Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 78 страниц)

О том же, способны ли укрепить религию заклятые враги существующего церковного строя, изгоняющие ученых и правоверных служителей церкви и заменяющие их невежественными, мятежными и еретическими проповедниками, которые поносят Книгу общих молитв и оскверняют богослужение непристойными действиями; о том, могут ли защищать свободу и собственность подданных те, кто дерзко и беззаконно бросает их в тюрьмы, подвергает мучениям и лишает жизни; о том, могут ли отстаивать привилегии Парламента те, кто посягает на наши доходы и права, отказывает нам в праве вето, запугивает членов Палат, кто по сути уже распустил настоящий Парламент, изгнав или заточив многих его членов и, вопреки законам и обычаям, отдал всю парламентскую власть в руки комитета из нескольких лиц, – обо всем этом может судить каждый.

А посему мы еще раз заклинаем наших добрых подданных – заклинаем памятью мира и счастья, коими вознаграждал их Господь за верность в прежние времена, а также присягой на верность, отменить которую не способен никакой выдуманный ими самими ковенант, – вспомнить свой долг, подумать о своих интересах и более не позволять злобным и хитрым самозванцам бесчестить государя и разорять страну, дабы не обречь себя на худший вид рабства – рабство у таких же, как они, подданных.

Так пусть же наш добрый народ, который был введен в заблуждение, либо, по недостатку мужества или ума, уступил перед беззаконием и вероломством, не слушает этих самозванцев, твердящих ему, будто избежать ответственности за уже совершенное им зло он может теперь лишь решительным и дерзким неповиновением монарху. Мстительность и кровожадность нам чужды, в чем мог убедиться каждый, кто оставил прежние дурные пути и вернулся к нам; равным образом, всякий, кто искупит прежние свои прегрешения верной службой, будет иметь веские причины восхвалять наше милосердие. Наконец, мы призываем всех наших верных подданных, по-настоящему желающих нам добра, оказывать нам помощь людьми, деньгами, серебром, лошадьми и оружием и прилагать все усилия, дабы положить конец всем этим бедствиям и восстановить прочный мир, без скорейшего обретения которого бедному нашему королевству грозит полная гибель». >

Какое действие произвела эта декларация по крайней мере какие события произошли после ее обнародования, мы будем иметь случай вскоре рассказать, но прежде мы упомянем ряд печальных обстоятельств, коими сопровождались описанные выше успехи короля. Ибо радость последней его победы до известной степени омрачалась не только числом и званием погибших, но и соперничеством и несогласиями тех, кто остался в живых. Между принцами и маркизом с самого начала не существовало единства мнений и помыслов, столь необходимого для всех честных людей, начинающих трудную борьбу, успех коей может быть обеспечен лишь полным единодушием предводителей. Принца Морица и поддерживавшего его принца Руперта весьма раздражало то обстоятельство, что племянник короля служит генерал-лейтенантом под начальством маркиза, который не имел опыта в военном деле и даже теперь не слишком усердно изучал ремесло полководца; с другой стороны, маркизу, чрезвычайно учтивому с людьми мягкими и обходительными, но резкому и суровому – с надменными, не нравилось, когда принц присваивал себе больше полномочий, чем это подобало генерал-лейтенанту, а порой дерзко шел наперекор его мерам, относившимся к управлению и устройству дел гражданских, в которых маркиз не без основания полагал себя более сведущим. В свое время маркиз принял на себя главное командование под Бристолем – город этот был прямо назван в тексте его полномочий, и к тому же он являлся лорд-лейтенантом графства; когда же город был взят, принц Руперт не только вступил в переговоры с неприятелем, не спросившись его совета, но и подписал условия капитуляции, даже не упомянув в них имени Гертфорда, как будто не замечая его присутствия. Маркиз посчитал, что с ним обошлись без должного уважения, а потому, действуя столь же бесцеремонно по отношению к Его Высочеству и даже не уведомив о своем решении кого-либо из принцев, объявил, что поставит комендантом города сэра Ральфа Гоптона. Принц Руперт, однако, полагал, что Бристоль взят его усилиями, так как войска ворвались в город с той стороны, где командовал он и никто другой, а стало быть, именно ему и принадлежит теперь исключительное право назначать здесь гражданских и военных начальников. Но, узнав о решении маркиза, касавшемся сэра Ральфа Гоптона, который явно превосходил своими достоинствами и заслугами всех других лиц, принц отказался от мысли отдать спорную должность кому-либо из претендентов и через того самого гонца, который доставил Его Величеству известие о победе, потребовал, чтобы управление городом, им, принцем, захваченным, ему же и было поручено, на что король охотно согласился, совершенно не подозревая о споре принца с маркизом. Вскоре, однако, прибыл гонец от самого маркиза, который изложил все подробности дела и сообщил, что комендантом только что взятого города Гертфорд хочет назначить сэра Ральфа Гоптона.

