоты и 650 человек конницы. >

Поскольку раздоры в Ирландии удалось до известной степени успокоить, и обе стороны получили время перевести дух, король начал размышлять о том, как можно было бы теперь использовать это перемирие, чтобы способствовать успехам его дела в Англии. Одной из главнейших причин, побудивших заключить перемирие, явилось бедственное положение тамошней армии, коей солдаты, из-за крайнего недостатка во всем необходимом, уже готовы были покинуть службу, так что теперь Его Величеству, меньше, чем прежде нуждавшемуся в них в самой Ирландии и вдобавок неспособному их содержать, оставалось либо позволить им разойтись и располагать собой по собственному разумению – что неизбежно повлекло бы за собой страшные беспорядки и, вероятно, обернулось бы громадным ущербом для него самого – либо взять оттуда столько войск, сколько можно было без всякого риска выделить для подкрепления его сил в Англии, на что, как уверяли короля, большинство старших и самых влиятельных офицеров ирландской армии, людей верных ему и преданных, согласились бы весьма охотно. Это последнее король и выбрал без особых колебаний, когда узнал, что шотландцы не только вполне подготовились к вторжению в Англию, но и отозвали из Ирландии своего старого главнокомандующего графа Ливена, начальствовавшего там над их войсками, а также множество других офицеров и солдат, с намерением сформировать новую армию и двинуть ее в соседнее королевство; и что агенты Парламента усердно пускают в ход всевозможные уловки, чтобы побудить и английских офицеров перейти со своими людьми к ним на службу.

Король приказал маркизу Ормонду отобрать те полки и эскадроны, которые требовались для защиты отдельных городов и которые можно было довольствовать и содержать в Ирландии, а остальные – отправить в Англию. Для этой цели послали суда, причем части из Дублина и его окрестностей велено было высадить в Честере для соединения с войсками лорда Кейпла. Последний, таким образом, мог бы противодействовать растущему могуществу сэра Уильяма Бреретона, который, опираясь на Ланкашир (по сути, уже полностью приведенный к покорности Парламенту) располагал к тому времени весьма внушительными силами. Прочие отряды из Манстера надлежало доставить в Бристоль и отдать под начало лорда Гоптона, набиравшего новую армию, чтобы встретить сэра Уильяма Уоллера, который грозил вторжением в западные графства – либо, если тот окажется не готов к наступлению, самому двинуться в Гемпшир и Сассекс навстречу неприятелю.

<  Между тем в соответствии с королевской прокламацией в Оксфорд прибыли те члены Парламента, которым совесть и чувство долга не позволили оставаться в Вестминстере. Его Величество принял их весьма любезно и в своей речи при открытии собрания объявил, что призвал их сюда затем, чтобы сделать их свидетелями своих действий и посвящать в свои намерения; что он желает получать от них советы, полезные при нынешнем бедственном состоянии королевства, и что подавать таковые они могут со всей свободой, как если бы они находились сейчас со своим королем в Вестминстере – свободой, возможной для них теперь в Оксфорде, но не в ином месте.

Лорды и общины тотчас же принялись обсуждать возможные пути и средства к восстановлению мира. Большинству из них казалось, что сойтись на условиях, удовлетворяющих обе стороны – когда переговоры уже начнутся – будет не так уж сложно; главная же и куда более трудная задача – склонить к переговорам оставшихся в Лондоне членов Парламента, помочь им преодолеть недоверие к королю и страх перед наказанием за содеянное, который внушало им сознание собственной вины. Собравшиеся в Оксфорде полагали немыслимым, чтобы кто-то мог и далее желать гибели и разорения своей стране, будучи убежден, что предотвращение подобных бедствий не обернется угрозой для него самого. В конце концов, поскольку Парламент не ответил на два последних послания Его Величества и отказался принимать от него обращения иначе, как через посредство своего главнокомандующего, то к нему они и решили обратиться, надеясь найти в графе Эссексе сторонника мира. 29 января 1643 (1644) года они отправили ему через графа Форта письмо, в котором сообщали об открытии своих заседаний, о своих миролюбивых стремлениях, о добром расположении короля, и просили Эссекса употребить свое влияние, чтобы склонить к миру тех, чьим доверием он пользуется.

Письмо подписали Его Высочество принц Уэльский, герцог Йорк, сорок три герцога, маркиза, графа, виконта и барона, а также сто восемнадцать членов Палаты общин. Многие лорды и коммонеры не смогли поставить свою подпись, так как не успели прибыть в Оксфорд или же находились в отсутствии по делам короля на военной, гражданской или дипломатической службе. В вестминстерской же Верхней палате заседало тогда, лично или через доверенных особ, не более двадцати двух пэров, а именно графы Нортумберленд, Пемброк, Эссекс, Кент, Линкольн, Ретленд, Солсбери, Саффол к, Уорвик, Манчестер, Мал грейв, Денби, Стамфорд, Болингброк; лорды Сэй, Дакр, Уортон, Грей из Уарка,Уиллогби из Пархема, Говард из Эскрика, Рочфорд и Робартс.

Трубач графа Форта, вручивший пакете письмом Эссексу в Лондоне, был задержан в столице на три дня; за это время Комитет безопасности двух королевств рассмотрел дело, после чего трубач возвратился в Оксфорд с письмом к королевскому главнокомандующему от Эссекса, в котором граф уведомлял адресата, что письмо, подписанное принцем Уэльским, герцогом Йоркским и прочими лордами и джентльменами, не содержало прямого официального обращения к обеим Палатам Парламента, а потому и не могло быть вручено им этим последним. К своему ответу Эссекс прилагал текст Ковенанта (нам уже известный) и также две декларации – королевства Шотландии и совместную декларацию королевств Англии и Шотландии.

