Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 78 страниц)

Жалуясь на современное ему духовенство, Эразм говорит, что когда государи склоняются к войне, «виной тому, как правило, является духовенство...». И действительно, ни один добрый христианин не может без ужаса помыслить о тех служителях Церкви, которые, будучи по своему призванию вестниками мира, обратились, однако, в глашатаев войны и поджигателей мятежа. Насколько же больше, чем эти люди, явила христианского духа, и насколько же выше, чем они, должна подняться в нашем мнении та афинская монахиня, которая, когда государственный суд признал Алкивиада виновным, и был принят указ, повелевавший всем жрецами и жрицам предать его проклятию и отлучить от алтарей, решительно отказалась исполнить это распоряжение, заявив: «Я приняла религиозные обеты, чтобы молиться и благословлять, а не проклинать и отлучать». И если звание преступника и место преступления способны облегчить или отягчить вину (а это, без сомнения, так, и перед Богом, и перед людьми), то мне кажется, что проповедь измены и мятежа с церковной кафедры настолько же гнуснее подстрекательства к ним где-нибудь на рынке, насколько отравление человека при совершении святого причастия было бы ужаснее убийства его в таверне. И, быть может, ни единый из всего каталога прегрешений нельзя с большим правом назвать тем грехом, который рвение иных людей сочло грехом против Святого Духа, нежели превращение служителя Христа в мятежника против государя (что, как всякому известно, является самым вопиющим отступничеством от богоустановленного порядка) и проповедование народу мятежа под видом Христова учения, каковая проповедь, прибавляя к вероотступничеству богохульство и непокорство, имеет все признаки, по которым людей благомыслящих учат отличать грех против Святого Духа.

Три или четыре дня спустя по оставлении королем Ноттингема граф Эссекс со всей своей армией выступил из Нортгемптона и двинулся на Вустер. Известясь об этом, Его Величество тотчас же приказал принцу Руперту переправиться с большей частью кавалерии через Северн и идти к названному городу, с тем чтобы следить за передвижениями неприятеля и подать всю возможную помощь вустерским гражданам, которые изъявили готовность поддержать его дело. Сверх того принцу велено было прикрыть отступление джентльменов, набиравших в тех краях солдат для королевской армии, и в первую очередь – соединиться с сэром Джоном Байроном, которого Его Величество послал в конце августа в Оксфорд с поручением доставить ему денежные суммы, ранее тайно перевезенные туда из Лондона. После ряда мелких неприятностей и затруднений, причиненных сельскими жителями, коих усердно подстрекали к бунту агенты Парламента и поддерживали офицеры милиции, принц благополучно прибыл в Вустер. Но не успел он провести там и нескольких часов, как сильный отряд кавалерии и драгун, посланный графом Эссексом и находившийся под начальством Натаниэля Финнза (сына лорда Сэя), явился с намерением внезапно захватить город. Последний был плохо укреплен, и проникнуть в него можно было во многих местах, хотя кое-где Вустер окружали старые, полуразрушенные стены, а там, где граждане всего чаще входили в свой город и выходили из него, имелись ворота, впрочем, ветхие и негодные, без запоров и засовов.

Но хотя сей доблестный командир прибыл туда рано утром (когда стоявший на часах немногочисленный караул, полагая, что вокруг все спокойно, отправился отдыхать) и, пока его не заметили, успел подойти на расстояние мушкетного выстрела к воротам; однако, найдя эту слабую преграду запертой или, лучше сказать, затворенной, и не обнаружив поблизости сторонников Парламента (каковые, по его расчетам, должны были мгновенно объявиться в городе), Финнз, не причинив ни малейшего ущерба неприятелю, отступил в великом беспорядке и с такой поспешностью, что посланные за ним в погоню усталые кавалеристы Руперта так никого и не настигли. Когда принц прибыл в Вустер, ни он, ни его люди не предполагали встретить поблизости сколько-нибудь значительные вражеские силы, и все же его высочество решил отступить, как только будут получены точные сведения о местонахождении и движениях неприятеля. Расположившись на отдых в поле неподалеку от города (с ним в тот момент были его брат принц Мориц, лорд Дигби, старшие офицеры и некоторые из утомленных долгим походом солдат), Руперт вдруг заметил на расстоянии мушкетного выстрела крупный отряд примерно в пятьсот всадников, приближавшийся в превосходном порядке к Вустеру по дороге между изгородями. В последовавшей суматохе принц и его офицеры едва успели вскочить на коней; держать военный совет или возвращаться к своим подчиненным времени у них не было. И, пожалуй, хорошо, что не было, ведь если бы все эти офицеры находились во главе своих подразделений, дело, весьма вероятно, приняло бы скверный оборот. А так принц объявил, что намерен тотчас же атаковать врага; его брат, лорд Дигби, генерал Уилмот, сэр Джон Байрон, сэр Льюис Дайвс и все те офицеры, чьи солдаты были далеко или еще не подготовились к бою, ринулись за ним, после чего к месту схватки прибыли и остальные утомленные эскадроны.