Только теперь король понял, в сколь затруднительном положении он оказался, и ему пришлось изрядно поломать голову, чтобы найти способ уладить уже готовую вспыхнуть ссору. Он уже дал слово племяннику, к которому относился с нежной заботой и чье право ведать назначением на должности действительно считал вполне законным. Но он также глубоко уважал маркиза, который служил ему с безупречной верностью и решительно стал на его сторону еще тогда, когда иной выбор нанес бы Его Величеству громадный ущерб; и невозможно было отрицать, что ни один из подданных своей преданностью и рвением не способствовал успехам короля больше, чем маркиз. При таких обстоятельствах дело сэра Ральфа приобретало особую важность, и отказ маркизу в назначении бристольским комендантом этого человека – который снискал громадное уважение короля, пользовался любовью и популярностью в Бристоле и прилегающем графстве, который совершил великие дела ради Его Величества и пострадал на службе – противоречил бы как доброму и любезному характеру короля, так и его интересам. А сколь различные толкования получит любое его решение, король мог понять уже тогда – из мнений и пристрастий своих советников и придворных, которые, обсуждая этот вопрос, высказывали свои мысли с большей, чем обыкновенно, горячностью. Маркиз был предметом всеобщей любви; там же, где его знали недостаточно хорошо, чтобы любить, авторитет и репутацию маркиза, признанные всем королевством, полагали могущественным подспорьем делу короля. К тому же очень многие не на шутку встревожились, видя, что принц Руперт, чьи мужество и энергия, по их мнению, приносили великую пользу на войне, намерен взять в свои руки управление вторым городом в королевстве и посвятить себя делам гражданской администрации в такой мере, в какой этого потребовало бы добросовестное исполнение подобных обязанностей, и при этом бросает вызов знатнейшим лицам в королевстве, с которыми он и так обходится не слишком любезно. Было бы хорошо, считали эти люди, если бы король добрыми советами и наставлениями смягчил нрав принца и убедил его прекратить спор и согласиться с выбором маркиза.

< Другие же полагали, что право назначать на подобные должности по собственному усмотрению принадлежит принцу; что король, уже сообщив о своем согласии с просьбой принца, не может ему теперь отказать, а коль скоро принц добивается этого поста для себя, а не для кого-то другого,то сэр Ральф Гоптон не должен чувствовать обиды; что хотя Его Высочество будет служить королю с прежним рвением, даже натолкнувшись на отказ, однако последний ослабит его авторитет в армии, что непременно обернется ущербом для дела Его Величества. В конце концов король решил лично отправиться в Бристоль, что на месте сделать окончательный выбор. >

Король задумал удовлетворить обоих: племянника – номинальной властью, а маркиза, уважить коего ему очень хотелось, – предоставив действительную власть сэру Ральфу Гоптону. Ибо хотя король отлично знал его характер – а вообразить, что какие-либо личные цели и виды способны удержать маркиза от служения общему делу, было невозможно – однако другие люди способны были усмотреть в выборе короля знак неуважения к Гертфорду, и Его Величеству надлежало не только сохранить в душе чувство глубокой благодарности за оказанные им услуги, но и ясно засвидетельствовать свою признательность перед всеми. А потому после радостной церемонии въезда в Бристоль, совершенной со всей подобающей торжественностью, а также чрезвычайно любезной и сердечной беседы с маркизом, король, уже в разговоре с глазу на глаз, попросил не возражать против выполнения им обещания, данного принцу еще тогда, когда он ничего не знал о соответствующих намерениях маркиза – о других же основаниях, имевшихся у принца для того, чтобы притязать на право распоряжаться должностью бристольского коменданта, Его Величество не упомянул. В итоге король назначил комендантом Бристоля принца Руперта, а тот немедленно послал сэру Ральфу Гоптону (уже достаточно оправившемуся от ран, чтобы выходить из дома) патент на должность своего заместителя. Принц также дал ему понять через доверенного человека, что хотя ему, Руперту, придется на некоторый (впрочем, весьма недолгий) срок сохранить за собой более высокий пост, он не станет ни в малейшей степени вмешиваться в управление городом, так что сэр Ральф Гоптон сможет осуществлять его по своей воле, как если бы полномочия коменданта король предоставил именно ему.

