Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 78 страниц)

Итак, король выступил со всей своей армией к Брентфорду, где два лучших полка парламентской пехоты – репутацию эту они заслужили, блестяще показав себя в Эджхиллском деле – возвели на идущих к городу узких дорогах баррикады, а в самых удобных для обороны местах насыпали небольшие брустверы. Валлийский полк короля, дрогнувший при Эджхилле, восстановил здесь свою честь: он смело атаковал укрепления, и хотя неприятель держался стойко, овладел баррикадами. После жаркого боя, в котором были убиты старшие офицеры и многие солдаты противника, королевские войска ворвались в город, захватив там свыше пятисот пленных, одиннадцать знамен, пятнадцать пушек и изрядный запас амуниции. Однако эта победа (а приняв в расчет, где происходило сражение, мы вправе употребить это слово) обернулась для Его Величества весьма скверными последствиями.

Палаты были настолько удовлетворены ответом, привезенным их комиссарами от Его Величества, а также рассказами последних о том, как милостиво и любезно принял их король, что отдали своим войскам распоряжение прекратить всякие действия против королевской армии и отрядили посланника, чтобы уведомить об этом Его Величество и попросить его со своей стороны также воздержаться от любых враждебных актов. Гонец застал обе армии сражающимися в Брентфорде и возвратился, так и не увидев короля, – который даже не догадывался о намерении Палат приостановить военные действия, ведь армия Парламента заняла Брентфорд, Актон и Кингстон уже после того, как его комиссары отправились в Колнбрук. Тем не менее Парламент счел взятие Брентфорда внезапным и вероломным ударом, коварной попыткой завлечь его войска в ловушку под благовидным предлогом мирных переговоров и устроить им кровавую бойню. Тревожное известие встретили в Лондоне ужасными воплями, словно неприятельская армия уже входила в город; короля громко обвиняли в двоедушии, предательстве и кровожадности, утверждая, будто Сити со всем имуществом и достоянием его граждан он решил отдать на поток и разграбление своей армии, каковая-де и наступала на столицу с этой единственной целью.

Те же, кто не верил подобной клевете, все же не хотели впускать короля в Сити с армией, которую, как они понимали, в столь богатых кварталах невозможно будет удержать в рамках строгой дисциплины. А потому армию графа Эссекса с невероятной быстротой сосредоточили в одном месте, мало того – всю лондонскую милицию, превосходнейшим образом снаряженную, также вывели в поле близ Брентфорда. Действительно, Палаты развернули там армию полного состава, с пехотой и кавалерией, армию, способную оспаривать победу у равного по силе противника. При виде и созерцании столь грозного воинства – которое никогда бы не удалось собрать в одном месте, если бы не внезапно возникшие чрезвычайные обстоятельства, так что армия эта была по сути выставлена «королем и Парламентом» – члены последнего исполнились несказанной гордостью и самодовольством, ведь оно, это воинство, не только служило им надежной защитой от нынешней угрозы, но и представлялось силой достаточно мощной, чтобы отвратить любые опасности, могущие возникнуть в будущем. Когда же солдаты Парламента ясно увидели перед собой жалкую горстку бойцов короля, они пришли в изумление и устыдились прежних своих страхов – для чего, подозреваю, и не требовалось какой-то необыкновенной доблести, ведь, не говоря уже о преимуществе в вооружении (которое всегда прибавляет солдатам бодрости и отваги), они по меньшей мере впятеро превосходили своим числом измученные, продрогшие и вконец оголодавшие войска Его Величества.