В общем, как только неприятель стал перестраиваться из походного порядка, принц пошел в атаку с горсткой своих храбрых бойцов, и хотя мятежники, доблестно руководимые полковником Сендисом, сыном достойного отца, и имевшие полное вооружение, как защитное, так и наступательное, поначалу держались стойко, вскоре многие из лучших бойцов у них были убиты, сам полковник Сендис ранен, а весь отряд разгромлен и обращен в бегство, причем победители преследовали их более мили. Впрочем, число погибших оказалось не таким уж значительным – не более сорока-пятидесяти человек, преимущественно офицеров, ведь убить их в бою было не так уж легко – слишком прочные носили мятежники доспехи; а поразить в ходе преследования и вовсе невозможно – столь добрые были у них кони. В плен были взяты полковник Сендис, вскоре скончавшийся от ран, капитан Уингейт, член Палаты общин и потому человек более известный (он отличился в этой схватке своей храбростью), а с ними два или три офицера-шотландца. Королевский же отряд не потерял убитыми и даже тяжелоранеными ни одного человека с именем; генерал Уилмот был поражен мечом в бок, а сэр Льюис Дайвс – в плечо, ранения получили еще несколько младших офицеров, однако все они остались живы, что тем более удивительно, если вспомнить, что люди принца Руперта, не ожидавшие в тот день встречи с неприятелем, не облачились в латы, и лишь немногие из них имели с собой пистолеты, так что наибольший урон врагу был нанесен холодным оружием. У неприятеля были взяты шесть или семь корнетов, много отличных лошадей и некоторое количество вооружения, ибо те, кто бежал с поля боя, постарались, насколько возможно, избавить себя от лишней тяжести.

Исход этого столкновения принес королю громадные выгоды и преимущества. Так как это был первый бой, в котором участвовала его кавалерия, и сражалась она с лучшими, отборнейшими частями неприятеля, то победа в нем воодушевила королевскую армию, сделала имя принца Руперта страшным для врагов и привела последних в истинный ужас – настолько, что Парламент надолго утратил веру в свою конницу, и самая ее численность сильно уменьшилась. Ибо, хотя потери в бою были невелики, очень многие после него так и не вернулись в свои части и (что еще хуже), оправдывая собственное поведение, всюду наперебой рассказывали о невероятной отваге принца Руперта и прямо-таки неодолимой мощи королевской кавалерии. С этого времени членов Парламента стали посещать тревожные предчувствия, что завершить свое дело так же легко, как оно было начато, им едва ли удастся и что они не сумеют возвратить короля Парламенту одной лишь силой собственных постановлений. Но как бы слабо ни бился пульс у иных (а ведь многие из тех, кто шумел в Палатах громче всего, теперь уж точно не отказались бы от возможности вновь сделать свой выбор), с виду у них нисколько не поубавилось прыти – напротив, желая рассеять всякую мысль о том, что его можно склонить или принудить к переговорам, и стремясь показать, сколь далек он от малейших опасений на счет твердости и преданности народа, Парламент обратился к мерам еще более дерзким и решительным.

Во-первых, желая показать, как мало тревожат их возможный гнев союзников короля, а также собственные силы Его Величества, Палаты распорядились, чтобы братья-капуцины, которые, по условиям брачного договора, имели право свободного приема и пребывания при семействе королевы, а заботами и иждивением Ее Величества получили небольшое, но удобное жилище при ее собственной часовне в ее доме [Сомерсет-хаусе] на Стренде, где и обитали без малейшего беспокойства со времени ее бракосочетания, но теперь стали подвергаться унижениям и оскорблениям со стороны грубой черни, и чуть ли не в собственном доме королевы – были удалены оттуда и высланы во Францию; причем Палаты объявили, что если капуцинов «вновь обнаружат в Англии, то они будут преданы суду как изменники», и сделали это в присутствии французского посланника, который, впрочем, и далее не оставлял братьев своим попечением и покровительством.

Затем, чтобы дать королю понять, как мало страшат их его силы, Палаты направили своему главнокомандующему графу Эссексу инструкции, коих он давно ожидал. В них же, среди прочих вещей, касавшихся лучшего устройства армии, графу предписывалось «выступить с теми силами, какие он найдет нужным с собой взять, навстречу армии, собранной именем Его Величества против Парламента и королевства, и с целым войском или с частью его сражаться там и тогда, где и когда это могло бы, по его разумению, более всего споспешествовать замирению королевства и его безопасности. Ему также надлежит употребить всевозможные усилия, дабы, битвою или иным способом, вырвать особу Его Величества, а равно принца (Уэльского) и герцога Йорка, из рук отъявленных злодеев, рядом с ними ныне находящихся. Графу было указано изыскать благоприятную возможность, чтобы безопасным образом и с надлежащим почтением передать Его Величеству петицию обеих Палат Парламента; и если Его Величество соблаговолит по сем оставить войско, при котором ныне находится, и прибегнуть под защиту Парламента, то его светлость должен будет распустить войска Его Величества и позаботиться о том, чтобы безопасность Его Величества при его возвращении к Парламенту охранял достаточно сильный отряд. Графу также предписывалось объявить и довести до всеобщего сведения, что если любой из тех, кто, будучи обманут лживыми измышлениями, порочащими меры Парламента, содействовал королю в осуществлении этих опасных замыслов, в течение десяти дней по обнародовании в армии настоящей декларации добровольно возвратится к исполнению своего долга и, не совершив за это время ни единого враждебного деяния, присоединится к Парламенту, дабы отдать самого себя и свое состояние на защиту религии, особы Его Величества, вольностей и законов королевства, а также привилегий Парламента, как то уже сделали члены обеих Палат вместе с остальным королевством, то лорды и общины выкажут готовность встретить подобных лиц, по их раскаянии, так, что у тех будут все основания считать, что с ними обошлись милостиво и благосклонно; это снисхождение, однако, не означает возвращения в какую-либо из Палат Парламента тех его членов, которые были на время лишены права заседать в соответствующей Палате и еще не представили удовлетворительного объяснения своих поступков; оно не распространяется на особ, обвиненных в преступных деяниях или уже признанных делинквентами какой-либо из Палат Парламента, и равным образом не касается тех из приспешников особ, уже обвиненных Парламентом в измене, которые, сами занимая высокое положение, играли важные роли в этих изменнических действиях».

А чтобы перечисленные в этих пунктах изъятия (охватывавшие, несомненно, всех сторонников короля, а если не всех, то ведь Палаты и далее оставались судьями пределов собственной милости и снисхождения – единственного, что было обещано даже самым смиренным из тех, кто раскается) не склонили к раскаянию людей, прощать которых они не собирались ни при каких условиях, Палаты удостоили «особым изъятием графа Бристоля, графа Камберленда, графа Ньюкасла, графа Риверса, герцога Ричмонда, графа Карнарвона, лорда Ньюарка, первого секретаря Его Величества виконта Фолкленда, секретаря Его Величества м-ра Николаса, м-ра Эндимиона Портера и м-ра Эдуарда Гайда» – хотя ни единый из них не был обвинен в каком-либо правонарушении и лишь немногие были осуждены постановлениями Парламента, что не давало веских оснований считать их преступниками.

Здесь нужно будет поместить текст петиции, которую графу Эссексу велели безопасным образом и с надлежащим почтением представить Его Величеству – поместить потому, что петиция (о причине чего будет сказано далее) так и не была вручена, каковое обстоятельство, истолкованное как решительный отказ Его Величества вступать в мирные переговоры, было поставлено ему в вину впоследствии, когда мира возжелали сами Палаты. Составлена же была петиция в следующих выражениях:

«Мы, верные подданные Вашего Величества, лорды и общины в Парламенте, не можем без великой скорби и глубокого сострадания взирать на страшные несчастья, неминуемые опасности и губительные бедствия, которые грозно надвигаются, а отчасти уже обрушились на оба Ваших королевства, Англию и Ирландию, виною чему – действия партии, добившейся теперь влияния на Ваше Величество. Эти люди, посредством разного рода нечестивых козней и заговоров, вознамерились изменить истинную религию и старинный образ правления нашего королевства и привнести в церковь папистское идолопоклонство, а в государство – тиранию и смуту, для достижения каковых целей они с давних пор извращали советы Вашего Величества и злоупотребляли полученной от Вас властью, а, внезапно и беспричинно, распустив последний Парламент, воспрепятствовали исправлению и предотвращению этих зол. Ныне же, лишенные возможности противиться мерам настоящего Парламента прежними средствами, они изменнически тщатся его устрашить и привести к покорности силой и, осуществляя свои порочные замыслы, разожгли, а теперь поощряют и поддерживают чудовищный мятеж в Ирландии, вследствие которого многие тысячи подданных Вашего Величества были умерщвлены самым жестоким и бесчеловечным образом. Лживыми измышлениями, а также злобными и несправедливыми обвинениями против Вашего Парламента они попытались устроить подобную резню и здесь, но, не успев в том по милости всеблагого Бога, они – и это самый гнусный и кровавый из их замыслов – склонили Ваше Величество к начатию войны против Вашего Парламента и Ваших добрых подданных в этом королевстве, а равно к тому, чтобы лично возглавить выставленную против них армию, как если бы Ваше Величество вознамерились путем завоевания установить над ними абсолютную и неограниченную власть. Пользуясь полученными от Вас полномочиями и ободряемые Вашим присутствием, они уже успели подвергнуть обыскам, ограбить, заключить в тюрьму и лишить жизни многих англичан, а теперь, рассчитывая получить помощь в осуществлении своих коварных замыслов, они желают переправить в Англию морем мятежников из Ирландии, а также военные силы из иных стран, дабы те действовали с ним заодно.

Мы же, оказавшись совершенно лишенными покровительства Вашего Величества, тогда как виновники, советчики и пособники этих зол пребывают в великой чести и силе у Вашего Величества и получают от вас защиту от власти и правосудия высокого суда Вашего Парламента, почему они и дошли в дерзости и высокомерии до того, что обрушили свою ярость и злобу на знатных лиц и иных особ, которые хоть сколько-нибудь склоняются к миру, и даже не остановились перед явными угрозами Вашей королевской особе, буде Вы не одобрите все их порочные и предательские действия – мы, вынужденные к справедливой защите протестантской религии, особы, короны и достоинства Вашего Величества, законов и свобод королевства, привилегий и власти Парламента, взялись за оружие, назначили Роберта, графа Эссекса, главнокомандующим всех набранных нами войск и уполномочили его выступить и двинуться во главе этих сил против названных мятежников и изменников, дабы привести их к покорности и подвергнуть заслуженному наказанию. Мы смиренно молим Ваше Величество лишить Вашего королевского присутствия и помощи этих злонамеренных людей, а если они посмеют упорствовать в своих мятежных и беззаконных замыслах, то да позволит Ваше Величество обуздать их той силе, которую мы против них послали, и пусть Ваше Величество не подвергает себя опасностям, которые угрожают им, но, спокойно, ни о чем не тревожась и без войска, возвратится к своему Парламенту, чтобы при содействии его искренних советов и правильных мер успокоить смуты и волнения, сотрясающие ныне оба Ваши королевства, обеспечить безопасность и честь Вашей особы и Вашего королевского потомства, а также процветание всех Ваших подданных. Если Вашему Величеству угодно будет удовлетворить эти наши искренние и смиренные прошения, то мы перед лицом всемогущего Господа торжественно обещаем, что встретим Ваше Величество со всевозможным почтением, окажем Вам должную покорность и повиновение и честно потщимся защитить Вашу особу и Ваш сан от любых опасностей, а сверх того, сделаем все, что в наших силах, дабы надежно обеспечить Вам и Вашему народу все блага и преимущества славного и счастливого правления».

Хотя прежде Парламент выставлял общую волю королевства в качестве причины и оправдания для всех своих мер и лишь предлагал англичанам добровольно жертвовать для удовлетворения текущих его нужд столько, сколько они сами сочтут возможным; однако теперь, вознамерившись показать, что он не ожидает и не опасается измены и мятежа со стороны народа, Парламент взялся не только за тех, кто открыто противился его действиям или тайно отговаривал других от сотрудничества с ним, но и за тех, кто из страха, из скупости или по обеим причинам не сделал в его пользу никаких пожертвований. Палаты приняли дерзкую резолюцию (долженствовавшую иметь для народа силу закона или даже еще больший авторитет), в коей объявлялось, что «все лица, отказывающиеся помочь государству своими средствами в час столь грозной опасности, должны быть разоружены и взяты под стражу». А чтобы нагнать своим постановлением еще больше страху, они в тот же день приказали лорд-мэру и лондонским шерифам обыскать дома и конфисковать оружие у нескольких олдерменов и других видных и состоятельных лондонских граждан, поименно в их распоряжении перечисленных, поскольку-де «из донесения их комитета явствовало, что эти люди не сделали должных пожертвований на покрытие издержек государства».

Таким образом беднейших людей самого низкого звания превратили в доносчиков на богатых и именитых; следствием же обысков жилищ и конфискации оружия явилось изъятие столового серебра и дорогих вещей, а часто – прямой грабеж и расхищение всего, что представляло какую-то ценность. Затем Палаты распорядились секвестровать и употребить в пользу государства файны, ренты и доходы архиепископов, епископов, деканов, церковных капитулов, а также всех делинквентов, поднявших оружие против Парламента или набиравших ополчение для короля. А чтобы обречь короля на такую же нужду, как и его сторонников, они велели направлять его доходы, состоявшие из рент, судебных штрафов и платежей, в Палату по делам опеки, а также все прочие статьи туда, куда эти средства поступали прежде, но запретили их кому-либо отпускать и выдавать вплоть до особого постановления обеих Палат Парламента, не соизволив выделить королю из принадлежавших ему по закону сумм даже того, что требовалось на содержание его особы.

Столь грубое посягательство на собственность англичан, коих силой принуждали расставаться с самым ценным своим имуществом, многие сочли мерой безрассудной и неполитичной со стороны Палат, которые, едва добившись всевластия, рисковали таким образом возбудить крайнее недовольство у своих новых подданных. Но вожди Парламента ясно понимали, что их владычество уже теперь основывается скорее на страхе, чем на любви народа, и что продолжать войну они смогут, лишь располагая достаточными средствами для выплаты жалованья солдатам; пока же такие деньги у них будут в наличии, им не придется сетовать на нехватку пополнения для своей армии при каких-либо затруднительных обстоятельствах.

Невозможно себе представить, сколь великую выгоду принесли королю отклонение Парламентом его мирных предложений и то, каким образом Палаты это сделали. Королевские послания, равно как и ответы на них, были оглашены во всех церквах, и теперь вся страна громко возмущалась действиями Парламента. Те, кто не могли служить Его Величеству сами, придумывали различные способы, чтобы снабдить его денежными средствами. Так, видные университетские люди дали знать королю, что во всех колледжах в изобилии имеется столовое серебро, которое стоит немалых денег и теперь безо всякой пользы лежит в их сокровищницах (для собственных нужд у них есть достаточно серебра и помимо этого); и что как только Его Величество сочтет нужным затребовать указанные богатства, их, вне всякого сомнения, тотчас же ему отправят. Король и сам давно об этом думал, и в печальную пору его пребывания в Ноттингеме два джентльмена были отряжены в Оксфорд и еще двое – в Кембридж с письмами к вице-канцлерам, в коих тех просили убедить глав тамошних колледжей и холлов отослать свое столовое серебро королю. Еще раньше об этом плане тайно известили надежных людей, дабы они расположили и настроили в его пользу тех, без чьего согласия оказать королю эту услугу было бы невозможно.

Весь этот замысел был осуществлен в столь глубокой тайне и с такой осторожностью, что королевские гонцы вернулись из университетов очень скоро, затратив ровно столько времени, сколько требовалось для самой поездки; и привезли с собой все или почти все университетское серебро вместе с крупной суммой денег, которую из собственной казны послали королю в качестве дара главы нескольких колледжей. С ними явились и некоторые студенты, помогавшие достать лошадей и повозки. Все это благополучно прибыло в Ноттингем, когда там уже оставили надежду на переговоры, и впавшие в уныние сторонники короля заметно воспрянули духом. Серебро тотчас же взвесили и некоторую его долю передали как платежное средство офицерам, коим было поручено набирать солдат в королевскую пехоту и кавалерию. Остальную его часть, подлежавшую тщательному хранению, король должен был взять с собой при оставлении Ноттингема; служащим же монетного двора послали тайный приказ быть в готовности явиться к Его Величеству по первому его требованию – сделать это король предполагал, как только сам окажется в удобном и безопасном месте. Жалобы и ропот совершенно умолкли; некоторые джентльмены вызвались набрать для короля солдат, опираясь на собственное влияние и авторитет; другие же добровольно послали ему деньги.

При дворе в ту пору живо обсуждали одну любопытную и довольно забавную историю. Неподалеку от Ноттингема жили тогда два аристократа, люди очень богатые, чрезвычайно скаредные и, как всякому было известно, располагавшие крупными суммами наличных денег, – Перпойнт, граф Кингстон, и Лик, лорд Дейнкорт. К первому из них отправили лорда Кейпла, ко второму – Джона Ашбурнема, постельничего Его Величества, пользовавшегося совершенным доверием своего господина. Каждый из них вез с собою письмо, от начала до конца написанное собственной рукой короля, который настоятельно просил адресатов ссудить его пятью или десятью тысячами фунтов. Граф принял Кейпла с превеликой любезностью и оказал ему такое гостеприимство, какого только можно было ожидать в его убогом доме и при его образе жизни. На редкость учтиво выразив свои верноподданнические чувства, граф посетовал на то, что невозможность исполнить волю Его Величества повергает его в глубокую печаль. Всякому известно, продолжал он, что денег у него нет и не может быть, ибо последние десять или двенадцать лет он ежегодно приобретал земельные участки стоимостью в тысячу фунтов каждый, а потому где же ему теперь взять наличность, которую, кстати говоря, он никогда и не любил копить? Однако, заметил граф, в нескольких милях от него жительствует сосед, лорд Дейнкорт – человек совершенно ничтожный, который живет, как свинья, отказывает себе в самом необходимом, зато в жалком своем домишке держит, самое меньшее, двадцать тысяч фунтов. Туда-то он и присоветовал направиться его светлости, поскольку-де отпираться в том, что деньги у него есть, Дейнкорт не посмеет. Речь свою граф заключил пылкими заверениями в преданности королю и в ненависти к Парламенту, как будто даже пообещав еще раз поразмыслить об этом деле и, если сможет, наскрести немного денег для Его Величества; и хотя прислать обещанное граф как-то запамятовал, его верноподданнические чувства были вполне искренними, и впоследствии он погиб, сражаясь за короля.