Если всякому частному лицу, вопрошали авторы первой декларации, долг велит вмешаться и выступить примирителем, когда его соседи вооружаются для взаимного уничтожения; если сын обязан рисковать жизнью ради спасения враждующих между собой отца и брата, то неужели королевство может спокойно смотреть, как его собственный король и соседнее королевство обрекают себя на гибель в противоестественной войне?

Этими лицемерными доводами шотландцы пытались оправдать вторжение в соседнюю страну и союз с мятежными подданными, выступившими с оружием в руках против их собственного прирожденного государя.

Авторы второй, совместной, декларации, вполне усвоившие шотландский дух и слог, высокопарно возвещали, что среди них воссиял свет евангельский, и потому они возложили свои упования не на собственную силу и разумение, но на Всемогущего Бога, Господа Сил, Который не оставит в беде Свой народ; что они подвизаются ныне за правду Божью, ибо ведут Божью войну против ереси, суеверия и тирании Антихриста, и что Сам Господь вложил в их сердца Ковенант.

После чего следовал призыв к тем, кто все еще сохраняет теплохладную нейтральность; им настойчиво советовали выступить на защиту святого дела от покушений общего врага, ибо в противном случае они будут объявлены врагами религии и страны и покараны как отъявленные малигнанты.

Далее составители декларации обещали помилование всякому, кто к назначенному сроку покинет короля и примет Ковенант. В заключение они провозглашали, что движет ими не тщеславная гордыня силой своих войск, но твердая вера в Божью помощь; и что они не положат оружия до тех пор, пока истина и мир не восторжествуют на их острове и не будут утверждены на прочном основании, как для нынешнего, так и для грядущих поколений.

Не могу не заметить, что после того, как граф Эссекс, отказавшись от возможности выступить в пользу мира, написал это письмо, он никогда более не имел успеха на воинском поприще как полководец.

Извлечения же из деклараций показывают нам, что когда народы двух несчастных королевств отреклись от превосходного строя, религиозного и политического, даровавшего их предкам благополучие, неведомое большинству других наций, на них отяготела десница Всемогущего Господа; и теперь вожди мятежа дурачили их кощунственно-кичливыми претензиями на особую милость Господа к шотландцам и англичанам, повергавшими в изумление и ужас всех здравомыслящих христиан и способными ввести в заблуждение лишь совершенно темных и необразованных людей.

Доставленный трубачом ответ из Лондона возбудил глубокое негодование, и, однако, в Оксфорде решили предпринять еще одну попытку – хотя бы для того, чтобы всему свету стало ясно, кто именно не желает мира. А потому граф Форт еще раз написал парламентскому главнокомандующему и попросил у него пропуска для двух джентльменов, которых король намеревался послать в Вестминстер с предложениями, касавшимися мирных переговоров. Эссекс отвечал, что когда у него попросят пропуска для упомянутых в письме Форта джентльменов, коих Его Величество намерен отправить к обеим Палатам Парламента, и он, Эссекс, получит надлежащие указания от тех, кто наделили его соответствующими полномочиями, то он с радостью сделает все от него зависящее, дабы споспешествовать тому счастливому исходу, коего страстно желают все честные люди, а именно восстановлению согласия между Его Величеством и Парламентом, верным – и единственным – советом короля.

Слова Эссекса были истолкованы многими как выражение готовности выступить в роли посредника, как только он получит письмо от Его Величества к Палатам; мирные предложения, – полагали эти люди, – стоит лишь им открыто прозвучать в стенах Парламента, уже невозможно будет отвергнуть, а потому короля настойчиво уговаривали адресовать Парламенту через Эссекса еще одно послание. Король согласился (хотя и не верил в успех этого предприятия) и 3 марта 1643 (1644) года, «по совету лордов и общин Парламента, собранных в Оксфорде», вновь предложил Палатам назначить время и место для переговоров, а также принять меры к тому, чтобы все члены обеих Палат могли безопасно собраться и составить полный и свободный Парламент.

Адресовал же он свое письмо «лордам и общинам Парламента, собранным в Вестминстере». После недолгих прений с участием шотландских комиссаров (без согласия коих не принималось теперь ни одно решение) королю был отправлен из Вестминстера ответ, положивший конец всем надеждам на мир.

Мы, лорды и общины, собранные в Парламенте Англии, – говорилось, среди прочего, в ответе Палат королю, – со всем смирением и откровенностью сообщаем Вашему Величеству, что делаем все ради справедливого и прочного мира, однако выражения, употребленные в письме Вашего Величества, внушают нам на сей счет самые печальные мысли, ибо лица, вопреки своему долгу покинувшие Ваш Парламент и ныне собравшиеся в Оксфорде, поставлены Вами наравне с ним – тогда как настоящий Парламент, созванный в соответствии с общеизвестными основными законами королевства, по сути, Парламентом Вами не признается. Далее, как явствует из письма, Ваше Величество желает, чтобы все члены обеих Палат могли безопасно собраться и составить, таким образом, полный и свободный Парламент, из чего можно сделать только тот вывод, что настоящий Парламент не является полным и свободным, а чтобы сделать его таковым, необходимо присутствие тех особ, которые – хотя они нарушили свой долг и начали войну против Парламента – по-прежнему выдают себя за членов обеих Палат.