Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 78 страниц)

КНИГА IX

Глава XVIII
(1645)

< Мы приближаемся к тому времени, описание коего не может понравиться читателю – ведь о слабостях и безрассудствах одной стороны ему предстоит теперь узнать ничуть не меньше, чем о злобе и порочности другой – и станет тяжелой и неблагодарной задачей для автора – ведь он должен будет дать суровую и нелицеприятную оценку характерам и поступкам самых разных людей: как тех, кто, чуждый мыслей об измене, желал королю всяческого блага, так и тех, кто с неистовым упорством стремился погубить и уничтожить корону. Именно тогда первоначальный запас любви, верности и мужества, побуждавших людей к борьбе, совершенно, по-видимому, истощился, и на смену им пришли нерадивость, лень и уныние; именно тогда особы, более других выставлявшие себя ревнителями общего блага и в самом деле желавшие, чтобы король сохранил всю свою власть, в конце концов пожертвовали благополучием государства и безопасностью государя собственным амбициям, страстям и обидам, а неблагоразумие и откровенная глупость людей, нимало не помышлявших о предательстве, причинили больше ущерба, чем это могли бы сделать прямое злодейство и преступление; именно тогда от собственной нерешительности и непостоянства, от несогласий и раздоров своих советников, неспособных предвидеть очевидное для остальных, страшившихся того, что не могло произойти, порой слишком долго размышлявших, прежде чем на что-либо решиться, а еще чаще принимавших решение без всякого обдумывания, и наконец, самое главное – никогда не осуществлявших с должной энергией того, что уже было обдумано и решено, – от всего этого король пострадал не меньше, чем от неутомимого усердия и непреодолимой мощи своих врагов.

Обо всем этом я и намерен рассказать со всевозможной обстоятельностью, честно и беспристрастно, чтобы читатель, ошеломленный великим множеством удивительных событий 1645 года и их прискорбными последствиями, не счел их причиной всеобщую нравственную порчу, будто бы поразившую английский народ, и не возложил вину на наш век (который произвел ничуть не меньше людей, беззаветно преданных короне, чем любая прежняя эпоха), но ясно понял, что все эти бедствия проистекали единственно лишь из безрассудства, дерзости, слабости, упрямства или гордыни определенных лиц. Равным образом, повествуя об этих событиях с подробностью, необходимой для верного их уразумения, невозможно будет избежать суждений о самом короле, которые, по-видимому, заставят иных усомниться в его мудрости и твердости, как если бы Его Величеству не хватило первой, чтобы предвидеть, а второй – чтобы предотвратить грозившие ему бедствия. Обескураженный и устрашенный подобными мыслями, я мог бы отказаться от должной свободы и откровенности при написании настоящей части моей Истории, удовлетвориться простым изложением случившегося и, не пытаясь найти подлинные причины тогдашних событий, представить их делом Промысла и следствием Божьего гнева – вместо того, чтобы показать, каким образом к этим последствиям привели слабости и ошибки людей, которых всемогущий Господь отнюдь не отдавал в полную волю их собственным беспорядочным страстям и безрассудным помышлениям.

Но я уже слишком далеко зашел в открытое море и до сих пор слишком чистосердечно повествовал о лицах и событиях, чтобы убояться теперь откровенного рассказа о том, что случилось в 1645 году. Я чувствую себя свободным от страстей, обыкновенно внушающих людям предубеждение против тех, о ком им приходится упоминать и чьи поступки они вольны судить. К особам, сыгравшим тогда самую скверную роль, я не питаю личной вражды и не испытываю ни малейшего недоброжелательства; напротив, многие лица, совершившие в ту пору самые прискорбные ошибки, были и остались моими друзьями, и впоследствии я никогда им не льстил, пытаясь извинить их прежние промахи и заблуждения. Непосредственный свидетель большей части того, о чем пойдет далее речь, я могу поручиться за истинность своих слов; о других же важных событиях, происходивших вдали от меня, я получал точные сведения из дневников и меморандумов Его Величества – даже тогда, когда король находился во власти врагов. Неизменно строгий и требовательный к себе, король не мог не понимать, что многие тогдашние несчастья впоследствии будут объяснять не только грубыми заблуждениями (чтобы не сказать хуже) людей, пользовавшихся его полным доверием, но и недостатком решительности в нем самом. А потому, приступая к этой части моего труда (предпринятого с одобрения и в защиту Его Величества), я хочу сделать очевидным для всего света, что из отчаянного положения, в котором оказался король, едва ли вообще существовал какой-либо выход, а с теми людьми и средствами, на которые он – с полным основанием – возлагал свои надежды, при сложившихся тогда обстоятельствах было, пожалуй, невозможно добиться большего успеха. Не отрицая его слабостей и ошибок, я рассчитываю показать, что этот государь отличался не только благочестием и добродетельностью, но и большим здравомыслием, а величайшие его неудачи объяснялись как раз тем, что, по природной своей скромности, он недостаточно доверял собственному разуму и часто следовал советам людей гораздо менее умных и проницательных, чем он сам.

Возвращаюсь к нашему повествованию. >

Несмотря на все надежды на то, что Ордонанс о самоотречении, прошедший после продолжительных споров через Палату общин, будет отклонен и отвергнут пэрами (и граф Эссекс таким образом останется главнокомандующим), прения по поводу Ордонанса отняли у Верхней палаты немного времени. Из Шотландии прибыл маркиз Аргайл; теперь он заседал в комитете вместе с комиссарами от этого королевства и оказывал на них большое влияние. В религиозных и церковных делах он был чистым пресвитерианином, но в вопросах государственных и военных выступал как совершеннейший индепендент. Самая мысль о мире и о сохранении за королем действительной власти была ему ненавистна, а к особе Его Величества, коему он был обязан величайшими милостями, маркиз питал глубоко укоренившуюся неприязнь. Аргайл успел крепко подружиться с сэром Генри Веном во время пребывания того в Шотландии, ведь каждому из них пришлись по вкусу политические принципы другого. С появлением же маркиза в Лондоне шотландские комиссары с меньшим, чем прежде, пылом противились ордонансу и планам преобразования армии, так что ордонанс о самоотречении – хотя он подразумевал отставку графа Эссекса, графа Манчестера, графа Уорвика и графа Денби (чьи влияние и авторитет, точнее, влияние, репутация и авторитет первых трех с самого начала войны управляли и руководили Верхней палатой) и лишение пэров права занимать какие-либо военные и гражданские должности – будучи передан в Палату пэров, встретил там весьма слабое сопротивление, а прежний довод (Палата общин сочла эту меру необходимой, и несогласие с ней обернется самыми пагубными последствиями) снова возымел действие.

Ордонанс прошел Палату пэров, и теперь графу Эссексу не оставалось ничего другого, как возвратить свой патент на звание главнокомандующего Парламенту, от которого он его некогда получил – каковое действие сочли нужным произвести с той же торжественностью, что и облечение графа соответствующими полномочиями несколькими годами ранее. Новым же главнокомандующим назначили и объявили Ферфакса, хотя граф Эссекс не спешил подавать в отставку, так что иные даже вообразили, будто он готов оспаривать решение Палат. Эссекс, однако, был неспособен на столь смелые действия, а к тому же всерьез полагал, что Парламенту еще понадобятся его услуги; единственной же причиной промедления с отставкой было желание графа получить точные сведения о всех необходимых формальностях этого акта. В конце концов решили, что он возвратит свой патент на совместной конференции Палат в Расписной палате, что и было им выполнено. Не обладая даром устного красноречия, он предпочел сделать это в письменной форме и вручил Палатам бумагу, в которой объявил, что служил им верно и преданно, часто рисковал ради них жизнью и готов был сложить голову у них на службе; но поскольку Парламент теперь решил, что с теми делами, которые он намерен совершить в будущем, лучше справится какой-то другой человек, то он, Эссекс, повинуется воле Палат и возвращает им свой патент. Завершалась же эта бумага словами, из коих явствовало, что граф недоволен тем, как с ним обошлись, и не считает, что эта перемена принесет Палатам пользу. Затем Эссекс покинул Парламент и отправился к себе домой – куда на другой день явились обе Палаты, дабы в самых лестных и восторженных выражениях, какие они только могли придумать, засвидетельствовать графу свою признательность и выразить благодарность за великие услуги, оказанные им королевству.

Согласно Ордонансу о самоотречении, вместе с графом Эссексом лишались своих постов граф Манчестер, сэр Уильям Уоллер, граф Денби и генерал-майор Масси; отрешению от прежней должности подлежал, разумеется, и Кромвель. Но тотчас же по принятии Ордонанса и еще до отставки Эссекса заправлявшая в Парламенте партия добилась того, что Кромвеля во главе кавалерийского полка отправили на запад деблокировать Таунтон – с тем, чтобы он находился в отсутствии в тот самый момент, когда прочие офицеры будут возвращать Палатам свои патенты. Приказ этот был сразу же исполнен, после чего вышло еще одно распоряжение, согласно которому новый главнокомандующий должен был послать с отрядом на запад другого офицера, а Кромвель – явиться в Парламент к точно установленному дню. Затем был назначен общий сбор армии, дабы главнокомандующий устроил смотр войскам и назначил новых офицеров вместо тех, кто лишился своих постов в соответствии с Ордонансом или не пожелал служить в армии Нового образца (а таких среди лучших командиров оказалось немало). С этого сбора главнокомандующий отправил письмо Парламенту с просьбой разрешить генерал-лейтенанту Кромвелю остаться при нем еще на несколько дней и ввести его в курс дел, без чего он, Ферфакс, просто не сможет выполнить возложенные на него задачи. Желание это казалось весьма разумным, и поскольку речь шла о чрезвычайно кратком сроке, оно не встретило особых возражений. Но уже вскоре от главнокомандующего пришло еще одно письмо, с настойчивым требованием оставить Кромвеля на службе вплоть до завершения кампании. Так индепенденты с полным успехом осуществили свой замысел, избавившись от всех тех, чьи взгляды и симпатии не совпадали с их собственными, и сохранив пост за Кромвелем – который, действуя именем Ферфакса, преобразовал армию, назначил офицеров, известных лишь ему и никому другому, и, как это вскоре станет совершенно очевидным, управлял отныне всеми военными делами, о чем мы еще расскажем более обстоятельно и пространно.

Хотя принятие Ордонанса о самоотречении и последующая реформа армии, потребовавшие немало времени, чрезвычайно замедлили подготовку неприятеля к открытию кампании, и король таким образом получил более продолжительную передышку, чем мог рассчитывать, однако все надежды на пополнение войск к началу военных действий зависели от усердия тех, кому был поручен набор солдат, так что нам не представится особых поводов упоминать о происходившем в Оксфорде до того момента, когда время года вынудило Его Величество покинуть этот город и выступить с армией в поход. А до той поры ареной всех событий служил запад, где принц Уэльский, едва прибыв в Бристоль, обнаружил, что его ожидает гораздо больше дел (от участия в коих он просто не сможет уклониться), чем думали прежде. Одной из важных целей приезда принца на запад (помимо другой, важнейшей и уже упомянутой выше) было, опираясь на его власть и авторитет и пользуясь его личным присутствием, уладить ссоры и устранить несогласия между знатными и влиятельными особами в тех краях (равно преданными королю, но причинявшими его интересам немалый ущерб прискорбными своими распрями и раздорами) и объединить усилия всех сторонников Его Величества в борьбе за общее дело, от успехов и торжества коего всецело зависели благополучие и безопасность каждого из них. Для достижения этой цели требовалось (помимо непосредственного участия принца и всяческой поддержки с его стороны), чтобы окружавшие его люди, коим было поручено ведение этих дел, выказывали величайшее усердие и действовали чрезвычайно умело. Но уже вскоре Его Высочество столкнулся с иной, совершенно неожиданной задачей и обнаружил, что ему предстоит бороться со злом гораздо более трудноискоренимым, которое, если вовремя с ним не покончить, неизбежно повлечет за собой куда более прискорбные последствия, нежели зло, упомянутое выше. Я веду речь о честолюбии, соперничестве и взаимной зависти армейских офицеров, из-за чего их войска забыли о всякой дисциплине, а жители тех краев страдали от грабежей и насилий, как будто оказались под властью неприятеля – и это в то самое время, когда в западных графствах со дня на день ожидали вражеского вторжения. Чтобы лучше это все понять, нам необходимо будет предварить дальнейший рассказ точным описанием состояния западных графств к моменту прибытия в Бристоль принца Уэльского.

Еще до отъезда принца на запад Его Величество отправил в Гемпшир лорда Горинга, выделив ему, по его же просьбе и для осуществления его собственного плана, отряд пехоты, кавалерии и драгун с пушками. Из Гемпшира Горинг замышлял двинуться в Сассекс, где, как он уверял, многие благонамеренные особы, с которыми он имел тесные сношения, обещали подняться и выступить за короля; такое же восстание, утверждал Горинг, произойдет в Кенте. В итоге он был назначен генерал-лейтенантом Гемпшира, Сассекса, Суррея и Кента; при этом король вовсе не желал, чтобы Горинг находился рядом с принцем, и даже не мог себе представить, что такое окажется возможным. Вначале Горинг попытался взять Крайстчерч, неукрепленный рыбацкий городок в Гемпшире, но был отбит с уроном и отступил к Солсбери, где его кавалеристы, не разбирая друзей и врагов, принялись творить те же самые бесчинства, какими они уже отличились в Гемпшире, так что этот край, прежде хранивший верность королю, а ныне истерзанный насилиями Горинга, с радостью встретил бы любую армию, которая избавила бы его от этих страданий. Пока лорд Горинг без всякой пользы стоял в тех местах, мимо него, не встретив ни малейшего противодействия, проследовал отряд кавалерии и драгун под началом немца Вандруска – он шел деблокировать Таунтон (осажденный полковником Уайндемом и находившийся в довольно тяжелом положении) и с успехом выполнил свою задачу. Примерно тогда же сэр Уильям Гастингс, комендант Портленда, с помощью сэра Уильяма Дайвса, командовавшего в Дорсетшире в должности генерал-лейтенанта, внезапным ударом взял Уэймут и захватил форты вместе с верхним городом; мятежники отступили в нижний город, отделенный от верхнего морским заливом и не имевший ни крупного гарнизона, ни сильных укреплений, почему им и рассчитывали овладеть скоро и без труда. Но для того, чтобы вражеские войска, освободившие от осады Таунтон (а их полагали гораздо более многочисленными, чем они были в действительности), не смогли помешать полному захвату Уэймута, и чтобы поскорее это дело завершить, туда по приказу из Оксфорда послали лорда Горинга – который сам того пожелал, ибо его друзья в Сассексе и Кенте, как он теперь заявлял, оказались не готовы к выступлению. Посредством этой меры надеялись быстро справиться с врагом как в Уэймуте, так и в Таунтоне. В итоге лорд Гоптон – а именно ему как фельдмаршалу Запада по праву принадлежало командование в этих графствах, куда он был отправлен королем для наведения порядка и улаживания раздоров – был особым приказом отозван в Бристоль, во избежание споров о старшинстве между ним и лордом Горингом, ведь один из них был генералом артиллерии, а другой – кавалерийским генералом, однако Гоптон являлся еще и фельдмаршалом Запада, где лорд Горинг никаких полномочий не имел.

Вскоре по прибытии к Уэймуту лорда Горинга с отрядом в три тысячи кавалеристов, полторы тысячи пехотинцев (не считая тех, кто его там встретил), драгунами и артиллерией из-за чьей-то вопиющей нерадивости и бездеятельности (чтобы не сказать хуже) этот чрезвычайно важный пункт вновь оказался в руках той самой жалкой горстки неприятелей, которых совсем недавно выбили из верхнего города в нижний и на которых смотрели уже как на пленников, находящихся по существу в полной власти осаждающих. Тайну этой роковой неудачи никогда не пытались раскрыть, но глас народный прямо и решительно возложил вину за случившееся на недостаток бдительности, свойственный генералу Горингу, который со всем своим воинством удалился после этого в Сомерсетшир. Прибыв в Бристоль, Его Высочество нашел запад в следующем положении: мятежники полностью овладели Дорсетширом, за исключением того, что мог защитить своим маленьким шерборнским гарнизоном сэр Льюис Дайвс, а также острова Портленд, не способного обеспечить себя продовольствием; гарнизон Таунтона, вместе с освободившим его от осады отрядом кавалерии и драгун, держал в подчинении обширную соседнюю область и беспокоил другие части Сомерсетшира; Девоншир, всецело занятый блокадой Плимута, был открыт с одной стороны вылазкам из Лайма, а с другой подвергался нападениям из Таунтона; королевским гарнизонам во всех трех графствах при отражении вражеского удара пришлось бы полагаться скорее на мощь укреплений (строительство коих, впрочем, нигде еще не было завершено, а в некоторых местах едва началось), нежели на число солдат и наличие необходимых запасов – а в это самое время войска лорда Горинга, не предпринимая никаких действий против мятежников, подвергали неслыханным грабежам границы Дорсета, Сомерсета и Девона. Правда, Корнуолл полностью находился во власти короля, но поскольку все его силы предназначались для блокады Плимута, он уже не мог ни послать подкрепления для какого-либо другого предприятия, ни должным образом подготовить собственные гарнизоны к защите от вражеского вторжения.

Около этого времени сэр Уильям Уоллер и Кромвель вместе выступили на запад и, проходя через Уилтшир, разгромили и пленили целый кавалерийский полк полковника Лонга, уилтширского шерифа, выказавшего в этом деле прискорбный недостаток мужества и воинского искусства; после чего, как можно было подумать, Уоллер и Кромвель вознамерились атаковать генерала Горинга, который был настолько встревожен доносившимся издали шумом, что отвел свои войска на запад от Таунтона – и так далеко на запад, что Вандруск сумел спокойно уйти восвояси во главе отряда кавалеристов и драгун, с которым он несколько ранее деблокировал Таунтон. Пока королевские войска бездействовали на границах Девоншира, сам лорд Горинг и почти все его старшие офицеры воспользовались возможностью как следует отдохнуть в Эксетере, где несколько дней подряд предавались возмутительному разгулу; кавалерия же Горинга, жившая по большей части вольным постоем, грабила местность вплоть до самых ворот Эксетера, и народ уже в начале года смог получить зловещее предзнаменование того, чего ему следует ожидать в будущем. Убедившись, однако, что сэр Уильям Уоллер, вопреки его прежним опасениям, на запад не спешит, и, прихватив с собой всю кавалерию и пехоту, какую только можно было взять из эксетерского гарнизона, Горинг возвратился к Таунтону и представил Его Высочеству отчет о своих действиях.

Между тем принц Уэльский, приняв в Бристоле сомерсетширских комиссаров, обнаружил, что они так ничего и не сделали, не исполнив ни одного из обещаний, данных ими в Оксфорде. Из кавалерийской и пехотной гвардии принца – а комиссары уверяли, что приходившаяся на их графство часть этого отряда будет готова к моменту его прибытия – не имелось в наличии ни единого солдата и ни одной лошади. Из денежных сумм, которые полагалось выделить на содержание Его Высочества (из расчета 100 фунтов в неделю) не поступило ни единого пенни, и так далее. В итоге принц, чтобы покупать себе хлеб, принужден был брать деньги взаймы у лорда Гоптона. И, что еще хуже, мы теперь ясно поняли, что за всем тем, что нам столь обстоятельно описывали и так твердо гарантировали в Оксфорде, стоят по существу лишь несколько человек, руководимых сэром Джоном Стоуэллом и м-ром Фаунтейном, но не пользующихся поддержкой остальных комиссаров Сомерсетшира или какого-либо другого из трех ассоциированных графств; и что люди, прежде столь самоуверенные в своих замыслах, не строят и не осуществляют действительных планов по набору людей и поиску денежных средств, но занимаются лишь тем, что выдвигают всевозможные возражения, выражают недовольство, враждуют между собой и сводят личные счеты. Каждый день они являлись с жалобами на того или иного начальника гарнизона; на дерзости и бесчинства солдат лорда Горинга; на то, что людей, живущих по соседству с Шерборном и Бриджуотером, заставляют работать на строительстве укреплений, и на многие другие вещи, в тогдашних обстоятельствах – и это отлично понимали сами жалобщики – по большей части попросту неизбежные, а порой и совершенно необходимые. Принц, однако, всячески пытался поддержать и ободрить этих людей; он говорил им, что все те безобразия, на которые они жалуются, его глубоко возмущают и он непременно с ними покончит, как только это будет в его силах; что войска лорда Горинга представляют собой отдельную армию, которая пришла в эти края прежде, чем прибыл сюда он, принц, и находится здесь для защиты их от Уоллера (уже готового вторгнуться в западные графства) и от таунтонского гарнизона, опустошающего, как это признают и сами жалобщики, весь Сомерсетшир; что ему самому очень хочется, чтобы армия Горинга, как только западные графства окажутся в состоянии обезопасить себя от врага собственными силами, поскорее ушла на восток; он просил растолковать ему, каким образом можно было бы завершить строительство городских укреплений, не прибегая к чрезвычайным мерам, то есть без привлечения местных жителей, и указать наиболее подходящий способ, изъявляя полную готовность поддержать их предложения; наконец, он призывал их продолжать набор людей и сбор денег в согласии с их собственными планами, обещая им всяческую помощь и содействие со своей стороны. Но как бы ни поступал и что бы ни говорил принц, комиссары ни с чем не соглашались, а сами не выдвигали никаких разумных предложений, способных послужить успеху общего дела.

Несколько ранее сэр Уильям Уоллер подошел со своими кавалеристами и драгунами к Бату, надеясь затем (как уже говорилось выше) неожиданно захватить Бристоль, воспользовавшись изменой в самом городе; но его расчеты не оправдались, и теперь, то есть в конце марта, он отступил в прилегавшие к графству Сомерсет области Дорсетшира, где его поджидал Кромвель; между тем лорд Горинг внезапно атаковал один из отрядов Кромвеля, квартировавший близ Дорчестера, захватил пленных и лошадей, а прочих неприятелей рассеял. Из-за раздоров с Уоллером (или выполняя приказ) Кромвель отступил к Ридингу на соединение с сэром Томасом Ферфаксом; сэр же Уильям остался в тех краях с намерением продолжить действия на западе, но наступать не спешил, ожидая подкрепления пехотой, которое ему должны были доставить морем в Уэймут. Лорд Горинг отошел к Бату и дал знать принцу, что хотел бы на следующий день встретиться в Уэллсе с двумя членами его совета, дабы сообща избрать наилучший образ действий. Соответственно, лорды Кейпл и Колпеппер прибыли на другой день к его светлости в Уэллс, где, после долгого обсуждения состояния западных графств в целом и признания огромной важности скорейшего взятия Таунтона (без чего от Сомерсетшира не будет большой пользы), лорд Горинг выдвинул и собственноручно письменно изложил свой замысел, указав во всех подробностях цели и предполагаемый порядок своих действий. Большую часть кавалерии, вместе с двумя сотнями посаженных на лошадей пехотинцев, он намеревался оставить в удобном месте у границ Дорсетшира и Уилтшира, откуда, если бы неприятель предпринял против них мощное и энергичное наступление, они могли бы отойти к главным силам; сам же Горинг, со всей пехотой, артиллерией и той частью кавалерии, которая окажется необходимой, должен был захватить или сжечь Таунтон. Чтобы обеспечить осуществление этого плана, Горинг просил Его Высочество отправить категорический приказ сэру Ричарду Гренвиллу (который, несмотря на уже посланные ему принцем распоряжения, а также приказания самого короля, не обнаружил в своих действиях той быстроты, какую можно было с основанием ожидать) выступить в поход самому и обязать сомерсетширских комиссаров лично участвовать в этом предприятии, а пока – позаботиться о создании достаточных запасов провианта для солдат. Узнав о желаниях генерала Горинга, Его Высочество уже на другой день в точности их все исполнил.

Однако несколько дней спустя, еще до того, как таунтонское предприятие удалось подготовить вполне, стали одно за другим приходить известия о приближении Уоллера с крупными силами кавалерии и драгун и отрядом пехоты; по этой причине план взятия Таунтона был на время отложен, а лорд Горинг настойчиво попросил принца отдать приказ сэру Ричарду Гренвиллу (который, имея 800 кавалеристов и более 2000 пехотинцев, не считая саперов, уже подошел к Таунтону) как можно скорее идти на соединение с ним, Горингом, дабы он мог затем либо спокойно ожидать неприятеля, если тот решится атаковать, либо принудить неприятеля к сражению, если тот предпочтет остаться на прежнем месте, т.е. в укрепленных лагерях близ Шефтсбери и Гиллингема. Соответственно, принц послал Гренвиллу прямой приказ выступить на соединение с лордом Горингом и в дальнейшем повиноваться всем распоряжениям его светлости. Однако сэр Ричард столь же прямо и недвусмысленно известил принца, что его солдаты не двинутся с места; что сам он твердо обещал девонширским и корнуолльским комиссарам не идти дальше Таунтона до взятия этого последнего; но если ему, Гренвиллу, не будут мешать, то уже вскоре он, вне всякого сомнения, сможет доложить о захвате города. Между тем лорд Горинг в течение недели произвел две чрезвычайно доблестные и удачные ночные атаки на лагеря сэра Уильяма, перебив и взяв в плен столько неприятельских солдат, что армия Уоллера после этих стычек уменьшилась, по общему мнению, почти на тысячу человек. Лорд Горинг по-прежнему утверждал, что без пехоты Гренвилла он не сможет ни развить свой нынешний успех, ни вступить в бой с главными силами мятежников; сэр же Ричард, несмотря на все распоряжения, столь же категорически отказывался выступать, заявляя, со своей стороны, что если бы он получил в подкрепление 600 солдат, то был бы в Таунтоне через шесть дней.

В это самое время сэр Уильям Уоллер, крайне ослабленный последними неудачами (а к тому же помнивший, что совсем скоро ему следует подать в отставку), повернул на восток и, совершая ночные марши, успел отойти вплоть до Солсбери прежде, чем лорду Горингу стало известно о его передвижениях. Тогда Его Высочество, приняв в расчет, что Уоллера уже не догнать (это признавал в своих письмах принцу сам генерал Горинг) и что войска под начальством Гренвилла, как и другие местные отряды, невозможно будет заставить драться до завершения таунтонского предприятия (неудачный исход коего и разрушил все наши надежды найти солдат и деньги в обширном графстве Сомерсет) и, с другой стороны, учитывая, что взятие Таунтона (а ведь сэр Ричард Гренвилл обещал управиться с ним за шесть дней, да и прочие люди, внимательно осмотревшие город, не думали, что перед ним придется задержаться надолго) не только внушит страх соседям, но и освободит армию в четыре тысячи человек кавалерии и пять тысяч человек пехоты, которую можно будет затем послать в любом направлении; что лорд Горинг, получив необходимое пополнение пехотой, сможет, в соответствии со своими полномочиями, вернуться к осуществлению прежнего замысла в Сассексе и Кенте, а Его Высочество уже в скором времени окажется во главе довольно сильной армии, набранной в четырех графствах ассоциации, которая либо овладеет теми немногими городами на западе, где еще стоят гарнизоны мятежников, либо сразу же двинется на соединение с Его Величеством, – в общем, приняв в соображение все эти обстоятельства, принц (с ведома и согласия принца Руперта, который находился тогда в Бристоле, участвовал во всех совещаниях и выступал в роли главного советника) написал 11 апреля лорду Горингу, стоявшему тогда близ Уэллса, что, по его мнению, кавалерии и драгунам его светлости следовало бы покинуть те места, где квартируют они ныне (к великому ущербу для обывателей) и расположиться на постой в Дорсетшире или Уилтшире, либо в обоих графствах сразу; пехоте же и артиллерии – в соответствии с планом, предложенным некогда его светлостью, – следует двинуться прямо к Таунтону; принц предоставил самому Горингу решать, останется ли он с кавалерией или выступит с пехотой, и выразил желание узнать его мнение и суждение обо всем этом замысле, ведь предложенные меры не предполагали каких-либо действий в течение ближайших двух дней. Письмо это Горингу отправили с полковником Уайндемом, который явился в тот день к принцу из лагеря под Таунтоном от сэра Ричарда Гренвилла и мог со знанием дела рассказать о силе неприятеля и о состоянии войск самого сэра Ричарда.

На другой день полковник Уайндем вернулся с коротким и сердитым письмом, в котором Горинг извещал принца, что, исполняя его приказ, он послал пехоту и артиллерию к Таунтону, а кавалерию – в другое место; сам же, поскольку теперь у него не осталось других дел, намерен отправиться в Бат для поправления здоровья.

Находясь в Бате, Горинг в частных беседах жаловался, что у него отобрали войска в тот самый момент, когда он собирался идти в погоню за Уоллером и имел возможность учинить неприятелю полный разгром; вдобавок Горинг поносил членов состоявшего при особе принца совета, которые-де послали ему приказ, оказавшийся чрезвычайно пагубным для дела короля. Между тем речь шла вовсе не о приказе, но всего лишь о мнении, которое основывалось на прежних предложениях самого же Горинга и о котором его просили теперь высказать свое суждение, и Горинг, если план принца показался ему неудачным, обязан был явиться к нему лично (поездка в Бристоль заняла бы полдня) или хотя бы послать Его Высочеству свои соображения на сей счет. Но после нескольких дней, весело проведенных в Бате, Горинг вернулся в прежнее расположение духа; когда же он наконец посетил принца в Бристоле и услышал, что у него нет причин опасаться нелюбезного к себе отношения, генерал удовлетворился этими словами, и все недоразумения, как можно было подумать, были благополучно устранены.