Ашбурнем раздобыл не больше денег, чем Кейпл, но не услышал и половины тех любезных слов, коими встретили последнего. В прежние времена лорд Дейнкорт так редко имел дело с двором, что никогда не слышал имени Ашбурнема, и когда ему прочли королевское послание, спросил, кто его автор. Когда же ему сообщили, что письмо от короля, Дейнкорт ответствовал, что он не настолько глуп, чтобы в это поверить, ибо ему уже случалось получать письма как от нынешнего короля, так и от его родителя. Затем он выбежал из комнаты, а воротясь вскорости с полдесятком писем в руке, объявил, что они всегда начинались словами Нашему преданнейшему и возлюбленному, а имя короля стояло вверху; тогда как это письмо открывается обращением Дейнкорт, а заканчивается выражением Ваш любящий друг, С. R., а значит, написано оно, как он твердо убежден, отнюдь не королевской рукою. С Ашбурнемом поступили так же, как и с доставленным им посланием: после скверного ужина ему отвели убогую постель, к разговору же о деле его светлость обещал вернуться на другое утро. Затем лорд Дейнкорт отправил слугу с письмом к лорду Фолкленду, племяннику своей жены, который, впрочем, не часто виделся с дядей. Слуга прибыл в Ноттингем около полуночи и нашел лорда Фолкленда уже в постели. В письме Дейнкорта говорилось, что у него сейчас находится некто Ашбурнем, доставивший ему послание, как он сам утверждает, от короля; однако ему, Дейнкорту, известно, что это неправда, а потому он хочет знать, что это за человек, которого он намерен задержать в своем доме до возвращения посыльного. Лорд Фолкленд не смог удержаться от смеха, но затем поспешил сообщить слуге звание и состояние королевского посланника и заверить, что письмо действительно написано собственной рукой короля – честь, коей Его Величество удостаивал немногих. На следующее утро, когда посыльный уже вернулся, его светлость начал обращаться с м-ром Ашбурнемом совсем по-другому, с таким почтением, что последний, не зная о причине подобной перемены, вообразил, что теперь-то он уж точно привезет королю столько денег, сколько тот желает получить. Вскоре, однако, Ашбурнема вывели из заблуждения. Лорд Дейнкорт, сделав, как мог, веселое лицо (а наружность у него, надо сказать, была чрезвычайно странная и даже весьма неприятная), объявил, что хотя сам он денег не имеет, а напротив, сильно в них нуждается, однако готов сообщить, где Ашбурнем сможет их найти в достаточном количестве. Милях в четырех-пяти от него, объяснил Дейнкорт, живет сосед – граф Кингстон, который любит одного лишь себя и в жизни своей не сделал ничего доброго ни единому человеку на свете. Денег у него уйма, и он в силах дать королю столько, сколько потребуется Его Величеству. Буде же граф посмеет это отрицать, когда король пошлет к нему своих гонцов, то он, лорд Дейнкорт, отлично зная, где у него стоит сундук, доверху набитый деньгами, охотно об этом расскажет. Люди его терпеть не могут, друзей у графа нет, так что, как бы король с ним ни обошелся, никого это не обеспокоит. Сей добрый совет оказался тем единственным, чего сумел добиться Ашбурнем от его светлости; и однако, жалкий этот человек был настолько далек от симпатий к Парламенту, что когда последний взял верх и подчинил себе все королевство, включая Ноттингемшир, лорд Дейнкорт не пожелал отдать ему ни единого пенни и вносить штраф за свое делинквентство, коим было признано его пребывание на территории, занятой войсками короля, но предпочел, чтобы его имение было секвестровано. Он жил в крайней нужде, единственно лишь тем, что удавалось ему вырвать у своих держателей, которых, хотя теперь им приходилось платить ренты Парламенту, ярость и угрозы лорда Дейнкорта вынуждали отдавать ему то, что и позволило ему дожить до самой смерти в том положении, которое он сам для себя избрал: голос совести заставил лорда Дейнкорта отказать во всем самому себе, хотя прежде и не сумел склонить его к пожертвованиям в пользу короля. Оба посыльных возвратились к королю почти одновременно, так что первый еще не успел завершить свой рассказ, как уже явился другой.

В тот же день некто Сечверел, тамошний джентльмен, известный своим богатством, после настойчивых просьб ссудить королю 500 фунтов, послал ему в подарок 100 фунтов золотыми монетами, которые, по его словам, он собрал с превеликим трудом, и даже объявил, разразившись проклятиями, что в жизни своей никогда не имел 500 фунтов – а спустя месяц по оставлении королем Ноттингема парламентские солдаты, производившие займы иным манером, взяли у этого джентльмена 5000 фунтов, хранившихся у него в спальне. Отсюда видно, что бессмысленная прижимистость тех, кто в действительности желал королю всяческих успехов так же горячо, как того мог желать он сам, роковым образом приближала все его бедствия и неудачи. И если бы подобные особы с самого начала ссудили королю хотя бы пятую часть того, что, после неисчислимых убытков и потерь, им пришлось в конце концов отдать его недругам, дабы спасти себя от полного разорения, то Его Величество сумел бы, с Божьей помощью, сохранить в целости их достояние и сокрушить всех своих врагов.