<  Сэр Ральф Гоптон, огорченный тем, что невольно дал повод к разногласиям и недоразумениям среди столь влиятельных особ, быстро понял, что избранное королем средство, лишь по видимости успокоив страсти, в действительности восстановило против него, Гоптона, одну из сторон. Ведь маркизу (скорее уступившему уговорам короля, нежели убежденному в его правоте) легко могли внушить, что Гоптону не следовало принимать должность от принца Руперта, ибо, делая это, он как бы соучаствовал в обиде, нанесенной маркизу. Это тревожило сэра Ральфа еще и потому, что иные могли прийти к мысли, будто, соглашаясь с решением Руперта, он мстил маркизу за то, что в прошлом году тот не остался с ним в Корнуолле, но отправился в Уэльс, а ныне поставил во главе Корнуолльской армии новых командиров, подчинив им офицеров, эту армию создавших. Между тем первое произошло по совету и с согласия самого Гоптона, что же до последнего,то здесь почин исходил не от маркиза, но от принца Морица. Вдобавок, сэр Ральф питал особое почтение к богемской королеве и ее детям, сражался за них в Германии и был ревностным сторонником возвращения им Пфальца. В конце концов Гоптон решил, что человек, семейству которого он верно служит, вправе сам определять место и род его службы, и принял пост бристольского коменданта, после чего вызванные этой историей толки на время затихли. >

Король между тем пришел к мысли, что уже давно пора решить, в каком предприятии следует теперь использовать армии, и что их затянувшееся бездействие (ведь описанные выше заботы не позволяли продолжить главное дело в течение десяти-двенадцати дней – злосчастная трата времени, в летнюю пору бесценного!) скорее ослабило их, нежели укрепило. Дело в том, что при штурме города было потеряно меньше людей, чем при последующем его грабеже: солдаты, порядком натрудившие свои плечи, перетаскивая награбленное добро, никогда не спешат вернуться в строй, чтобы вновь носить оружие.

Надлежало ответить на два вопроса. Во-первых, нужно ли соединить обе армии, чтобы в следующем предприятии они действовали сообща? И, во-вторых, каким должно быть это предприятие? Против первого решения выдвигались следующие доводы:

< 1. Положение на западе. Дорсетшир и Девоншир находятся в полной власти врага, и хотя сэр Джон Беркли и полковник Джон Дигби пока еще срывают попытки неприятельских отрядов в Эксетере и северном Девоншире соединиться с гарнизоном Плимута и таким образом создать армию, достаточно сильную для вторжения в Корнуолл, однако в случае какой-либо неудачи им обоим некуда будет отступить, ибо все западные порты заняты парламентскими гарнизонами – между тем королевская армия могла бы теперь овладеть ими без большого труда.

2. Корнуолльцы, понесшие немалые потери при Лэнсдауне и при штурме Бристоля, а впоследствии ослабленные дезертирством, мечтают поскорее вернуться домой (что, как они твердят, было им обещано) и устранить угрозу своему графству со стороны Плимута. Убежденные в том, что их доблесть не оценена по достоинству (хотя Его Величество всячески выказывает им свою признательность за мужество и верность), они ропщут и категорически отказываются соединяться с главной армией для совместных действий. Вдобавок гибель лучших офицеров, крепко державших солдат в узде, и неспособность короля платить корнуолльцам достаточное жалованье, привели к тому, что их дисциплина, прежде безупречная, с некоторых пор расшаталась. В общем, было бы разумнее не принуждать Корнуолльскую армию к походу на восток, где она быстро растает, но отправить на запад, где она пополнится земляками и сможет принести гораздо больше пользы королю.

3. Кавалерия короля достаточно многочисленна, и часть ее можно послать на запад.

4. Если король отправит сильный отряд на запад, то к нему присоединятся именитые девонширские джентльмены, после чего, как они надеются, можно будет легко овладеть портовыми городами. >

Существовала еще одна причина, прямо не упоминавшаяся – после слияния обеих армий принц Мориц стал бы обычным полковником – но и других доводов оказалось достаточно, чтобы убедить короля сохранить две отдельные армии, и потому он приказал графу Карнарвону выступить с кавалерией и драгунами к Дорчестеру (главному городу графства и самому крамольному городу в Англии, где мятежники держали гарнизон), а принцу Морицу – двинуться за ним на следующий день с пехотой и артиллерией. Маркиза же Гертфорда Его Величество оставил при себе, ибо хотя король и предвидел затруднения, коими непременно обернется для него неучастие маркиза в этом походе, ведь репутация человека твердого в своей вере, безупречно честного и справедливого делали его самой популярной особой в тех краях, и сам король всячески старался не дать ему ни малейшего повода для обиды и недовольства и, всецело полагаясь на его преданность и честь, судьбу собственной короны вверил бы преданности маркиза скорее, чем лояльности любого другого человека во всех трех своих королевствах, он все же ясно понимал, что принц и маркиз никогда не смогут между собою поладить и что в окружении каждого из них есть люди, готовые всячески разжигать взаимную их неприязнь, каким бы ущербом это ни грозило его делу. Король также заключил, что вооруженной силой он скорее приведет свой народ к покорности, чем красноречием советов и наставлений, а значит, от суровой решительности принца будет больше пользы, чем от мягкости и снисходительности маркиза. Отрядив принца в поход, король употребил все мыслимые средства, чтобы маркиз не почувствовал ни малейшей тревоги и не усомнился в прежнем его благоволении: Его Величество прямо и чистосердечно открыл Гертфорду все свои виды и истинные причины своего решения, а также объявил, что готов сделать его своим грумом и хочет всегда видеть его рядом с собой, ибо чрезвычайно дорожит его обществом и советом, чем маркиз вполне удовлетворился – скорее потому, что твердо решил во всем повиноваться государю, нежели оттого, что его обрадовала цена такого повиновения.

<  Многие мудрые и достойные люди пожалели о решении короля. Конечно, возраст маркиза, долгая привычка к жизни в покое и довольстве, известный недостаток энергии, а также готовность следовать советам людей менее сведущих, чем он сам, не вполне соответствовали духу времени и должности командующего. Однако маркиз был человеком образованным, умным и здравомыслящим, и я уверен, что если бы король отправил с войсками в западные графства именно его (вместе с Гоптоном и другими надежными помощниками), а не принца – чуждого английским нравам и обычаям, упорно не желавшего с ними считаться и склонного вмешиваться в дела гражданской власти – то поход на запад завершился бы гораздо успешнее. >

Теперь следовало решить, куда двинется со своей армией сам король. Никто не сомневался, что захват Глостера (лежавшего в двадцати с небольшим милях от Бристоля), если бы его удалось осуществить быстро и без больших потерь, имел бы громадную важность для короля. Это был единственный город между Бристолем и Ланкаширом в северной части Англии, все еще находившийся в руках мятежников, и, отвоевав его, король полностью овладел бы течением реки Северн, что позволило бы его гарнизонам в Вустере, Шрузбери и во всем этом краю получать припасы из Бристоля; а это в свою очередь сильно увеличило бы торговлю названного города и тем самым, через соответствующие пошлины и сборы, доставило бы немалый доход королю; к тому же при росте своего богатства Бристоль мог бы принять на себя более значительное бремя войны. Сильный глостерский гарнизон не только держал в совершенном повиновении район Динского леса, составлявший четверть графства, но и совершал опасные вылазки в другие места, отчего тамошние джентльмены, в большинстве своем люди благонамеренные, боялись жить в собственных домах. После же взятия Глостера королевские войска могли бы занять все это богатое и многолюдное графство (до сих пор служившее армии Его Величества скорее удобными временными квартирами, нежели источником постоянного дохода), и с Глостершира можно было бы собрать больше денег, чем с других графств, ведь обид и неприятностей королю он успел причинить больше, чем другие. В таком случае все жители графства платили бы обычные еженедельные взносы, зато глостерширские йомены, как дерзкие мятежники и притом люди весьма состоятельные, искупали бы свои прегрешения более крупными суммами (на чем особенно настаивали джентльмены, которые немало пострадали за верность королю, а теперь выражали готовность произвести набор солдат в армию Его Величества – если та прежде овладеет Глостером). Существовало еще одно соображение, не менее, если не более серьезное, чем все прочие: после взятия Глостера уже не требовалось бы держать войска в Уэльсе, и всех солдат из тамошних гарнизонов можно было бы включить в состав полевой армии, а контрибуции и иные налоги с Уэльса использовать для ее оплаты.

В общем, в борьбе с остальной Англией король мог бы тогда опереться на весьма обширную и притом образующую единое целое часть своего королевства.

Все эти доводы, однако, не были сочтены достаточно вескими, чтобы посылать армию на осаду с сомнительными перспективами, пока Парламент еще может оправиться от поразивших его страхов, а значит, унять и успокоить брожение умов (каковое если не целиком проистекало из этих страхов, то весьма ими усиливалось) и пополнить свои войска. А потому почли за лучшее ввести армию в одно из графств, всего более страдавших от неприятеля, и дожидаться там момента, когда неустройство и беспорядки в Лондоне и его окрестностях предоставят ей какие-нибудь важные преимущества – если еще раньше не появится обоснованная надежда овладеть Глостером уже в самом скором времени. А чтобы она появилась, приняты были тайные меры, действие коих ожидалось с часу на час. Дело в том, что глостерским гарнизоном командовал некто полковник Масси, профессиональный военный, который в свое время, когда Его Величество готовился к походу в Шотландию, состоял под начальством полковника Легга, а в начале смуты явился в Йорк с намерением снова послужить королю; убедившись, однако, что о нем здесь мало слышали, и что, кроме утешительного сознания честно исполненного долга, на многое ему рассчитывать не приходится, он отправился в Лондон, где было меньше офицеров, зато больше денег. Его тут же произвели в подполковники армии графа Стамфорда. Масси быстро показал себя толковым и отважным командиром, а поскольку он обладал еще и недурными красноречием, которое нравилось простому народу, то Стамфорд, отправляясь в поход на Запад, оставил его комендантом Глостера, и на этом посту Масси действовал весьма энергично и успешно. Не существовало никаких причин думать, что к подобному человеку (отнюдь не одурманенному парами того бешеного фанатизма, который побуждал других защищать свое дело с неистовым пылом) невозможно найти подход. А потому Уильям Легг – офицер, всеми уважаемый и пользовавшийся особым расположением принца Руперта – отправил в Глостер посыльного, который мог проехать туда, не возбуждая подозрений, и доставить Масси любезное письмо с соответствующими предложениями. Посыльный вернулся в Оксфорд, когда там обсуждались планы дальнейших действий короля и армии, и привез от коменданта весьма высокопарный ответ, из коего можно было заключить, что Масси глубоко уязвлен тем, что король пытается склонить его к измене и вероломству и толкает к нарушению присяги, чего он, Масси, не сделает никогда, даже ради спасения собственной жизни – все это с пространными рассуждениями о том, сколь дороги ему собственная честь и доброе имя. Посыльный, однако, поведал и о другом: уже после того, как комендант вручил ему это письмо и в присутствии своих товарищей осыпал жестокими упреками, его тайно провели туда, где комендант ожидал его один, и там Масси объяснил, что вынужден был написать такой ответ и довести его до сведения тех, кто в противном случае, видя подобного гонца, непременно заподозрил бы что-то неладное; но он, Масси, должен заявить, что остался таким же человеком, каким был всегда, и по-прежнему желает королю всяческого блага; что он слышал, будто принц Руперт намерен идти с армией к Глостеру, и если это случится, то он, комендант, будет защищать город как только может, и Его Высочество ожидает труд более тяжелый, нежели под Бристолем; однако если сам король приведет армию и потребует сдачи Глостера, то он не станет оказывать сопротивления, ибо сражаться против особы короля не позволит ему совесть – к тому же в подобном случае он мог бы склонить осажденных к капитуляции, что при любых иных обстоятельствах оказалось бы для него непосильной задачей.

Это послание склонило чашу весов, ибо хотя писавший его, возможно, и не собирался честно исполнять обещанное, серьезных доводов против выступления короля с армией к Глостеру не существовало, ведь Его Величество по-прежнему мог бы в любой момент изменить свои планы, не ввязываясь в борьбу за город. Доказательством же добрых намерений коменданта некоторые сочли то, что посланника, явившегося к нему с этим поручением, он не повесил и даже не взял под стражу. Итак, король решил идти на Глостер, однако осаду всерьез не начинать; вначале он отправил туда главную армию (известив прежде сэра Ральфа Гоптона о возведении его в звание барона Страттона, в память об одержанной им победе), а на следующий день выступил сам с остальными войсками.

В среду 10 августа король построил всю свою армию на обширном холме; из города, лежавшего менее чем в двух милях, ее видно было, как на ладони. Затем, около двух часов пополудни, он послал в Глостер трубача с требованием о сдаче. < Король сообщил, что «из сострадания к жителям Глостера, желая предотвратить всякий ущерб, неизбежный при штурме города, он лично явился к его стенам, и теперь предлагает солдатам и обывателям немедленно покориться и сдать город, гарантирует неприкосновенность их личности и имущества, дает им два часа на размышление, но предупреждает, что если они отвергнут предложенную им милость, то ответственность за все бедствия и несчастья, каковые постигнут их после скорого (в чем он нисколько не сомневается) взятия Глостера, падет на них самих». >

Прежде, чем срок ультиматума истек, явился трубач, а с ним два горожанина – худые, бледные, изможденные, с коротко обстриженными волосами. Их одежда, манеры, весь их облик были такими странными и ни с чем не сообразными, что самые суровые взгляды тотчас повеселели, а самые бодрые сердца охватила печаль: казалось, подобные вестники не могут принести ничего, кроме вызова. Эти люди, не оказав ни малейших знаков почтения Его Величеству и не заботясь о законах приличия, дерзким и решительным тоном без всякого смущения объявили, что они принесли ответ королю от благочестивого города Глостера; всякий же обращенный к ним вопрос они мгновенно встречали вызывающими репликами, исполненными мятежного духа, как будто главная цель их прихода состояла в том, чтобы, рассердив короля, заставить его нарушить собственную охранную грамоту. Доставленный ими письменный ответ гласил:

«Мы, обыватели, магистраты, солдаты и офицеры Глостера, даем на милостивое послание Его Величества следующий всепокорнейший ответ. В силу нашей клятвы и присяги мы должны охранять этот город к услугам Его Величества и его августейшего потомства, а посему полагаем себя обязанными повиноваться приказам Его Величества, переданным нам обеими Палатами Парламента, и, следовательно, мы готовы, с Божьей помощью, защищать названный город».

Под этой бумагой стояли подписи мэра Уайза, коменданта Масси, тринадцати олдерменов, одиннадцати офицеров гарнизона, а также самых именитых граждан Глостера. Как только посланцы возвратились в Глостер – а отпустили их быстро, прежде чем они могли услышать решение короля, – все городские предместья с большими прекрасными домами, где обитало прежде множество народу, были подожжены, с тем чтобы король твердо знал: ему достанется здесь лишь то, чего не смогут от него укрыть. Пришло время для новых планов и новых совещаний, участники коих, однако, уже не выказывали такого же хладнокровия и беспристрастия, как под Бристолем. Нанесенное королю оскорбление внушало мысли о возмездии, и некоторые сочли, что честь Его Величества задета настолько, что теперь он просто обязан начать осаду и взять город. Такие настроения побуждали принимать на веру, не задумываясь, любые с виду правдоподобные сообщения – например, о том, что в Глостере крайний недостаток провизии и боевых припасов; что самый сильный участок городских укреплений – это всего лишь ветхая каменная стена, которая рухнет при первом же обстреле; что в городе есть немало благонадежных особ, которые, вместе с людьми, взбешенными сожжением предместий, обернувшимся для них громадным ущербом, составят столь грозную силу, что когда город окажется в бедственном положении, партия крамолы вынуждена будет капитулировать. Утверждалось также, что неприятель теперь вовсе не имеет армии и, согласно всем известиям, едва ли сможет собрать ее достаточно быстро, чтобы успеть на выручку Глостеру; а пусть даже армия у Парламента имеется, Его Величеству все равно будет гораздо выгоднее выманить ее подальше от Лондона и принудить к сражению там, где он способен обеспечить свои войска всем необходимым, где он волен сам выбирать позицию и где его доблестная кавалерия сумеет наголову разбить любую собранную Парламентом армию – вместо того, чтобы отправляться искать последнюю на ее же квартирах.

Но всего сильнее подействовала на Его Величество уверенность самых опытных военачальников, так как они, объехав вокруг города и осмотрев вблизи его укрепления, пришли к твердому убеждению, что сумеют овладеть им менее чем за десять дней посредством апрошей (тяжелый урон под Бристолем заставил отложить всякую мысль о штурме). Это обстоятельство и склонило короля к окончательному решению, тем более что на военном совете никто даже не пытался его переубедить. А потому Его Величество немедля послал в Оксфорд приказ своему главнокомандующему, графу Брентфорду, явиться к нему с пушками и со всей пехотой, какую только можно было взять из тамошнего гарнизона, дабы руководить осадой; принц же Руперт, не желая, чтобы его сочли ответственным за неудачи, коими могло обернуться начатое предприятие, благоразумно отказался его возглавить и, как и прежде, принял на себя начальство над кавалерией. Тогда же сэру Уильяму Вавассору, командовавшему всеми войсками в Южном Уэльсе (лорда Герберта убедили принять в расчет недовольство тамошних жителей и отказаться от этой должности или во всяком случае сделать вид), отправили распоряжение сосредоточиться близ Глостера со стороны леса, где, поскольку все мосты были разрушены, небольшой отряд мог бы надежно запереть неприятеля в городе и не допустить к нему подкреплений; что и было исполнено в течение двух дней. Итак, король увяз под Глостером, а его враги в Лондоне, пребывавшие в полном смятении, получили возможность перевести дух, успокоиться и более основательным, нежели они прежде могли надеяться, образом поискать спасительных средств, дабы выйти из положения, казавшегося тогда отчаянным и почти безнадежным, и достичь собственных целей.

Ужасная весть о сдаче Бристоля, доставленная Парламенту 31 июля – после его громких обещаний со дня на день уничтожить всю королевскую армию и его громадных денежных трат, при том что каждый очередной сбор или налог объявлялся последним – явилась страшным ударом для обеих Палат, прозвучав для них, как смертный приговор. В довершение всех бед в Кингстон, находившийся в восьми милях от Лондона, вернулся граф Эссекс со своим расстроенным и павшим духом воинством, которое он сам считал недостойным звания «армии». Казалось, война скоро закончится, и закончится совсем не так, как рассчитывали начавшие ее Палаты, ведь даже их главнокомандующий больше теперь рассуждал о защите собственной чести, а удовлетворения за прошлые обиды и хулы требовал гораздо решительнее, нежели набора новых войск и создания армии, способной спасти Парламент. Всякий упрекал соседа в нерасположении к миру, выказанном тогда, когда еще можно было добиться выгодных условий, и при этом превозносил собственную мудрость, ибо он-де еще в ту пору опасался, что дело может принять столь скверный оборот. Все внимательно читали последнюю декларацию короля и восхваляли ее как неопровержимое доказательство его доброты и милосердия, ведь недавние успехи и нынешнее могущество, позволяющее ему теперь получить едва ли не все, чего он только захочет, не вскружили ему голову. Напротив, – рассуждали англичане, – король подтвердил прежние свои обещания и торжественные обязательства защищать религию, законы и свободы королевства – иначе говоря, снова сделал то, что злобная клевета объясняла исключительно лишь отчаянным положением, в котором он тогда находился. И вот, когда его противники, устрашенные сознанием собственной вины, вообразили, будто неумолимый король задумал совершенно их уничтожить, Его Величество предложил все, что можно было по справедливости желать, показав себя не жаждущим кровавой мести государем, но снисходительным отцом, готовым простить даже самых непокорных своих детей. При такой перемене в умах лорды обсуждали единственно лишь средства к достижению мира. В верхней Палате не нашлось бы тогда и пяти членов, склонных продолжать войну, а граф Эссекс, ясно давший понять, как она ему опротивела, поддерживал самые тесные и деятельные связи с теми, кто всего настойчивее добивался примирения с королем. А потому 5 августа лорды потребовали устроить конференцию обеих Палат и объявили общинам, что они готовы послать королю мирные предложения, и надеются, что коммонеры их поддержат. < Предложения Верхней палаты сводились к следующему: