Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 63 (всего у книги 78 страниц)

Обвиняемому (если можно так называть того, чью свободу ничем не ограничили), вопреки закону и принятому в подобных случаях обычаю, предоставили в качестве адвокатов сразу двух юристов. Впрочем, он и не нуждался в адвокатах, ибо лучшим его защитником был сам судья, который объявил присяжным, что им предстоит разбирать дело величайшей важности, а потому они должны действовать с особой осмотрительностью; что было время, когда слова и намерения действительно считались доказательствами измены, однако Господу не угодно, чтобы так было теперь.

Способен ли кто-нибудь знать наверное, вопросил судья, что эти двое, Осборн и Доусетт, не собирались бежать с королем, а Ролф зарядил свой пистолет не для того, чтобы защитить Его Величество? А может быть, они хотели увезти короля, чтобы вовлечь его затем в новую войну? Заблуждаются те, вещал присяжным судья, кто полагает, будто король находится ныне в заключении – нет, Парламент печется единственно лишь о безопасности короля, дабы предотвратить дальнейшее пролитие крови. После столь мудрых наставлений большое жюри вынесло вердикт о прекращении дела за отсутствием состава преступления.

Когда комиссары, участвовавшие в переговорах с королем на острове Уайт, возвратились в Парламент, обсуждение их отчета в Палате общин затянулось на много дней. Следовало решить главный вопрос – является ли ответ, данный королем на предложения Парламента, удовлетворительным? Прения по нему велись со всей злобой и язвительностью, коих можно было ожидать от людей, охваченных той одержимостью, какая владела тогда обеими сторонами.

Сэр Генри Вен-младший открыл дебаты чрезвычайно дерзким вызовом, объявив, что в этот день коммонеры узнают и определят, кто им друг, а кто враг, или, выражаясь понятнее, кто из членов Палаты принадлежит к партии короля, а кто стоит за народ. Затем он перешел к обычным своим жестоким нападкам на особу короля и на издревле установленное правление. Он указал коммонерам, что их склонили к отступлению от прежде с твердостью ими принятых резолюции и декларации о прекращении всяких сношений с королем – после коих королевство управлялось самым мирным образом и начало вкушать сладость республиканских порядков, которые они сами намеревались учредить и уже начали было учреждать. Он напомнил членам Палаты, что, несмотря на жалкое положение, в котором находится ныне король, им так и не удалось убедить его дать им хоть какие-то гарантии безопасности – напротив, король оставил за собой полномочия, позволяющие ему (или, во всяком случае, его потомству) осуществлять свою власть прежним, то есть тираническим, образом. Он заявил, что им теперь не требуется ничего, кроме собственной воли и решимости, чтобы превратить англичан в счастливейшую нацию на свете. Для этого, сказал Вен, они должны, не теряя более времени, вернуться к прежней своей резолюции и прекращении всяких сношений с королем, без его участия установить систему правления и сурово покарать тех, кто нарушил их мир и покой – дабы примерным этим наказанием внушить страх всем остальным и навсегда отбить у них охоту к повторению подобного рода дерзких попыток.

Речь Вена была, по-видимому, встречена крайне неодобрительно – насколько можно было судить по тому ропоту, который обыкновенно показывает настроение Палаты и по которому ее члены пытаются предугадать возможный успех тех или иных предложений. Вступление к ней и переход к основной части вызвали резкие возражения, как и нахальное высокомерие, с которым посмел он разделить Палату на партии и судить о преданности ее членов интересам народа лишь по тому, соглашаются они или нет с его собственными взглядами и мнениями. А поскольку Вен позволил себе неслыханную дерзость, то ему не следовало обижаться, если его противники поступили подобным же образом, и другой коммонер, заявивший, что он лично от нынешней смуты ничего не выиграл, имел точно такое же право разделить Палату на партии и утверждать, что в предстоящих прениях обнаружится, что здесь есть люди, которые проиграли от войны, или, во всяком случае, ничего не выиграли.

Пока в Палате шли дебаты по этому вопросу – продолжавшиеся несколько дней – шесть офицеров, прибывших из главной квартиры в Виндзоре, куда армия была переведена накануне или тотчас после завершения переговоров на острове Уайт, представили Палате свою обширную Ремонстрацию. В ней армия требовала, чтобы Палата не вела впредь никаких переговоров с королем, но вернулась к прежней своей резолюции о прекращении всяких сношений с ним и со всей поспешностью установила новый порядок управления государством. Армия также требовала, чтобы главнейшие виновники недавней смуты были преданы суду (прочие, по должном подчинении и раскаянии, могли получить прощение); чтобы был назначен твердый срок для возвращения в Англию принца Уэльского и герцога Йорка, а в случае их отказа явиться они были объявлены находящимися в изгнании изменниками; чтобы настоящий Парламент был распущен и народ мог избрать новых представителей, которые будут управлять всей нацией и защищать ее интересы; чтобы впредь ни один король не был допускаем к власти иначе, как по выбору народа и в качестве его доверенного лица, полномочия коего ограничиваются и определяются представительным собранием. В Ремонстрации присутствовали и другие ни с чем не сообразные пункты, которые именно по причине своей нелепости и неосуществимости не слишком беспокоили Парламент.

Зато Парламент чрезвычайно встревожило и даже внушило ему самые мрачные предчувствия известие о том, что какой-то офицер забрал короля из Карисбрук-касла и увез в Херст – замок, расположенный неподалеку, но в столь ужасной и нездоровой местности, что солдат тамошнего гарнизона часто приходилось менять ради их здоровья. Еще до завершения переговоров полковник Гаммонд отправил немало писем Парламенту с просьбой уволить его с поста коменданта острова Уайт и освободить от обязанности вести надзор за особой короля. По-видимому, настойчивые просьбы Гаммонда вызвали раздражение у офицеров, и на него стали смотреть с подозрением. И как только переговоры окончились (но еще до представления комиссарами отчета Палатам) Гаммонда сняли с должности и послали на остров другого полковника, и приказом овладеть особой короля и доставить его в Херст-касл.

Известие это Палата получила в разгар прений об ответе королю, после чего, отложив все споры на сей счет, коммонеры немедленно постановили, что захват особы короля, а также его заключение в качестве пленника в Херст-касл были произведены помимо их указаний и без их согласия, каковая резолюция не вызвала ни малейших возражений, ведь никто бы не посмел открыто признать, что это он дал подобное указание. Затем Палата велела составить письмо к главнокомандующему, в котором объявлялось, что распоряжения и инструкции, полученные полковником, захватившим особу короля, противны резолюциям Палаты и данным ею полковнику Гаммонду инструкциям, а потому Палате угодно, чтобы главнокомандующий отменил эти распоряжения, а начальство на острове Уайт вновь принял полковник Гаммонд. Однако главнокомандующий, не обратив внимания на их жалобы и приказы, потребовал уплаты причитавшегося армии жалованья и объявил, что если необходимые для расчета по долгам суммы не будут отправлены немедленно, то ему придется двинуть войска вперед и подойти с ними к Лондону.

Тогда же армия послала Палате новую декларацию, ставшую продолжением недавней Ремонстрации. Палата отказалась ее рассматривать, а некоторые бесстрашные члены предложили, если армия посмеет хотя бы на шаг приблизиться к Лондону, объявить, что она совершила измену, и привлечь к суду по обвинению в государственной измене ее старших офицеров. После этого главнокомандующий выступил прямо на Лондон и расположился в Уайтхолле, другие же офицеры вместе со своими частями заняли Дарем-хаус, Мьюз, Ковент-Гарден, Вестминстер и Сент-Джеймс; для удовлетворения нынешних своих нужд и ради предотвращения могущих возникнуть неудобств они велели Сити без всякого отлагательства предоставить им сорок тысяч фунтов, каковые будут немедленно употреблены для погашения задолженности Парламента перед армией. Несмотря на все эти чудовищные деяния армии, Палата общин сохраняла прежнее мужество и твердую решимость отстоять свое соглашение с королем, признав его ответ удовлетворительным – полагая своим правом и прямым долгом, даже если ответ Его Величества и не вполне удовлетворителен, принять его и приступить к водворению мира в церкви и в государстве, ибо, отклонив его как неудовлетворительный, она бы вновь ввергла королевство в войну и смуту.

Те, кто упорно настаивали на таком решении (и, вообще говоря, желали слыть сторонниками Его Величества), сочли себя ныне вправе, дабы расположить в свою пользу прочих, прибегнуть к хитрости и обрушиться на короля и на все его правление с такой яростью, какую могли бы себе позволить лишь злейшие его враги – только бы доказать, что сделанные им уступки дают средства для исправления всех упомянутых зол и что бессилие и безвластие, на которые они обрекают короля, суть твердые основания для их будущих надежд на мир и благоденствие в королевстве, ведь если королю завтра вздумается разжечь новую смуту, то он обнаружит, что его уже никто не поддерживает, поскольку сегодня он пожертвовал всеми своими друзьями, предав их во власть смертельных врагов. Прения продолжались большую часть ночи; наконец, почти в пять часов утра эти люди предложили решить, следует ли ставить на голосование соответствующий вопрос – и взяли верх 140 голосами против 104. Главный вопрос «Дает ли ответ короля на предложения обеих Палат достаточные основания для продолжения переговоров об умиротворении королевства?» был таким образом решен с полной ясностью, и голосование по нему не проводилось. Во избежание неприятных неожиданностей Палата назначила комитет для переговоров с главнокомандующим, дабы установить доброе согласие между армией и Парламентом. Между тем наступило утро вторника, и Палата объявила перерыв в своих заседаниях до следующего утра, то есть до среды.

Назначенные для переговоров с главнокомандующим члены комитета явились к нему в Уайтхолл, чтобы уже на следующее утро представить отчет Палате. Им, однако, пришлось дожидаться целых три часа, прежде чем их допустили к Ферфаксу, после чего главнокомандующий угрюмо и надменно объявил, что для доброго согласия с армией Парламенту следует одобрить ее Ремонстрацию. На другое утро у входов в Палату и у главных ее дверей были выставлены караулы из мушкетеров. Командовавшие ими офицеры имели на руках поименный список тех коммонеров, коих велено было не допускать в Палату; всех их (общим число до ста человек) останавливали, когда они появлялись у дверей, и одного за другим отсылали в Суд по опеке, где затем продержали несколько часов под стражей. Несмотря на все принятые армией меры, в Палату (по недосмотру солдат или же потому, что офицеры намеревались исключить лишь самых известных и упорных) удалось проникнуть столь многим особам из числа их единомышленников, что когда был поставлен тот же самый вопрос, прения возобновились и продолжались очень долго. Некоторые члены, наблюдавшие сцены насилия у дверей Палаты и видевшие, как их товарищам не позволяют войти в зал, громко жаловались на грубое нарушение привилегий Парламента и требовали защиты своих прав – но тщетно, ибо Палата оставила их протесты без внимания. Наконец после долгих дебатов большинство присутствовавших в Палате членов вынесло отрицательную резолюцию по уже решенному ранее вопросу, постановив, что ответ короля на предложения Парламента не является удовлетворительным.

Джентльменов, несколько часов просидевших взаперти в Суде по опеке, затем провели с триумфом через Вестминстер-холл (исключая тех немногих, кто, воспользовавшись сочувствием или нерадивостью охраны, сумел скрыться) и под крепкой стражей доставили в помещение под Казначейством, обыкновенно именуемое «преисподней», где они смогли за собственный счет купить себе еды и питья. В этой «преисподней» их продержали в одной комнате до полуночи, после чего, из-за сильного холода и ввиду преклонного возраста многих членов, их развезли по нескольким постоялым дворам. Там они жили на положении арестантов, проведя в подобном заточении еще два или три дня. За это время они обнародовали печатную декларацию против действий Палаты общин, объявив себя жертвами грубого насилия и принуждения. Впрочем, теперь, когда оставшиеся в Палате члены уже приняли е решения, какие сочли нужным, другим позволялось делать все, что им было угодно.

Никто так и не взял на себя ответственность за этот акт насилия, коим стало исключение из Парламента множества его членов. Палата не принимала постановлений на сей счет, Ферфакс ничего об этом не знал, сами же солдаты, когда их спрашивали, на каком основании они так действуют, отвечали, что они просто выполняют приказ. Однако впоследствии было издано формальное и недвусмысленное распоряжение, в котором Палата, ни словом не обмолвившись об исключении ее членов, объявляла, что ни один из коммонеров, отсутствовавших в день принятия упомянутой выше отрицательной резолюции, не сможет заседать в Палате до тех пор, пока не признает названную резолюцию как согласную с его собственным мнением; те же, кто ее подпишут, вновь получат право участвовать в заседаниях. Многие из исключенных членов, удерживаемые совестью или негодованием, не являлись в Палату в продолжение многих лет, вплоть до перемены власти в стране; другие же, кто раньше, а кто позже, снова заняли свои прежние места, не желая оставаться в праздности в такое время, когда вокруг было столько дел.

Затем общины восстановили в силе прежнюю свою резолюцию о не-обращении, а все постановления о переговорах с королем отменили и признали недействительными. А чтобы в будущем никто им подобным образом не противился, общины подвергли заключению в разных тюрьмах самых энергичных сторонников пресвитерианской партии в Палате – генерал-майора Брауна (хотя он был тогда лондонским шерифом), сэра Джона Клотворти, сэра Уильяма Уоллера, генерал-майора Масси и генерал-комиссара Копли. Все они, каждый на своем месте, преступными своими действиями способствовали некогда успехам Парламента в борьбе с королем несравненно сильнее, чем любой другой человек в королевстве, занимавший столь же высокое положение – и гораздо больше, чем это мог бы сделать теперь, используя свое влияние, кто-либо из офицеров нынешней армии. Одному из них, Масси, удалось бежать из заключения и перебраться в Голландию. Там, с обычной для этой секты скромностью, он явился к принцу и, изображая из себя человека, пострадавшего за его отца-короля, вел себя столь самоуверенно, словно лично участвовал в обороне Колчестера.

Протест, обнародованный и напечатанный исключенными членами, в коем они описывали учиненное над ними насилие и провозглашали незаконными все акты, принятые с тех пор Палатой, вызвал много шума в королевстве; тех же, кто остался в Палате общин и продолжал в ней заседать, он взбесил не меньше, чем офицеров армии. По этой причине, желая подорвать к нему доверие, Палата выступила с собственной декларацией, объявив протест исключенных членов лживым, скандальным, мятежным и имеющим своей целью разрушение видимых основ правления в королевстве. Общинам удалось добиться того, что их удивительную декларацию поддержала немногочисленная Палата пэров, после чего обе Палаты совместно постановили, что упомянутый протест подлежит запрещению и конфискации и что ни единый человек в стране не смеет его продавать, покупать или читать.

Глава XXX
(1648―1649)

Преодолев описанными выше средствами всякое сопротивление и несогласие, Парламент более прямым и непосредственным образом обратился к обсуждению вопроса о том, что ему теперь следует предпринять, а не только о том, чего ему предпринимать не следует, и, в придачу к уже принятым резолюциям чисто отрицательного свойства, начал принимать решения положительные. Парламенту указывали, что ему давно пора учредить для нации какую-то определенную форму правления. Восстановление народной свободы стоило немалых денег и большой крови, каковые жертвы окажутся напрасными, если надежно не обеспечить англичанам спокойное пользование свободой, ведь те или иные попытки нарушить и расстроить общественный мир, наподобие имевших место совсем недавно, будут предприниматься постоянно, если не прибегнуть ныне к примерным наказаниям, способным устрашить всех без исключения людей, какое бы положение они ни занимали, и навсегда отбить у них охоту к подобного рода преступным замыслам.

Парламент решил ублажить армию, приняв к рассмотрению подготовленный ею ранее, в качестве образца для новой системы правления, документ, именовавшийся «Народным соглашением» – за составление и распространение коего один из агитаторов был год тому назад расстрелян по приказу Кромвеля, когда последний ясно убедился, до какой степени этот проект возмутил Парламент.

В «Соглашении» объявлялось – как самая популярная мера, более всего способная обрадовать и народ, и армию, – что настоящий Парламент должен разойтись в последний день апреля следующего года; что вместо него надлежит создать представительное собрание нации, состоящее из трехсот избираемых народом лиц; причем ни один из тех, кто выступал на стороне короля, а также тех, кто откажется одобрить или подписать это соглашение, в продолжение семи лет не может быть избран в упомянутое собрание или иметь право голоса при выборах его членов. До этого времени и прежде роспуска настоящего Парламента необходимо подвергнуть примерному наказанию главных делинквентов, которые недавно нарушили мир и покой в королевстве и обрекли его на столь великое кровопролитие и столь крупные расходы.

С величайшей дерзостью и бешеной злобой было заявлено, что начать следует с того, кто стал причиной всех постигших королевство бедствий и несчастий и, уже лишенный всякой власти и полномочий, более не способен управлять страной. Опыт последних двух лет свидетельствует, что нация может быть благополучно управляема и без его участия; к тому же общины уже провозгласили – и Палата пэров их поддержала – что именно на короле лежит вина за всю пролитую до сих пор кровь. Посему они считают необходимым, чтобы этот муж крови был предан суду и понес должную кару^за свою тиранию и свои смертоубийства; и полагают, что именно такой меры ждет от них народ – в надежде, что находящемуся ныне в их руках главному злодею уже не удастся избегнуть заслуженного наказания.

Какими бы непривычными и даже чудовищными ни казались подобные слова и речи англичанам, авторы этого предложения обнаружили, что большинство платы по-прежнему их поддерживает. А потому они учредили комитет, дабы подготовить против короля обвинение в государственной измене, с перечислением всех преступлений и дурных деяний его царствования. По составлении такового они намеревались решить, каким образом было бы всего лучше и удобнее предать его суду.

Этот образ действий явился для Англии столь неслыханным, что никому и в голову не приходило, как можно было бы теперь оказать ему сопротивление с малейшими надеждами на успех. Но мучительная тревога, владевшая принцем, не позволяла ему оставаться праздным, и он предпринял попытку спасти отца. Принц слишком хорошо знал, насколько Генеральные штаты Голландии далеки от того, чтобы желать славы и процветания английской короне в той мере, в какой она этого с их стороны заслуживала; ему было известно, с каким неизменным усердием они поддерживали и поощряли мятеж. Он понимал, что его собственное пребывание в Голландии неугодно и до крайности неприятно Штатам и что они всячески ищут способ поскорее от него избавиться. Принц, однако, полагал, что нынешнее отношение Штатов к Англии покажется всем без исключения христианам столь отвратительным, что ни единый облеченный властью орган не решится открыто его одобрить. А потому Его Высочество сообщил Штатам о своем желании получить у них аудиенцию и лично явиться туда, где проводят они свои заседания. Так и произошло, причем депутаты в полном составе встретили его на лестнице и торжественно проводили в зал заседаний.

Принца сопровождали четверо или пятеро советников. Сказав депутатам несколько слов в качестве приветствия, он предложил им познакомиться с документом, который должен был огласить королевский резидент. В нем кратко описывалось тяжелое положение его отца-короля, а также угрозы и опасности, коим подвергали его враги, чей образ действий должен вызывать омерзение у всех христиан и непременно навлечет на протестантскую религию позор и поношение, прежде в христианском мире неслыханные. А потому принц настоятельно просил Штаты вмешаться и употребить, как они сами найдут нужным, свой авторитет и свое влияние на обе Палаты в Вестминстере, дабы те, оставив злобное и беззаконное гонение, вошли в переговоры с его августейшим родителем и заключили с ним мир, за соблюдение условий коего Его Высочество готов взять на себе ответственность.

Генеральные штаты заверили Его Высочество, что они глубоко опечалены нынешним положением короля и были бы рады, если бы какое-нибудь посредничество с их стороны смогло ему помочь, а потому намерены всерьез рассмотреть вопрос о том, каким образом могли бы они ныне послужить его интересам. В тот же день Штаты решили направить в Англию чрезвычайного посла; но прежде он должен был явиться к принцу за инструкциями насчет того, к кому из друзей короля ему следует обратиться и с кем держать совет, ведь эти люди, находясь в Англии, могли бы яснее осведомить посла о том, с кем ему всего лучше иметь дело. Послом же Генеральные штаты назначили Пау, пенсионария Голландии. Он немедленно явился к принцу с предложением услуг и в пространных выражениях изъяснил, как бы ему хотелось, чтобы его поездка в Англию принесла благие плоды.

Состоявший при особе принца совет всегда видел в Пау человека, который благоволил английским мятежникам и, насколько это было в его силах, старался удержать Генеральные штаты от каких-либо любезностей по адресу английского короля, а потому советникам принца было чрезвычайно досадно, что в столь роковой момент Генеральные штаты назначили послом именно его. Однако принц Оранский заверил принца Уэльского, что он пустил в ход все свое влияние, чтобы добиться такого выбора; что Пау – умнейшая голова в этом собрании; и что ни сам Пау, ни кто-либо из депутатов, в свое время поощрявших английский мятеж еще сильнее, чем пенсионарий, никогда не хотели, чтобы он имел подобный успех. А потому принц Оранский выразил желание, чтобы к Пау отнеслись без малейшей подозрительности; чтобы принц Уэльский совершенно ему доверился; и чтобы советники принца, коим будет поручено дать ему необходимые инструкции, говорили с Пау обо всех этих предметах с полной откровенностью. Но даже ангельской мудрости оказалось бы недостаточно, чтобы дать разумный совет в подобном деле, ибо склонить Генеральные штаты к тому, чтобы они прибегли к каким-либо угрозам по адресу Парламента (и таким образом, как казалось Штатам, ввязались в спор между ним и королем) было невозможно. По этой причине советники принца могли только выразить желание, чтобы посол поговорил с теми из друзей короля, которые находились тогда в Лондоне и сохраняли безусловную верность Его Величеству, и получил от них совет насчет того, какие средства позволили бы ему в наибольшей степени надеяться на успех в попытках убедить отдельных лиц, а через них и весь Парламент. В общем, не прошло и недели с момента назначения Пау на должность посла, как он уже отправился в Англию.

В это самое время английская королева – которую известие о замыслах Парламента поразило до глубины души и привело в крайнее смятение и замешательство – отправила французскому агенту в Лондоне письмо, убедительно попросив вручить его Парламенту. В этом послании она горько жаловалась на несчастное положение супруга, просила выдать ей паспорт, чтобы она могла его навестить, и изъявляла готовность использовать все свое влияние на мужа, чтобы склонить его к удовлетворению требований Палат. Если же Палатам, писала королева, будет не угодно дозволить ей исполнить обязанности перед государством, то пусть ей хотя бы разрешат исполнить свой долг перед мужем и быть рядом с ним в самый страшный час. Все эти просьбы не возымели ни малейших последствий и лишь послужили выражению искреннего усердия тех, кто с ними общался. Послу Пау на удалось исходатайствовать разрешение на встречу с королем (которого он добивался, рассчитывая получить от Его Величества указания касательно своих дальнейших действий); принял же его Парламент лишь после того, как трагедия уже совершилась. Письмо королевы было вручено Палатам, но рассмотреть его и дать ответ они так и не соизволили.

Когда члены комитета подготовили обвинительный акт – названный ими «Обвинение Карла Стюарта, короля Англии, в государственной измене», он состоял из нескольких статей, содержавших все клеветнические измышления, включенные ранее общинами в Декларацию о не-обращении к королю, а также ряд новых поношений – его огласили в Палате. Одобренный общинами, он был направлен на утверждение в Палату пэров. Названная Палата, к этому времени сильно уменьшившаяся в числе, после возвращения Кромвеля из Шотландии имела немного дел и, не зная, чем себя занять, часто объявляла перерыв в своих заседаниях на несколько дней. Всем казалось, что эти особы, уже успевшие совершить столько безумств, не станут возражать Палате общин и идти на разрыв с ней в момент ее полного торжества, но вновь санкционируют ее решение. Однако, вопреки всем ожиданиям, обвинительный акт, когда его внесли в Палату пэров, встретил в ней чрезвычайно враждебный прием, и ни один из ее членов не согласился его одобрить. Это обстоятельство – если вспомнить, кто были эти люди и что уже успело натворить большинство из них – может показаться в высшей степени удивительным.

Отклонив, и не без некоторой горячности, обвинительный акт, пэры объявили недельный перерыв в своих заседаниях, рассчитывая, что таким образом они сумеют по крайней мере приостановить стремительное движение к своей цели и что за это время удастся изыскать какое-то средство к примирению Палат. Но их надежды совершенно не оправдались, ибо Палата общин, чрезвычайно обрадованная этой отсрочкой, заключила, что пэры сами развязали ей руки, и что столь удобной возможности для дальнейших действий, какая возникла у нее сейчас, она никогда бы не добилась собственной хитростью. А потому общины продолжали вести себя так, как сами считали нужным, а в тот день, когда закончился перерыв, объявленный лордами, последние обнаружили, что все двери в Верхней палате закрыты и заперты на замок, и поняли, что их туда уже не пустят. Ни один из них больше не заседал в Палате пэров – пока Кромвель своей волей не учредил собственную Палату пэров, в которой некоторые из них весьма охотно заняли свои места.

Когда же обвинительный акт, на основании коего они решили возбудить дело против короля, был составлен и утвержден, общины начали думать, как им следует теперь устроить и вести судебный процесс, чтобы он имел хотя бы видимость законности. Ни в общем, ни в статутном праве не обнаруживалось ничего такого, что могло бы послужить для них руководством или оправданием; равным образом прецедент низложения Ричарда Второго (единственный прецедент подобного рода) невозможно было использовать в их целях – ибо, какими бы ужасными ни были предшествовавшие этому акту события, Ричард отрекся от королевской власти перед лордами в Парламенте, так что низложение Ричарда совершилось по его собственному почину и с его согласия, а следовательно, не имело решительно ничего общего с настоящим случаем.

А потому, чтобы как-то оправдать и узаконить свои меры, Палата должна была создать новый судебный орган. И она действительно создала сей новый орган, прежде в Англии неслыханный. Общины учредили и назначили судебную палату, которая должна была именоваться «Верховным судебным трибуналом» и состоять из такого-то числа судей, получивших полномочие вести процесс короля, дабы установить, совершил ли он те проступки, в коих его обвиняют, и рассматривать имеющие быть представленными свидетельские показания. Число этих судей определили в 84 человека.

После стольких жестоких и нечестивых деяний общинам было невозможно найти в своей среде достаточное число лиц, на которых они могли бы положиться в этом последнем акте трагедии. По этой причине Палата исходила из следующих соображений: если судьями в предстоящем процессе она назначит лишь собственных членов, то народу подобное решение покажется слишком предвзятым и пристрастным, ведь общины с самого начала вели войну, пусть и оборонительную, против короля, а потому не вправе теперь выступать в роли единственных судей его проступков. С другой стороны, не назначив судьями никого из собственных членов, Палата даст повод думать, что прямую причастность к этому делу она считает опасной для себя, почему и пытается переложить его на других – что отобьет у них всякую охоту в нем участвовать. В итоге Палата решила сделать судьями самых разных людей – из числа как своих членов, так и тех добродетельных и благочестивых особ, которых она сочтет достойными исполнять эту должность. Всякий же, постановили Палаты, кто, по своем назначении, не пожелает быть судьей на этом процессе (ибо среди коммонеров обнаружилось немало таких, кто, побуждаемый совестью или страхом, решительно отказывался в нем участвовать) должен будет назвать имя того, кто его заменит – что, как он отлично понимал, явилось бы с его стороны столь же незаконным актом, а потому лишь немногие из взявших отвод посмели назначить вместо себя кого-то другого.

Судьями были назначены все старшие офицеры армии, и они приняли эту должность. Кроме них членами трибунала стали те из лондонских олдерменов и граждан, кто яростнее других выступал против мира, а также немногие сельские джентльмены, которые, уже успев отличиться особым рвением к делу Парламента, склонны были видеть в этом назначении знак доверия со стороны последнего, а потому изъявили готовность его принять. Когда же число назначенных членов сочли вполне достаточным для стоявшей перед ними задачи, им потребовалось избрать себе спикера, который, именуясь лорд-председателем Верховного трибунала, должен был вести его заседания, направлять весь ход процесса, задавать необходимые вопросы свидетелям и отвечать на то, что найдет нужным сказать подсудимый.