Многие сведущие люди (а некоторые из них находились тогда в полках Сити) уверяли меня, что если бы король решился наступать и атаковал эту громадную массу солдат, то она бы тотчас же обратилась в бегство; и что в каждом полку у короля было столько приверженцев, что никто бы и не подумал оказывать ему сопротивление. Но такая попытка была бы безумием, оправдать которое не смог бы никакой последующий успех; и король быстро сообразил, что он уже поставил себя в чрезвычайно стесненное и затруднительное положение, из которого нелегко будет выйти, а двум своим врагам, Парламенту и Сити, позволил увидеть свою победоносную армию с чересчур близкого расстояния. Тем не менее он простоял весь день в боевом порядке, готовый встретить удар врага, а тот лишь постреливал из пушек, отчего королевская армия лишилась четырех или пяти лошадей (потерь в людях не было вовсе). Состояние неприятельских войск – где весьма многие отнюдь не сочувствовали делу Парламента – служило веским доводом против всяких попыток наступления; по той же причине и король повел бы себя неразумно, если бы решился на атаку.

Когда наступил вечер и стало ясно, что вся эта огромная рать расположилась здесь лишь затем, чтобы прикрыть Сити, король приказал своей армии отойти к Кингстону (без боя оставленному мятежниками), что она и сделала, не потеряв при этом ни единого человека. Сам же король направился в свой дворец в Гемптон-Корте, где провел весь следующий день, желая дать отдых своим солдатам, равно измученным долгим постом и бдением, и дождаться новых предложений от Палат. Дело в том, что еще раньше, подойдя к Брентфорду, он направил своего слугу м-ра Уайта с посланием к Парламенту, в коем изъяснял причины этого маневра (ведь о формальном перемирии Парламент тогда речи не заводил) и выражал желание, чтобы последний со всей поспешностью отправил ему свои предложения. Однако королевский гонец был доставлен к графу Эссексу, который обошелся с ним весьма грубо; Палаты же посадили его в Гейтхаус (иные даже требовали казнить посыльного как шпиона).

Проведя один день в Гемптон-Корте, король уехал в свое поместье в Оутлендсе, оставив большую часть армии в Кингстоне и его окрестностях. Однако затем, получив известие, что Парламент громко обвиняет его в вероломстве, каковым якобы явился его марш на Брентфорд; что граждане Сити бурно негодуют, полагая, будто он намеревался внезапно на них напасть и разграбить город; что они охвачены неописуемым страхом и тревогой, а потому, пока королевская армия стоит в такой близости от Лондона, забота граждан о собственной безопасности и приготовления к обороне делают невозможными любые переговоры о мире – король отдал приказ всем своим войскам отступить к Ридингу и отпустил всех неприятельских рядовых, захваченных в плен в Брентфорде (кроме добровольно согласившихся перейти к нему на службу), предварительно взяв с них клятву, что они никогда более не поднимут оружия против Его Величества.

<  Король направил Палатам послание, в котором «указал на несправедливость их обвинений, еще раз изложил причины своего марша на Брентфорд (Палаты не предлагали прекратить военные действия – напротив, граф Эссекс почти окружил его армию уже после прибытия парламентских комиссаров с петицией) и заявил, что у него не было и в мыслях захватывать Лондон силой или вводить в город свою армию. Те, кто добивается власти тиранством и несправедливостью, обыкновенно стремятся удержать ее кровопролитием, своей же властью он обязан закону и лишь законными средствами желает ее защищать. Теперь он намерен отойти от Лондона, дабы страх перед его армией рассеялся, и Палаты смогли подготовить и вручить ему свои петиции, которые он готов рассмотреть. Если же им не угодно прибегнуть к такому средству, то пусть сражение как можно скорее положит конец бедствиям и несчастьям, на которые, к великому его прискорбию, обрекает его подданных война».

Но если близость королевской армии к Лондону склоняла к немедленным переговорам, то ее отход к Ридингу послужил еще более сильным доводом против каких-либо переговоров вообще. С расстояния в 30 миль опасность казалась не столь грозной, и отступление армии Его Величества Палаты объясняли страхом перед их силой, а не стремлением короля к миру. А потому те, кто недавно, когда большая часть Парламента действительно желала мира, искусно расстраивал примирение гибельными мерами иного рода (например, обращением за помощью к шотландцам), твердили теперь о «вероломной», как они выражались, атаке Брентфорда и, ссылаясь на дурное поведение солдат Его Величества в захваченном ими городе, пытались в своих декларациях внушить народу, будто «армия короля жаждет кровопролития и грабежа, и пока король находится в таком обществе, ожидать от него приемлемых условий мира нельзя, почему все предложения Палат следует теперь свести к одному-единственному: пусть Его Величество возвратится к своему Парламенту». Соответствующий акт был утвержден большинством голосов обеих Палат.

По наущению Исаака Пеннингтона, вновь избранного лорд-мэром, а также шерифов Лэнгема и Эндрюса, некие «благонамеренные особы» изъявили готовность внести средства для набора, вооружения и содержания новых частей парламентской армии, с условием, что государство поручится за возвращение этих сумм. Это странное предложение было тотчас же с благодарностью принято Палатами, которые именем королевства гарантировали в своем ордонансе возмещение расходов тем, кто предоставит теперь людей, лошадей, оружие или деньги Парламенту.

Лорд-мэру и лондонским шерифам или назначенным ими комитетам было приказано собирать эти «пожертвования»; члены комитетов всячески принуждали граждан вносить деньги, и в конце концов отсюда возник регулярный ежемесячный налог (6000 фунтов), который Сити уплачивал на содержание армии.

Палаты решили ободрить своего главнокомандующего, дабы он не счел себя утратившим их доверие из-за того, что, получив в свое распоряжение блестящую, превосходно оснащенную армию, вернулся из похода с разбитым и расстроенным войском. Полки и эскадроны набранной ими ранее второй армии, начальствовать которой поручено было графу Уорвику, они передали теперь в армию Эссекса.

После чего Палаты приняли и торжественно вручили графу особую декларацию, в которой благодарили его за доблесть и полководческий талант, выказанные им в битве при Кайнтоне, и чрезвычайно лестно отзывались о великих его заслугах перед государством.

Затем Палаты отправили королю в Ридинг петицию, в которой Его Величество > «смиренно просили возвратиться к Парламенту, имея при себе свиту, более приличествующую монарху, а не воителю, дабы религия, законы и свободы могли быть надежно защищены и обеспечены по разумению Палат, ибо недавние прискорбные происшествия ясно им показали, что те советы, которым король следует ныне, споспешествуют скорее злосчастным раздорам, а не доброму согласию между ним и его Парламентом и народом».

<  Получив это странное обращение, король тотчас отправил к ним гонца с резким ответом.

Его Величество «выражал надежду, что недавнее послание Парламента возмутит всех его добрых подданных, которые сочтут его дерзкой насмешкой и увидят в нем плод козней злонамеренной партии, замыслившей воздвигнуть стену между Его Величеством и народом. Король уже не раз излагал причины, вынудившие его покинуть Лондон, и указывал, кем и как он был изгнан из столицы. Он напомнил, что большая часть пэров и членов Палаты общин не могла оставаться в Лондоне, ибо их чести и жизни угрожала опасность; что насилием и коварством пэров лишили тех привилегий, коими обладали они по праву рождения; что набранная Палатами армия попыталась изгнать Его Величество из его собственного королевства и осмелилась дать ему сражение при Кайнтоне – теперь же эти мятежники, придя в силу и овладев Лондоном, любезно предлагают ему вернуться к Парламенту, то есть отдать себя во власть этой армии и покорно вручить им ту самую корону, которую им не удалось сорвать с его головы вооруженной рукой. Впрочем, это дерзкое оскорбление он ставит в вину не всему Парламенту, а лишь заправляющей в нем ныне злонамеренной партии, и потому, заботясь о благе народа, готов подтвердить то, что обещал Палатам в ответе на петицию, врученную ему в Колнбруке.

Король выразил желание, чтобы Парламент честно рассказал народу обо всех обстоятельствах Брентфордского дела и довел до сведения англичан его послание и декларацию на сей счет» (они были отправлены в королевскую типографию в Лондон, но Парламент запретил их печатать), «дабы всякий мог убедиться, чьи действия порождают злоcчастные раздоры и препятствуют доброму согласию между Его Величеством, Парламентом и народом».

Получив этот ответ, Парламент объявил, что «король не хочет мира», и приказал графу Эссексу идти с армией к Виндзору, а два самых знаменитых священника мятежной партии, д-р Доунинг и м-р Маршал, освободили от клятвы тех солдат, которые, попав в плен под Брентфордом, были отпущены королем, взявшим с них честное слово более не поднимать против него оружия. >

Когда король понял, что враги мира его обманули и что никто уже не думает посылать ему каких-либо мирных предложений; когда он убедился, что Ридинг (где он решил держать свой гарнизон) неприятель окружает линией собственных укреплений и что работы эти продвинулись достаточно далеко, он оставил в Ридинге гарнизон – более двух тысяч человек пехоты и сильный кавалерийский полк – под начальством сэра Артура Астона (которого незадолго перед тем назначил заместителем командующего кавалерией, одновременно произведя м-ра Уилмота в генерал-лейтенанты). Сам же король с большей частью армии двинулся в Оксфорд, где рассчитывал провести зиму, не забыв при этом оставить многочисленный гарнизон в Уоллингфорде, весьма важной крепости в восьми милях от Оксфорда. Еще один гарнизон разместили в Брилле, на самой границе Бекингемшира; третий (несколько ранее) – в Бенбери; в Абингдоне располагалась главная квартира кавалерии. Таким образом король держал в своих руках весь Оксфордшир и весь Беркшир (кроме пустынной местности вокруг Виндзора); опираясь же на Брилль и Бенбери, он мог оказывать немалое влияние на Бекингемшир и Нортгемптоншир.

Не успел король обосноваться на зимних квартирах, как пришло известие, что Парламент намеревается занять своими войсками Малборо в Уилтшире – город, пользовавшийся дурной славой самого крамольного в том краю. Впрочем, если оставить в стороне злобное упрямство и враждебность жителей, по местоположению своему он едва ли подходил для воинского гарнизона. Комендантом в Малборо граф Эссекс послал Рамси (шотландца, как и многие другие офицеры парламентской армии), и тот при поддержке местных смутьянов быстро собрал от пятисот до шестисот человек. Король, однако, понимал, что этот город очень скоро окажется для него весьма скверным соседом, ведь из Малборо, лежавшего в самом сердце богатого графства и всего в двадцати милях от Оксфорда, можно было стеснять действия королевской армии и даже нападать на ее квартиры; вдобавок он уже теперь лишал короля сообщения с западными графствами. По названным причинам, хотя стоял уже декабрь и его изнуренные, полураздетые солдаты вправе были рассчитывать на отдых, король отправил к этому городу сильный отряд пехоты, конницы и драгун под начальством м-ра Уилмота, генерал-лейтенанта его кавалерии. Прибыв туда в субботу, солдаты Уилмота обнаружили, что в Малборо полно неприятелей, так как помимо гарнизона в нем находилось множество окрестных поселян, явившихся покупать и продавать (день был базарный); теперь же всем им велели остаться в городе и раздали оружие для его обороны – чего и сами они в большинстве своем искренне желали, а горожане весьма решительно требовали. Хотя постоянных укреплений Малборо не имел, защитники его нашли несколько чрезвычайно выгодных позиций, где возвели батареи и установили орудия, а на всех ведущих к городу дорогах, узких и едва проходимых, устроили засеки, так что от кавалерии здесь было бы немного проку.

Когда генерал-лейтенант со своим отрядом подошел к городу, его солдаты задержали какого-то парня, и тот признался на допросе, что начальник гарнизона отправил его как лазутчика раздобыть сведения о численности и передвижениях неприятеля. Все полагали, что теперь беднягу казнят, того же со страхом ожидал и он сам, но тут генерал-лейтенант приказал своему отряду выстроиться в полном составе неподалеку, в удобном для обозрения месте, а пленнику велел внимательно смотреть и хорошенько все запомнить; после чего объявил, что теперь он должен вернуться в город и рассказать пославшим его людям обо всем увиденном, а сверх того – втолковать тамошним магистратам, что они выказали бы великое благоразумие, испросив у гарнизона дозволение покориться королю, ибо если они это сделают, город их не потерпит ни малейшего ущерба; если же его, Уилмота, вынудят пролагать себе путь в город силой оружия, он уже не сможет помешать своим солдатам взять то, за что заплатят они собственной кровью, – и с этими словами отпустил пленника. Великодушный поступок генерал-лейтенанта принес некоторую пользу, ибо парень, потерявший голову от радости, когда ему пощадили жизнь, и с перепугу (равно как и по своей неопытности в таких предметах) преувеличивший число замеченных им солдат, рассказал страшные вещи о силе, доблести и решительности неприятеля, сопротивляться которому, как он уверял, нет никакой возможности. На тех, кто вправе был отдать приказ о капитуляции, это не произвело особенного впечатления, зато подействовало на вооруженных обывателей, заметно поколебав их мужество и надежду на успех. А потому, когда королевские войска пошли на приступ, эти люди, после одного или двух залпов, причинивших им немалый урон, побросали оружие и пустились бежать в город, так что пехота имела время расчистить путь для кавалеристов, и те ворвались в Малборо с двух концов. Победа, однако, была еще не так близка, как они надеялись, ибо на улицах во многих местах стояли баррикады, упорно защищаемые солдатами и горожанами, которые к тому же вели убийственный огонь из окон домов. Весьма вероятно, что если бы они положились лишь на собственные силы, не пытаясь пополнить свои ряды за счет крестьян – которые, первыми поддавшись страху, обескуражили своей паникой товарищей по оружию, – то взятие этого жалкого городишки стоило бы еще больше крови. Сам комендант и еще несколько офицеров заперлись в церкви, откуда наносили немалые потери атакующим. Выстрелы из окон сразили множество солдат, и тогда велено было поджечь соседние дома, отчего сгорела значительная часть города. Наконец солдаты овладели Малборо, совершив в нем гораздо меньше жестокостей, чем это можно было с полным основанием ожидать. Впрочем, воздержавшись от кровавой резни, они взяли свое грабежом, не разбирая, кто тут враги, а кто друзья.

Это был первый занятый гарнизоном город, взятый штурмом какой-либо из сторон, ведь Фарнем-касл в Суррее (где за несколько дней до того укрепились принявшие сторону короля джентльмены), захваченный сэром Уильямом Уоллером после менее упорного, чем можно было ожидать, сопротивления, не заслуживал названия города с гарнизоном. В Малборо кроме коменданта и других офицеров, сдавшихся на милость победителей, было взято свыше тысячи солдат, масса вооружения, четыре пушки, а также изрядное количество боевых припасов, и со всеми этими трофеями генерал-лейтенант благополучно возвратился в Оксфорд. Правда, несколько дней спустя победу эту немного омрачила злосчастная потеря великолепного кавалерийского полка, когда лорд Грандисон, с собственным полком кавалерии, состоявшим из трехсот всадников, и еще одним драгунским полком в двести человек, вследствие полученных им ошибочных распоряжений, оторвался слишком далеко от главной армии и после неравного боя с неприятельским отрядом из пяти тысяч кавалеристов и драгун отступил к Винчестеру, где попал в плен со всеми своими людьми. Это было первое поражение королевских войск, однако сам командир не был в нем повинен ни в малейшей степени; к тому же он весьма уменьшил размеры неудачи, ибо с несколькими старшими офицерами сумел бежать из плена, и в Оксфорде его встретили с великой радостью.

<  Расположившись на зимние квартиры и утратив всякую надежду на переговоры, король тотчас же занялся поиском антидота против яда, посланного в Шотландию в упомянутой нами выше парламентской декларации, с которой познакомил его, среди прочих, граф Линдси, полномочный представитель Шотландии в Лондоне. Палата общин не прекращала попыток склонить шотландцев к вторжению в Англию, и король отправил особое послание своему Тайному совету в Шотландии (который, согласно принятым во время последнего посещения Шотландии королем законам, обладал там едва ли не абсолютной властью).

«Король сетовал на злонамеренных особ, сумевших овладеть сердцами многих его английских подданных и устроить смуту в этом королевстве, а теперь обратившихся со своей лживой декларацией и к его шотландским подданным, но выражал надежду, что эти последние не поверят чудовищной клевете, возводимой на Его Величество, не поддержат отвратительный мятеж и погнушаются стать орудиями в руках бунтовщиков, стремящихся погубить их природного государя. Он напомнил членам Тайного совета о последних событиях в Англии, о своих искренних, но тщетных усилиях сохранить мир, о том, как грубые бесчинства мятежных собраний вынудили его покинуть Лондон, как Палаты пытались, вопреки конституции, навязать его подданным законы, не имевшие монаршей санкции, овладели его крепостями, кораблями и доходами, оскорбляли его достоинство в гнусных пасквилях, выставили против него армию, отвергли все его мирные предложения и дерзнули дать ему битву, и хотя сражение, милостью Божией, завершилось его победой, истребили многих его добрых подданных и подвергли величайшей опасности его собственную особу и жизнь его детей.

Король не сомневался, что все эти беззакония глубоко возмущают его верных шотландских подданных, коим должно быть известно, что вина за постигшие Англию бедствия лежит на обеих Палатах – впрочем, весьма уменьшившихся в числе, ибо, по изгнании множества членов, из пятисот коммонеров ныне осталось не более восьмидесяти, а из ста пэров – пятнадцать или шестнадцать, да и те, до крайности запуганные толпами лондонских анабаптистов, браунистов и иных подобных лиц, уже не могут выражать свои мнения свободно.

Касательно лживых утверждений о принятии им на службу папистов король отослал членов Тайного совета к уже изданной им на сей счет декларации, и заверил их в своей искренней преданности протестантской религии.

Он также отвел скандальное обвинение в намерении призвать в Англию иноземные войска, указав, что яснейшим опровержением подобной клеветы служит хотя бы то, что он до сих пор не обращался за помощью к подданным своего родного королевства, на чью верность, он, безусловно, мог бы твердо рассчитывать и на чье мужество опереться прежде, чем помышлять о содействии со стороны иностранных держав. Совершенно очевидно, продолжал король, что недавний акт Парламентов обоих королевств не дает шотландцам права и не обязывает их принимать предложение, сделанное в декларации, ибо из названного акта явствует, что шотландское королевство не может вести войну против английского королевства без согласия Парламента Шотландии, а английское королевство не может вести войну против шотландского королевства без согласия английского Парламента.

Король потребовал от членов Тайного совета довести до сведения всех его шотландских подданных правду о его нынешнем положении, разоблачать клевету изменников и всячески убеждать народ, что он, король, принужден был взяться за оружие единственно лишь ради защиты собственной особы, протестантской религии, законов королевства и привилегий Парламента».

Его Величество знал, что лица, которым он послал это письмо, готовы причинить ему всяческий вред, но у него были основания полагать, что им придется обнародовать его послание и что оно окажет желанное действие на шотландский народ, а неприсоединение к мятежу и было в сущности тем единственным, чего ожидал он тогда от верности шотландцев. >

Следующей заботой Его Величества было изыскание средств для уплаты войскам, дабы хоть сколько-нибудь облегчить тяжкое бремя, лежавшее до сих пор на жителях той небольшой области, где они квартировали. Задача эта оказалась весьма сложной, ибо военные начали вести себя чрезвычайно дерзко и своевольно, не желая подчиняться приказам и распоряжениям гражданских лиц, а принц Руперт сообразовывался в своих действиях единственно лишь с нуждами и выгодами кавалерии, как если бы та составляла в армии особый привилегированный корпус. Он и слышать не хотел о том, чтобы значительные суммы, поступавшие в виде добровольных пожертвований из занятых королевскими войсками графств, употреблялись на какие-либо иные цели, кроме содержания его кавалеристов, и требовал, чтобы их сбором и получением занимались сами же офицеры. Гарнизонам городов и всем пехотным частям необходимо было аккуратно платить жалованье; каждую неделю требовалось отпускать средства для нужд двора Его Величества, и все это исключительно из тех сумм, какие удавалось взять в долг, ибо из законных своих доходов король до сих пор не смог получить ни единого пенни, принуждать же кого-либо к денежным взносам силой – даже тех, кто, как всем было известно, щедро раскошеливался в пользу Парламента, – он не считал возможным, обращаясь лишь к мягким средствам убеждения, и в письмах к людям, способным ему помочь, просил подумать о том, насколько их собственные безопасность и благоденствие зависят от того, сумеет ли он отстоять свои права. Его Величество соглашался пустить в продажу собственные земли или предоставить какие угодно личные гарантии в обеспечение будущих процентных займов, для чего приказал подготовить акт о пожаловании нескольких парков лесов и иных владений короны многим благородным и богатым особам, которые пользовались репутацией людей безукоризненно честных и изъявляли готовность поручиться за возвращение любых сумм.

Пылкие верноподданнические чувства по-прежнему выказывал Оксфордский университет: в начале смуты он отправил королю более десяти тысяч фунтов, взятых из казны нескольких колледжей и из средств частных лиц, из коих многие отдали все, что имели; а теперь сделал ему новый щедрый дар. Благодаря этим пожертвованиям, а также займам у частных особ, главным образом из Лондона (откуда, несмотря на строжайшие меры бдительного Парламента, поступали значительные суммы), король, не смевший прежде даже надеяться на такое, мог весьма аккуратно платить своей пехоте (хотя уходило на это более трех тысяч фунтов в неделю), так что в продолжение всей зимы ни малейших беспорядков из-за невыплаченного жалованья в войсках не возникло. В эти же месяцы, желая пополнить армию до наступления весны, он делал все возможное, чтобы ускорить и поощрить набор новых солдат в пехоту и кавалерию.

< Между тем Палаты, казалось бы, страстно желавшие мира, продолжали сурово преследовать тех, кто на самом деле стремился положить конец войне. Парламент обнаруживал в своих действиях столь вопиющее предубеждение и откровенную несправедливость, что к нему можно было с полным правом применить слова, сказанные некогда Тацитом об иудеях: Apud ipses fides obstinata, misericordia in promptu, adversus omnes alios hostile odium. [Hist. Lib. V. cap. 5]. [27]27
  Именно таким образом Тацит характеризует иудеев: «охотно помогают друг другу, зато ко всем прочим смертным враждебны и ненавидят их». (Примеч. ред.)


[Закрыть] < Однако прежние доводы, приводимые им в оправдание войны (папизм, ополчение, делинквентство), с каждым днем казались народу все менее убедительными, король же в подтверждение своих полномочий и в обоснование своих мер всегда мог сослаться на существующие статуты, а потому, пока Палаты хотя бы формально признавали короля носителем верховной власти, их собственному авторитету грозила опасность.

И вот, когда король обычным законным порядком назначил в графства шерифов, Палаты открыто провозгласили то, на что прежде они лишь осторожно намекали, а именно: «верховная власть полностью и всецело принадлежит Парламенту; король же, отделенный от Парламента, не обладает монаршей властью». В том же смысле преданные Парламенту священники искажали сказанное в Писании, а верные юристы толковали английские законы. Опираясь на плоды подобной учености, Парламент объявил, что назначенные королем шерифы не являются шерифами законными, и приказал задерживать их как делинквентов. >

Несколько ранее король распорядился, чтобы лицам, плененным в битве при Кайнтон-Филде, и иным особам, схваченным при совершении мятежных действий, было предъявлено обвинение в государственной измене согласно статуту 25-го года короля Эдуарда III, и поручил вести их дела лорду главному судье и другим ученым юристам. Парламент же теперь провозгласил все подобные обвинения и открытые на их основании процессы несправедливыми и незаконными и велел судьям прекратить разбирательства. Палаты также объявили (и это стало аргументом куда более серьезным), что если хотя бы один человек будет казнен или потерпит какой-либо ущерб за то, что он делал, выполняя их приказы, то сходная кара – смерть или иной приговор – постигнет тех, кто уже взят или будет взят в плен их войсками; обращаться же в таких вопросах к судьям, чтобы установить законность своих действий, Парламенту никогда и в голову не приходило.

< Принятый в свое время настоящим Парламентом статут запрещал взимание потонного и пофунтового сборов; король отказался утвердить новый закон на сей счет и особой прокламацией воспретил уплачивать и собирать эту пошлину. Парламент же, нуждаясь в деньгах, объявил взимание потонного и пофунтового сборов законным, ибо, разъяснил он, целью прежнего постановления было удержать короля от обложения подданных какими-либо налогами без согласия Парламента, и оно не распространяется на те сборы, которые утверждены лордами и общинами.

А чтобы и за пределами Англии люди уразумели, кому теперь принадлежит верховная власть в нашем королевстве, Палаты, соблюдая все дипломатические формальности, отправили своих представителей с рекомендательными письмами и надлежащими инструкциями в иностранные государства.

Стрикленд, их агент в Соединенных провинциях (где находилась тогда королева), привез с собой обращенную к Генеральным штатам декларацию, в которой лорды и общины дерзко обвиняли принца Оранского в том, что он «снабжает короля оружием и боевыми припасами и позволяет английским солдатам и офицерам, состоящим на голландской службе, возвращаться в Англию и вступать в армию Его Величества. Генеральным штатам не преминули напомнить о великой помощи, оказанной некогда Англией Голландии, сражавшейся за свою свободу, как и о том, что нынешним свои могуществом Соединенные провинции в немалой степени обязаны дружбе с английской нацией. У англичан и голландцев, продолжали Палаты, есть общий враг – паписты; и когда иезуитская партия, извратившая замыслы английского короля и совесть англиканских священников, поднявшая восстание в Ирландии и вознамерившаяся уничтожить английский Парламент, добьется своих целей в Англии, она непременно обрушится на Голландию. Спор же между Его Величеством и Парламентом идет не о том, должен ли король обладать полномочиями, которые имели его предшественники, но о том, ради чего – для защиты народа или для его погубления – будут употреблены власть и прерогативы монарха; и всякий беспристрастный наблюдатель происходящих в Англии событий согласится, что славе и могуществу короля более послужил бы союз с Парламентом и народом, а не тот путь, на который он встал ныне, уступив злонамеренным советам самой влиятельной при дворе партии, а также наущениям приспешников папизма, что и явилось причиной великих бедствий, постигших Его Величество и все королевство. Парламент также заверил Генеральные штаты в своих дружеских чувствах, напомнил о своем давнем желании заключить с Голландией более тесный союз и еще раз возмутился злобой и коварством римских католиков, чьи кровожадные замыслы истребить протестантизм не приведены до сих пор в исполнение лишь по великой милости Всемогущего Господа».