Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 78 страниц)

Ридингский гарнизон так настойчиво требовал подмоги, а спасение его было столь важным делом, что король счел его не терпящим промедления; дожидаться же, пока вернется со своим войском принц Руперт, неизбежно означало бы терять время. А потому Его Величество, оставив в Оксфорде и прочих городах весьма слабые гарнизоны, с той пехотой и кавалерией, какие он мог быстро собрать, лично двинулся к Ридингу. Король рассчитывал – и не мог надеяться на большее – что с помощью ридингского гарнизона ему удастся внезапно захватить один из осадных лагерей врага и таким образом вывести из города своих людей; после чего, воспользовавшись тем, что неприятельские части разделены реками, он сумеет отступить к Оксфорду (ведь у короля не было и половины тех сил, которыми располагал бы неприятель, соединившись). Когда же король приблизился к городу – день, в который, как уверяли его защитников или как они сами себя уверили, должна была подоспеть подмога, уже прошел – он неожиданно столкнулся с неприятельским отрядом; тот упорно защищал свои позиции, а на выручку ему быстро подходили пехота и кавалерия из других лагерей, так что после весьма жаркой схватки, в которой полегло немало бойцов с обеих сторон, королевский отряд, состоявший примерно из тысячи мушкетеров и предводимый самим графом Фортом, принужден был отступить к своим главным силам. Он сделал это тем поспешнее, что осажденные даже не попытались пробиться на соединение с ним, а ведь именно это и составляло главный расчет короля. Дело в том, что гарнизон, видя, что никто не идет ему на помощь, изъявил готовность вступить в переговоры; неприятель же на это согласился, обе стороны обменялись заложниками и начали обсуждение условий – и тут на выручку Ридингу явился король. Ясно убедившись в силе неприятеля и в мощи его укреплений, все пришли к выводу, что немногочисленная армия короля не сумеет ни снять осаду Ридинга, ни соединиться с гарнизоном, и с этими невеселыми мыслями Его Величество отступил, решив, однако, уже на следующий день предпринять для его спасения все, что только может быть оправдано благоразумием. Между тем нескольким солдатам удалось выбраться из города, а ночью к королю явился сам полковник Филдинг; он описал положение осажденных, сообщил о переговорах и выразил твердую надежду, что гарнизон добьется весьма почетных условий – права выйти из города со всем своим оружием и имуществом. Известие это так обрадовало короля, что он (в присутствии принца Руперта) велел Филдингу принять подобные условия, если их и в самом деле удастся выговорить; ибо единственное, в чем нуждался король и потеря чего грозила ему неминуемой катастрофой, были люди и оружие. Король по-прежнему стоял в Неттлбеде (деревне в семи-восьми милях от Ридинга), ожидая исхода переговоров; в случае же их неудачи он твердо решил сделать все для вызволения гарнизона – каждый, однако, истово молился о том, чтобы осажденные смогли покинуть город по условиям капитуляции. На другой день были приняты статьи, < согласно которым комендант, солдаты и офицеры, как пехота, так и кавалерия, получали право, с барабанным боем и развевающимися знаменами, выйти из города с четырьмя пушками, всеми припасами, обозом, легкими запалами, а также пулями во рту; граф Эссекс обязывался не чинить им препятствий и не возобновлять военных действий, пока они не достигнут Оксфорда; лица, случайно оказавшиеся в городе в начале его осады, могли выйти из него без помех, однако укрывшиеся в Ридинге дезертиры из парламентской армии подлежали выдаче графу Эссексу; жителям же Ридинга было обещано, что их личность и собственность не потерпят никакого ущерба, а всем желающим предоставлялось право покинуть город со своим имуществом в продолжение шести последующих недель. > 27 апреля (через две недели после начала осады) Ридинг был сдан врагу, а гарнизон его соединился с королем и вместе с ним двинулся в Оксфорд. Но когда королевские солдаты, выйдя из города, проходили через расположение неприятеля, их не только осыпали грубой бранью и подвергли недостойному обращению, но и отняли у многих из них оружие, а большую часть обоза разграбили – все это на глазах самого графа Эссекса и старших офицеров, которые, похоже, искреннее возмущались случившимся, но ничего не могли поделать, ибо распоясавшиеся нижние чины в их армии вышли из всякого повиновения. Это нарушение условий было столь вопиющим и получило такую известность, что в продолжение едва ли не всей войны его усердно использовали как предлог, повод и оправдание для жестокостей и беззаконий подобного же рода; и впоследствии, когда уже королевским солдатам нужно было строго соблюдать соглашения о капитуляции, они, вспомнив о ридингских насилиях, принимались, не слушая своих командиров, творить такие же бесчинства. А поскольку каждая из сторон имела теперь в чем упрекнуть другую, то обе они, словно по взаимному согласию, надолго забыли о необходимости честно и точно исполнять заключенные с неприятелем условия.

< Перед выступлением Эссекса в поход на Ридинг в тайном комитете Парламента, руководившем военными действиями, долго спорили о том, не следует ли двинуть армию прямо на Оксфорд (чего настойчиво добивались м-р Гемпден и все те, кто требовал «рубить под корень»), и будь тогда принято именно это решение, король – из-за слабости оксфордского гарнизона и укреплений, а также ввиду наличия в городе двора с множеством знатных лиц и склонных к панике дам – оказался бы в затруднительном положении. Однако другие члены комитета полагали, что с армией, еще не вполне избавившейся от чувства уважения к особе короля, было бы рискованно затевать осаду города, где пребывает Его Величество, и их мнение, поддержанное самим Эссексом, в конце концов взяло верх. >

Хотя поначалу Парламент был чрезвычайно доволен захватом Ридинга, а король искренне рад тому, что весь его гарнизон благополучно соединился с главной армией (ибо нельзя отрицать, что в королевских войсках, узнавших о спасении целых четырех тысяч солдат, которых все уже считали потерянными, ликование было всеобщим), однако впоследствии, когда превратности войны заставили подвести иной итог этому делу, победный восторг обеих партий быстро остыл. Не успел король вернуться в Оксфорд, как среди солдат и офицеров пошли разговоры, что дело здесь нечисто, что в Ридинге была измена, и подобные толки мгновенно распространились по городу. На следующий день полковник Филдинг (а говорили именно о нем) явился к королю и выразил желание, чтобы всю эту историю рассмотрел военный совет. Со своей стороны, рядовые солдаты шумно требовали предать Филдинга суду за измену и сдачу города мятежникам, ведь полковник, твердили они, находился в постоянных сношениях с графом Эссексом, а когда на выручку осажденным подоспела армия короля, не позволил солдатам выступить ей навстречу, хотя командиры уже собрали своих людей и были готовы вести их на прорыв. При этом раздавались неосторожные и гневные слова по адресу самого короля, и Его Величество немедленно распорядился арестовать полковника и предать его военному суду.

<  Сам король был крайне разгневан одним из положений третьей статьи – о выдаче Эссексу солдат, дезертировавших из его армии – так как после сдачи Ридинга некоторые из них были схвачены и казнены. Полковник, оправдываясь, заявил, что за все эти статьи он несет точно такую же ответственность, как и прочие члены военного совета, их одобрившие; но ему возразили, что военный совет одобрил статьи только потому, что их, как уверял сам полковник, просмотрел и утвердил король,тогда как в действительности Его Величество не видел полного текста статей капитуляции и дал согласие лишь на главный пункт -о выходе гарнизона с оружием и обозом. Короля глубоко опечалила судьба этих несчастных людей, которые, устыдившись своего участия в мятеже, отдались под его покровительство, но были преданы смерти мятежниками; а потому, желая очистить себя от обвинений, он издал особую прокламацию, в которой объявил, что не знал об этом злополучном исключении, но считает его позорным; и обещал, невзирая на любые опасности, защищать всякого, кто, раскаявшись в измене, вернется к исполнению долга и будет искать его покровительства; тех же, кто заключением такого рода постыдных статей, лишат его подданных королевского покровительства, ожидает суд, подобный военному трибуналу, которому ныне поручено расследовать обстоятельства сдачи Ридинга.

В ходе разбирательства полковнику были предъявлены следующие обвинения: он сдал город, хотя мог защищать его гораздо дольше, ибо не испытывал недостатка в порохе и провианте; он категорически запретил совершить вылазку навстречу армии короля; он много раз позволял выходить из города одной женщине, которая посещала лагерь графа Эссекса, а затем возвращалась в Ридинг; наконец, он убедил военный совет принять условия капитуляции, заявив, будто все статьи уже одобрены королем.

Полковник же в свое оправдание сказал, что он всегда действовал в полном согласии с мнением членов военного совета, а условия капитуляции искренне считал выгодными для Его Величества; что тридцати бочек с порохом, находившихся в его распоряжении, хватило бы лишь на несколько часов штурма; что Его Величество в любом случае намеревался эвакуировать Ридинг; что о приближении королевской армии он узнал лишь после того, как она завязала бой с неприятелем – однако сам он к этому моменту уже вступил в переговоры и обменялся заложниками с осаждавшими, а потому счел противным обычаям войны устраивать вылазку; что женщина, которой он выдавал пропуск на выход из города, была его лазутчицей, доставлявшей весьма ценные сведения; что членам военного совета он говорил лишь о том, что Его Величество согласен с общим смыслом статей, но не упоминал при этом о третьей статье, добиться изменения которой ему, к несчастью, не удалось; что сэр Артур Астон, хотя и неспособный после ранения отдавать приказы, по-видимому, одобрял все его действия и, когда ему прочли означенные статьи, никак не выразил своего неудовольствия. >

Несмотря на все, сказанное им в свою защиту, и на отсутствие даже тени доказательств каких-либо изменнических действий с его стороны, полковника приговорили к отсечению головы за «неподчинение приказам» (некоторые из полученных им приказов он в тогдашней суматохе действительно исполнил не со всей точностью). В конце концов, после долгих и настойчивых ходатайств король отменил это решение, но полк Филдинга отдали другому, и он больше никогда им не командовал. Хотя прежде Филдинг пользовался безупречной репутацией честного и храброго человека, хотя с самого начала смуты он решительно встал на сторону короля и был ранен в бою, хотя впоследствии он как волонтер с такой же отвагой шел на самые опасные предприятия и даже получил высокий пост в другой армии короля, ему так и не удалось оправиться от этого удара и смыть позорное пятно. Я же, не понаслышке знающий о том, что в ту пору утверждала и доказывала каждая из сторон, должен, со своей стороны, заявить, что Филдинг, по глубокому моему убеждению, был невиновен в каком-либо подлом сговоре с неприятелем или в малодушном нежелании делать то, что по разуму можно было тогда сделать. Но в трудной профессии военного, полной взаимной зависти и ревности, всякая неудача оказывается роковой, и восстановить после нее свое доброе имя бывает совсем непросто. Королю же описанная история принесла в конечном счете гораздо больше затруднений и неудобств, чем это казалось поначалу, ведь именно тогда возникли и зародились особые партии при дворе, в армии и в городе, доставившие впоследствии Его Величеству столько тревог и хлопот.

< Процесс Филдинга расколол офицеров. Одни обвиняли своих товарищей в злобном преследовании полковника и в безрассудном потворстве страстям солдат; их самих упрекали в желании спасти Филдинга от заслуженной кары, заодно показав степень своего влияния на короля. Спорили об этом и при дворе, где одни считали полковника виновным, пусть даже его измену и не удалось доказать с полной очевидностью, другие возмущались чрезмерной суровостью первых, а у многих достойных джентльменов, прочно связавших свою судьбу с делом короля, возникло подозрение, что Парламент способен подкупать некоторых офицеров, а их товарищи – обеспечивать виновным безнаказанность. Солдаты же негодовали из-за того, что Филдинг ушел от, как им представлялось, заслуженной кары, тогда как их самих приговаривают к смертной казни за гораздо более мелкие проступки.

Между тем король находил свое положение настолько тяжелым, что при известии о движении армии Эссекса на Оксфорд (несколько дней спустя после потери Ридинга) он, по совету своих старших офицеров, решил отступить на север и соединиться с графом Ньюкаслом. И я ничуть не сомневаюсь, что если бы Эссекс в то время хотя бы изобразил наступление на Оксфорд,то Оксфорд вместе с окрестными укрепленными пунктами были бы ему сданы – вскоре, однако, выяснилось, что армия Эссекса, ослабленная осадой Ридинга, неспособна к немедленному выступлению, а потому король изменил свои планы и решил ждать неприятеля близ Оксфорда. >

Когда установилась наконец погода, позволявшая открыть полевую кампанию, граф Эссекс обнаружил, что слишком раннее выступление в поход ничем ему не помогло. Под Ридингом его солдаты несли тяжелую службу в ужасных условиях, спали под открытым небом, на холоде и под дождем, а потому в армии начались повальные болезни, которые унесли множество жизней; так что теперь графу приходилось думать скорее о возвращении на зимние квартиры, чтобы привести в порядок и пополнить измученное свое войско, нежели о том, чтобы вести его в бой. Он беспрестанно требовал у Парламента присылки всякого рода припасов, однако Палаты не могли в полной мере удовлетворить его нужды; вдобавок новые раздоры и несогласия в Лондоне сильно затрудняли осуществление замыслов неприятеля. Взятие Ридинга – победа, которую Парламент отпраздновал с шумным ликованием и торжеством и от которой в Сити твердо ожидали всевозможных благих последствий в будущем – оказалось, как теперь стало ясно, совершенно бесполезным. Король сохранил в целости всю свою армию, а потерял лишь один-единственный город, который к тому же и не думал защищать (и с которым неприятель сам не знал, что делать), и теперь готов был начать кампанию, тогда как парламентское войско было вконец обессилено болезнями и крайне нуждалось во всем необходимом для выступления в поход, а его главнокомандующий каждый день слал Палатам новые жалобы и сетовал на бестолковые приказы, данные вопреки его советам и аргументам и доведшие армию до столь плачевного состояния.

Вернувшиеся из Оксфорда комиссары, раздосадованные резким и нелепым прекращением переговоров, рассказывали всем и каждому о любезности Его Величества и прямо утверждали, что настроение Тайного совета в Оксфорде отнюдь не таково, каким его пытается представить Парламент. К тому же они были глубоко оскорблены подозрением в нечестности, а граф Нортумберленд, узнав о вскрытии Гарри Мартином письма, отправленного им из Оксфорда супруге, по завершении совместной конференции Палат в Расписном зале отвел его в сторону и потребовал объяснений; Мартин ответил грубостью, и граф ударил его палкой в присутствии членов Палат, после чего многие схватились за шпаги, к великому позору для Парламента.

Эти и им подобные безобразные сцены и жестокие раздоры нанесли сильнейший удар по репутации партии мятежа, заставив многих думать, что она погубит себя сама, без всяких усилий со стороны врага. Королевская же партия, при взгляде на нее из Лондона, казалась гораздо более сплоченной и вполне воспрянувшей духом, подтверждением чего служили частые известия о разгроме парламентских частей на их квартирах и о больших потерях вследствие внезапных набегов кавалерии короля, отряды которой, совершая ночные марши самыми неожиданными путями, доходили порой чуть ли не до Лондона и захватывали множество пленных, полагавших себя в полной безопасности в своих домах или во время путешествий, и требовали за них немалый выкуп – так что, несмотря на бесчисленные обещания и уже принятые меры, недостаток в средствах ощущался острее, чем прежде, Парламент испытывал еще большую нужду в деньгах и все настойчивее требовал их от граждан Сити. Рассеять королевскую армию и возвратить короля Парламенту так и не удалось; зато Палаты распорядились строить укрепления вокруг Лондона, дабы защитить столицу от атаки королевских войск, и этот приказ начали усердно приводить в исполнение. Народу, наблюдавшему за этими событиями, положение Парламента казалось даже более скверным, чем оно было на самом деле, однако мятежники были бесконечно далеки от мыслей о мире и согласии – Палата общин разбушевалась как никогда прежде и всякий день выступала с новыми чудовищными планами. Так, для покрытия своих расходов на войну она задумала ввести акцизный сбор, иначе говоря, возложить на английский народ бремя, которого в прежние времена он никогда не опасался, полагая его позорным признаком рабского состояния прочих наций. А в видах более удобного осуществления своей верховной власти общины решили обзавестись новой Большой печатью, каковой отныне надлежало всегда пребывать в Парламенте. Однако лорды, еще не созревшие для подобных дерзостей, категорически отвергли оба предложения.

Пока обе армии стояли на месте, одна под Ридингом, другая близ Абингдона и Оксфорда, не пытаясь чем-либо обеспокоить противника или навязать ему бой, если не считать мелких стычек между небольшими отрядами, в которых люди короля обыкновенно брали верх – когда, например, молодой граф Нортгемптон столкнулся с партией конницы и пехоты из Нортгемптона, полагавшей себя достаточно сильной, чтобы овладеть Бенбери, обратил в бегство кавалерию, перебил свыше двухсот пехотинцев и еще столько же взял в плен, по большей части тяжело раненными (победу свою молодой граф считал жертвоприношением в память отца) – к королю, под прикрытием сильного кавалерийского отряда, было доставлено от графа Ньюкасла изрядное количество разнообразных боевых припасов, нехватка коих внушала всем его сторонникам самые печальные мысли. Как только поступили эти припасы, а король узнал, что положение его армии, как на севере, так и на западе, меняется к лучшему, и заключил, что сам он уже способен сразиться с графом Эсексом, Его Величество решил сделать еще одну попытку склонить Палаты к разумному миру, для чего отправил им с собственным слугой послание, в котором было сказано, что < «поскольку Парламент более месяца не отвечает на послание Его Величества от 12 апреля, король вправе думать, что отныне никто не посмеет обвинить его в том, что он не предпринял всех возможных усилий ради достижения мире; однако, приняв в расчет страшные бедствия, уже постигшие его королевства, а также будущие несчастья, коими непременно обернется продолжение войны, Его Величество еще раз призывает Парламент дать ответ на его милостивое послание. К этому шагу его побуждает единственно лишь христианское сострадание к собственному народу, ибо всякому должно быть известно, что теперь армия Его Величества достаточно сильна. Если же надежды Его Величества вновь будут обмануты, то вся вина за кровь, грабежи и разрушения падет на тех, кто оказался глух к голосу мира и согласия».

Палата пэров приняла это послание со всеми знаками уважения и любезно обошлась с посланником, но когда пэры предложили общинам совместно подготовить ответное обращение к королю, те распорядились арестовать и предать военному суду джентльмена, доставившего послание короля. При этом Нижняя палата сослалась на отданный ею во время оксфордских переговоров приказ, согласно которому всякий человек, явившийся из Оксфорда в Лондон без пропуска от графа Эссекса, подлежал наказанию как вражеский лазутчик – хотя лорды не утвердили этот приказ, король о нем не знал, а сами общины в то время без всяких формальностей отправляли своих гонцов к королю.

Лорды попытались было вмешаться, но безуспешно, а общины, полагая, что самая мысль о возможности мира есть величайшая помеха для продолжения войны, и желая истребить всякую надежду на примирение, стали действовать еще решительнее. Вместо ответа королю они обвинили в государственной измене королеву – «за помощь супругу оружием и боевыми припасами в его войне против Парламента» – а собрание богословов, согласия на созыв которого добивались от короля во время переговоров, созвали теперь собственным ордонансом.

За несколько месяцев до описанных выше событий принц Руперт задумал овладеть Бристолем с помощью видных его граждан, измученных тиранией Парламента; но прежде чем отряд принца подступил к городу,замысел сторонников короля был раскрыта многие именитые граждане арестованы по приказу бристольского коменданта Натаниэла Финнза (сына лорда Сэя), после чего военный суд приговорил к повешению Джорджа Бучера и олдермена Йоманса. Парламент таким образом желал показать всем и каждому, что путь к миру можно проложить единственно лишь мечом.

А сейчас речь пойдет об одном происшествии в Лондоне, которое нанесло роковой удар сторонникам мира, возбудило бешеную злобу против короля и помогло сплотиться его врагам, жаждавшим продолжения войны. Многое в этой истории остается неясным, я же попытаюсь изложить то, что узнал от других или вывел сам на основе разумных предположений.

Одним из членов Палаты общин был м-р Уоллер, человек богатый, остроумный и чрезвычайно красноречивый. Все видели в нем твердого приверженца монархии и церкви, и когда между Его Величеством и Парламентом произошел раскол, Уоллер, имевший связи в кругу особ, близких к королю, покинул Лондон. Но после поднятия штандарта в Ноттингеме он, с одобрения короля, возвратился в Парламент, где весьма резко и нелицеприятно отзывался о действиях мятежной партии, что снискало ему славу самого смелого защитника короны в обеих Палатах и побудило лордов и коммонеров, желавших спасти королевство от гибели, с полной откровенностью делиться с ним своими мыслями.

У Уоллера был зять, м-р Томкинс, служивший в совете королевы, человек способный и уважаемый. Пользуясь отличной репутацией в Сити, он много общался с людьми, недовольными мерами Парламента, и получал от них сведения о настроениях народа. В конце концов Уоллер и Томкинс пришли к мысли, что если бы удалось объединить усилия противников войны в Палатах и в Сити,то совместные их действия могли бы принудить Парламент к заключению мира на приемлемых для короля условиях и уберечь Англию от новых бедствий.

В это время из Ирландии вернулся лорд Конви; возмущенный действиями Парламента, он вошел в тесные сношения с Уоллером, а также близкими последнему графом Нортумберлендом и графом Портлендом. Рассуждая больше как солдат, Конви говорил своим единомышленникам, что им следует подробно изучить мнения жителей Лондона и окрестностей и составить точные списки приверженцев короля, его противников и людей безразличных – чтобы, в случае какой-нибудь крайности, иметь ясное представление о силе партий и уметь отличить друзей от врагов.

Я, впрочем, убежден, что весь их замысел сводился к следующему: объединить усилия благонамеренных граждан, побудить их к отказу от уплаты военных налогов и тем самым (а также совместными петициями в пользу мира) склонить Парламент к прекращению войны. Возможно, кое-кто и заводил речь о расположении арсеналов или о необходимости иметь особые опознавательные знаки – ведь они были вправе позаботиться о своей безопасности на тот случай, если мятежная партия, чего они действительно опасались, устроит резню сторонников короля, – но даже эти вещи скорее мимоходом упоминались в их беседах, нежели всерьез обсуждались. Думать же, что эти люди замышляли открыть ворота армии короля или собрать в Лондоне собственную армию, внезапно напасть на Парламент или захватить кого-либо из его членов, нет ни малейших оснований – а если бы таковые существовали,то парламентский комитет непременно о них сообщил бы после того, как м-р Уоллер выложил его членам на допросе все, что знал, слышал или придумал сам, и комитету не пришлось бы прибегать к натяжкам, искажениям и двусмысленным толкованиям или привязывать сказанное в Лондоне к сделанному в Оксфорде, в другое время и для других целей, дабы представить совершенно разные события в виде единого заговора.

Дело в том, что когда король обосновался в Оксфорде, к нему явились многие уважаемые лондонские граждане, подвергшиеся преследованиям со стороны Парламента; эти люди, в надежде на весеннее наступление королевской армии, высказывались порой в том смысле, что они могли бы на собственный счет набрать несколько полков пехоты и кавалерии, а затем соединиться со своими единомышленниками в Кенте. Один из них, сэр Николас Крсип, человек состоятельный и энергичный, поддерживал постоянную переписку со своими лондонскими друзьями. Переоценив силу сторонников короля в Лондоне и поспешно заключив, что все честные люди непременно окажутся также и людьми бесстрашными, он попросил Его Величество выдать ему скрепленную Большой государственной печатью доверенность – полномочие, равнозначное приказу о созыве ополчения – дабы поименованные в ней люди вместе со своими единомышленниками могли бы в подходящий момент выступить в пользу короля.

Король возразил, указав на опасность, которой подвергнут себя эти люди, но когда Крисп ответил, что они сами желают получить такую доверенность, а без нее действовать не станут, в конце концов согласился и поручил Криспу составить текст доверенности, внести в нее нужные имена и отправить ее в Лондон, посвятив в это дело только тех, кого он, Крисп, сам найдет нужным (отчего вся эта история и осталась неизвестной министрам Его Величества).

Между тем в Оксфорд, с разрешения Парламента, прибыла по своим делам леди Обиньи. Она-то, по просьбе короля, и привезла на обратном пути в Лондон означенную доверенность, спрятанную в шкатулке. Каким образом доверенность была затем обнаружена, мне не известно, ибо хотя м-р Уоллер был вхож к леди Обиньи, считавшей его человеком, всецело преданным королю, однако сообщить ему о содержимом шкатулки она не могла, ибо сама об этот ничего не знала.

Около этого времени слуга м-ра Томкинса, не раз слышавший обрывки разговоров своего господина с м-ром Уоллером, решил узнать больше, для чего спрятался за занавеской во время очередной их беседы – а затем поспешил к м-ру Пиму и рассказал ему все, что смог услышать, а может быть, и сочинить. И вот, в среду 31 мая, в день торжественного поста, когда Палаты, по своему обыкновению, слушали проповедь в церкви св. Маргариты, Пиму вдруг принесли какую-то записку, после чего он, вместе с ближайшими сподвижниками, не дождавшись конца службы, спешно покинул церковь. Когда же встревоженные Палаты вновь собрались после проповеди, им было объявлено, что перехвачены письма к королю, открывшие план заговора, цель коего – предать Сити и Парламент в руки кавалеров; и что замысел этот должен быть приведен в исполнение в самое ближайшее время. Палаты немедленно учредили следственную комиссию, которая в ту же ночь арестовала м-ра Уоллера и м-ра Томкинса, а на другой день еще нескольких человек.

Потеряв голову от страха, Уоллер рассказал все, что слышал и видел, не утаив ни единого имени; он сообщил даже то, что говорили ему раздраженные действиями Парламента знатные дамы, каким образом поддерживали они сношения с королевскими министрами в Оксфорде и получали оттуда сведения. Он также донес комиссии, что граф Портленд и лорд Конви участвовали в беседах с недовольными гражданами Сити и давали им советы и указания; а граф Нортумберленд желал успеха любому предприятию, которое могло бы положить конец неистовству Палат и приблизить мир с королем.

К этому времени в руках у членов комиссии уже находилась королевская доверенность, и теперь они решили смешать не связанные между собой события, представив их публике как единую конспирацию. Скрыв многое из полученных на допросах показаний (и, в частности, ни словом не обмолвившись о лордах и иных особах, не подвергшихся аресту), комиссия объявила, что настоящий заговор восходит к последней петиции о мире, поданной на Рождество; что заговорщики намеревались погубить всех своих противников; что они имели связи в обеих армиях, в Парламенте и при дворе, а сношения с королевскими министрами и с государственным секретарем лордом Фолклендом поддерживали главным образом через м-ра Уоллера и м-ра Томкинса; что король одобрил их замыслы, а свои инструкции заговорщикам направлял (под предлогом продолжения переговоров) через доверенных лиц, одним из которых и был м-р Александр Гемпден, доставивший последнее послание Его Величества; что через леди Обиньи они получили из Оксфорда полномочие вооруженной рукой истребить Парламент и его сторонников как изменников и мятежников; что совсем недавно через королевского слугу, некоего Хессела, они дали знать лорду Фолкленду о своей готовности привести план заговора в исполнение и получили приказ сделать это как можно скорее.

Замысел же их, утверждала комиссия, заключался в том, чтобы захватить детей короля, арестовать виднейших членов обеих Палат, лорд-мэра и командиров милиции, овладеть внешними укреплениями, арсеналами, мостами,Тауэром, воротами, впустить армию короля и уничтожить всех, кто окажет ей сопротивление именем Парламента; опираясь на вооруженную силу, отказаться от уплаты всех налогов, взимаемых Парламентом на содержание армии, и с помощью королевских войск совершенно запугать и подчинить своей воле Парламент.

Потрясенные этими известиями, Палаты тотчас же согласились назначить день благодарственного молебна Господу за чудесное спасение – дабы никто не посмел усомниться в том, что сие чудесное спасение имело место, а заговор существовал в действительности, а не был чьей-то хитрой выдумкой. Затем было объявлено, что поскольку в только что раскрытом страшном заговоре оказались замешаны, как можно предположить, многие лорды и коммонеры,то ныне, чтобы очистить себя от подозрений, все члены Парламента должны торжественно заявить о своей непричастности к заговору и дать обязательство всячески противиться подобным замыслам в будущем. Люди умеренных взглядов, неизменно поддерживавшие предложения в пользу мира, не осмелились возражать, опасаясь, что их сочтут участниками заговора, ведь большинство из них в откровенных беседах с Уоллером успели наговорить множество таких вещей, которые теперь могли быть истолкованы в самом невыгодном свете. Так 6 июня 1643 года появились «Священная клятва и Ковенант, принятые лордами и общинами в Парламенте по раскрытии коварного и ужасного заговора, имевшего целью погубить Парламент и королевство», где было сказано, что «поскольку в королевстве существует папистский заговор с целью уничтожить протестантскую реформированную религию (для чего была набрана папистская армия, действующая ныне в разных частях королевства); и ввиду недавнего разоблачения, по великой милости Божией, страшного заговора некоторых лиц, намеревавшихся соединиться с армией короля и захватить Лондон – все честные люди, любящие свою страну, должны связать себя узами Священной клятвы и Ковенанта: