Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 78 страниц)

Глава III
(1642)

Известие о важной победе под Вустером застало короля в Честере, куда Его Величество почел за нужное отправиться тотчас по своем прибытии в Шрузбери – с тем, чтобы прочно утвердиться в означенном городе (бывшем ключом к Ирландии) и поддержать лорда Стренджа (который несколько дней спустя, ввиду кончины своего отца, получил титул графа Дерби) в его борьбе с тамошними сторонниками Парламента. В Честере некто Крейн, гонец от принца Руперта, представил ему донесение о вустерском деле, вручил взятые в бою знамена и сообщил, что граф Эссекс уже в Вустере. Это заставило короля вернуться в Шрузбери раньше, чем он предполагал, почему граф Дерби и не успел укрепить свое положение в этих краях так, как это позволило бы ему сделать чуть более продолжительное пребывание в Честере Его Величества.

В ночь после своей победы принц Руперт, обнаружив, что главные силы армии мятежников находятся не далее, как в пяти-шести милях от Вустера, и понимая, что защищать против них город он не смог бы, даже если бы с ним была вся королевская пехота, перешел на правый берег Северна, после чего, никем не тревожимый, отступил на свои квартиры близ Шрузбери, приведя с собой всех взятых им пленных, исключая лишь полковника Сендиса, которого оставили в Вустере, где он и скончался от ран. Граф же Эссекс был настолько обескуражен недавним поражением, что целых два дня не трогался с места, и только уверившись, что не встретит сопротивления, вступил со своей армией в Вустер, где весьма сурово обошелся с тамошними сторонниками короля – самых видных из них арестовал и отослал в Лондон.

Когда король прибыл в Шрузбери, туда стеклось великое множество джентри из Шропшира и соседних графств, в большинстве своем людей благонадежных, изъявлявших пылкую готовность исполнить свой долг перед Его Величеством. Некоторые из них вызвались набирать для короля пехоту и кавалерию и делали это на собственный счет. Сам город имел чрезвычайно выгодное местоположение: он был хорошо укреплен, а река Северн и близость Северного Уэльса давали отличную возможность для доставки всякого рода съестных припасов, так что и двор, и армия устроились там с большим удобством. И только с неизлечимой болезнью безденежья ни тот, ни другая справиться не могли. Впрочем, пока войска стояли на месте, симптомы ее нельзя было назвать слишком заметными, а тем более мучительными. Солдаты вели себя хорошо, и окрестные жители не чувствовали склонности и не имели причин жаловаться на своих новых гостей; остаток же привезенного из университетов серебра, вместе с небольшими денежными пожертвованиями королю от многих частных лиц, пока еще позволяли покрывать самые необходимые расходы. Нетрудно, однако, было догадаться, что как только армия выступит из Шрузбери – а король твердо решил с этим не мешкать – потребность в деньгах сильно увеличится; к тому же артиллерийский парк (на нужды которого, словно в бездонную пропасть, уходит обыкновенно уйма средств) перевозить было совершенно нечем, и лишь раздобыв крупную сумму денег, можно было надеяться, что артиллерия двинется в поход вместе со всей армией. В Честере, правда, находились повозки и упряжные лошади, предназначавшиеся для кампании в Ирландии, куда их должен был переправить лорд-наместник этого королевства, и теперь Его Величество приказал доставить их к себе в Шрузбери. Но это, весьма своевременное, приращение королевского обоза потребовало новых сумм на его обслуживание и таким образом лишь увеличило нужду в деньгах.

Наконец удалось изыскать два средства, позволившие в полной мере удовлетворить нужды армии. Некая особа католического исповедания подала королю мысль, что, вступив в негласные переговоры с католиками (коих в Шропшире и в соседних графствах было довольно много), он сможет получить от них значительные суммы; дело это, однако, следует вести в глубокой тайне, так чтобы оно ни в коем случае не вышло наружу, ведь Парламент выказывает к католикам крайнюю враждебность, королю же при подобных обстоятельствах также следовало действовать с величайшей осмотрительностью, дабы избежать скандального разоблачения тесных связей с папистами, в чем его беспрестанно обвиняют враги. После долгих совещаний о том, каким путем всего лучше осуществить подобный замысел, королю дали знать, что если он назначит своим представителем человека, пользующегося его полным доверием, то католики также вполне доверятся королевскому уполномоченному и изберут из своей среды одного или двух людей для переговоров с ним, и таким образом делу будет дан ход. Тогда король призвал к себе такого человека, сообщил ему все вышеизложенное и поручил провести совещание с той особой, которую он завтра к нему пришлет. На следующее утро к королевскому представителю для переговоров по означенному предмету явился человек весьма высокого звания, пользовавшийся совершенным доверием католиков, и показал ему список всех богатых дворян своего исповедания, которые жили в графствах Шропшир и Стаффордшир и все до единого являлись открытыми рекузантами. Он разъяснил, что уполномочен принимать решения лишь от имени указанных лиц (их оказалось не так уж мало, и люди это были довольно состоятельные), но добавил, что если они придут к договоренности, то с ней познакомят католиков всей Англии, и те, по его мнению, ее одобрят. Однако на новый денежный заем, заявил он, католики никогда не согласятся, ибо в первую Шотландскую войну они уже помогли королю подобным образом, за что впоследствии жестоко поплатились. В конце концов было решено, что король отправит каждому из них письмо с просьбой внести за два или три года вперед штраф, который, сообразно стоимости своих имуществ, они были обязаны платить ему ежегодно как рекузанты по условиям прежних композиций – что должно было составить весьма значительную сумму. Такие письма были написаны, и в течение последующих десяти-двенадцати дней Его Величество получил от четырех до пяти тысяч фунтов, которые оказались для него в тогдашних обстоятельствах совсем не лишними.

Возвратясь в Шрузбери, король обнаружил, что приготовления к походу идут именно так, как он и рассчитывал. И тут ему представилась еще одна возможность пополнить свою казну (о чем уже заходила речь ранее). В нескольких милях от Шрузбери жил тогда сэр Ричард Ньюпорт, джентльмен из почтенного рода, превосходивший своим богатством всех прочих джентльменов графства. Он слыл человеком на редкость благоразумным, пользовался в тех краях огромным авторитетом, а его преданность королю, равно как и приверженность существующим порядкам в церкви и государстве, сомнений не вызывали. Старший сын его, Фрэнсис Ньюпорт, – молодой человек блестящих дарований, подававший великие надежды, – был членом Палаты общин, где вел себя самым достойным образом. И вот однажды он дал понять кому-то из своих друзей, что его отец, если его сделают бароном, пожалуй, согласился бы подарить Его Величеству крупную сумму. Об этом сообщили королю, но он не пожелал принять подобное предложение: Его Величество много раз высказывался против торговли титулами, сетуя на большие затруднения, которые до сих пор испытывает корона по причине злоупотреблений такого рода, имевших место еще тогда, когда фаворитом был герцог Бекингем. Он даже заявил, что немногие вещи вызывают у него столь же решительное неприятие, как подобный способ добывать деньги. Но когда король вернулся из Честера и обнаружил, что благодаря численному росту своей армии и превосходному порядку во всем он сможет вскоре двинуться в поход, а отличное состояние войск позволит ему искать встречи с неприятелем, отнюдь не уклоняясь от битвы (если только крайний недостаток в деньгах не сделает неосуществимым само выступление из Шрузбери), то ум и иные достоинства Ньюпорта, равно как и обоснованные надежды на будущие заслуги его потомства – у сэра Ричарда было два сына, оба уже тогда много обещавшие, – побудили Его Величество вновь обратиться к сделанному ранее предложению. Дело было улажено в несколько дней. Сэр Ричард Ньюпорт стал бароном Ньюпортом и подарил Его Величеству 6000 фунтов, после чего все военные приготовления прошли весьма успешно.

По прибытии в Шрузбери король тотчас же отправил письма и верных людей в Уэльс, Чешир и Ланкашир, дабы ускорить проводившийся там набор солдат, ибо ему стало известно, что агенты противной стороны весьма энергично действуют в Чешире и Ланкашире, отчего многие из джентри в этих людных графствах приняли сторону Парламента, а защитники правого дела совсем пали духом. Сам же король, оставив двор и армию в Шрузбери, а с собой взяв лишь отряд гвардии, лично направился в Честер в надежде, что его присутствие произведет там такое же действие, какое имело оно во всех других местах, – рассеет страхи и опасения честных людей, остальных же заставит убраться прочь. Так и случилось: город Честер встретил короля живейшими знаками верноподданнических чувств, главные пособники Парламента поспешили скрыться, знать и джентри, как, впрочем, и простой народ, стекались к нему толпами; первые – в превосходном боевом снаряжении, последние – шумно изъявляя преданность и любовь. Однако в Нантвиче, графство Чешир, и в Манчестере, графство Ланкашир, обнаружилось нечто похожее на бунт и сопротивление – там возводились укрепления, звучали мятежные речи, и именно туда бежали крамольники из Честера. К Нантвичу послан был лорд Грандисон с полком кавалерии и небольшим отрядом драгун; он искусно воспользовался смятением горожан, захваченных врасплох и не успевших решить, что им теперь делать, и нагнал на них такого страху, что те, дав один-единственный беспорядочный залп, быстро побросали оружие. Грандисон вошел в город, принял у раскаявшихся жителей присягу в их будущем повиновении королю и, приказав снести укрепления, а все оружие и боевые припасы отослать в Шрузбери, возвратился к Его Величеству. Что же до Манчестера, то лорд Стрендж пообещал быстро привести этот город к покорности собственными силами, не отвлекая на север войска Его Величества (исполнив это с меньшим успехом, чем Грандисон, ибо действовал он не столь решительно), а затем отправить к королю в Шрузбери отряд пехоты. А потому Его Величество, оставив за спиной край вполне благонадежный и заявлявший о своей верности, прошел через северные области Уэльса (где народ встречал его с искренней любовью и готовился с оружием в руках защищать его дело) и неделю спустя возвратился в Шрузбери. В каждом графстве, через которое проезжал король, он обыкновенно приказывал шерифу созвать всех джентльменов и самых влиятельных жителей тех мест и (помимо чрезвычайно любезных, дружеских и сердечных бесед, каковые имел он с наиболее видными джентльменами по отдельности) обращался к ним публично с речами (впоследствии печатавшимися). Король говорил им, что «преследовавшие его до сих пор несчастья и дерзкие оскорбления обернулись теперь великим благом, ибо привели его в столь чудесный край, к столь преданным людям; и он надеется, что ни им, ни ему не придется пожалеть о нынешней встрече. Со своей стороны, он сделает все, чтобы этого не случилось; на их же верность он твердо рассчитывал еще до того, как сюда прибыл. Соседство с солдатами, где бы те ни стояли, бывает обыкновенно не слишком приятным для обывателей, его же армия способна внушить на сей счет еще больше опасений, ведь – поскольку сам он безжалостно ограблен и лишен всего, по праву ему принадлежащего, а враги его всячески запугивают и устрашают народ, дабы тот не посмел чем-либо поддержать своего государя, – теперь, как можно подумать, он вынужден будет жить лишь на те средства, какие доставят ему помощь и содействие подданных. Он, однако, настоятельно просит их не поддаваться страху и молит Бога, чтобы от дерзостей и бесчинств выставленной против него армии (хотя она в изобилии обеспечена всем необходимым) бедные его подданные пострадали не больше, чем от его солдат.

К несчастью, он не вполне уверен, что сумеет предотвратить любые беспорядки, но приложит для того величайшие усилия и обещает сделать все, чтобы ни единый человек не претерпел ущерба по его вине. Он уже вызвал к себе служащих монетного двора, а сверх того, желая, сколь возможно, облегчить тяготы своего народа, намерен переплавить все свое серебро, продать или заложить все коронные земли. Тем не менее он призывает их сделать для него и для самих себя – ради защиты своей религии и законов страны (на которых основывается их право владеть всем, что у них есть) – то, что другие делают во вред религии и законам. Они не должны допустить, продолжал король, чтобы столь доброе дело потерпело неудачу из-за их нежелания обеспечить его тем, что в противном случае отнимут у них силой люди, преследующие их государя с таким ожесточением; и коль скоро злонамеренные особы не жалеют наличных денег и столового серебра, равно как и величайших усилий, чтобы погубить государство, то им следует выказать не меньшую щедрость ради его спасения. Пусть каждый из них твердо знает, что если Господу будет угодно даровать ему победу, то он, король, не забудет ни единого из тех, кто пришел ему на помощь. И какой бы яростью ни были охвачены человеческие сердца ныне, они еще будут с радостью и гордостью вспоминать о том, как, приняв на себя известные расходы и труды, они с честью исполнили свой долг – поддержали короля и спасли королевство».

Его Величество всегда со вниманием выслушивал любые просьбы и обращения, которые, по своему касательству к общественным или частным интересам, могли иметь значение для этих людей, и давал на них ясные ответы. Столь милостивым и любезным, подлинно царственным обхождением он с поистине невероятным успехом покорял сердца подданных, так что армия его ежедневно пополнялась добровольцами (ни единый не был взят на службу насильно), серебро же и деньги народ жертвовал в таких количествах, что жалованье солдатам теперь платили сполна и без задержек. В Шрузбери король устроил монетный двор (скорее для славы, чем для пользы, ведь по недостатку работников и инструментов там не чеканили и тысячи фунтов в неделю) и, велев отправить туда всю свою драгоценную посуду, внушил другим людям мысль, что их столового серебра уж тем более не стоит жалеть.

Вскоре после своего прибытия в Вустер граф Эссекс послал в Шрузбери одного джентльмена (Флитвуда – того самого, который впоследствии добился огромного влияния в армии, а в ту пору – простого кавалериста в личной гвардии графа Эссекса) – без трубача или каких-либо иных формальностей и церемоний – а лишь с письмом к графу Дорсету, в коем сообщалось, что Парламент поручил ему представить Его Величеству петицию, ныне находящуюся в его, графа Эссекса, руках; а потому он просит его светлость узнать волю Его Величества и выяснить, когда королю благоугодно будет принять означенную петицию от тех особ, которых он с ней отправит. Когда в королевском совете обсудили, как следует отвечать на это письмо, граф Дорсет, по приказу Его Величества, письменно уведомил Эссекса, что король всегда изъявлял готовность и по-прежнему готов принять от обеих Палат своего Парламента любую петицию, и буде его светлость, имея таковую представить, отправит ее с людьми, не входящими в число лиц, поименно обвиненных в государственной измене и изъятых из обещанной Его Величеством амнистии, то король охотно примет этого человека и даст на петицию ответ, согласный с честью и справедливостью. Возбудила ли неудовольствие Парламента оговорка касательно посланников (ведь впоследствии утверждали, что вручить петицию было поручено лорду Мандевиллу и м-ру Гемпдену, которые, по мнению Палат, сумели бы внушить нужные мысли находившимся при Его Величестве особам, а так как упомянутые оговорка и изъятие разрушили надежду на такое общение, то посылать кого-то другого Парламент не пожелал) или по каким-то другим причинам, но ни об этой петиции, ни об иных обращениях такого рода король не слыхал до тех пор, пока из вновь напечатанных постановлений и деклараций Парламента ему не стало известно, что он повинен в еще одном нарушении привилегий Палат, а именно в нежелании принимать их петицию, ее подают не так, как он сам предписал – между тем, заявляли Палаты, лишь они и никто другой вправе решать, каким образом и через каких лиц им следует представлять собственные петиции, король же обязан их принимать в любом случае. В общем, упомянутая петиция, изложенная нами выше в тех самых выражениях, в которых приняли ее обе Палаты, так и не была вручена Его Величеству.

Никто не сочтет чрезмерными наши хвалы Господу, чудесным промыслом коего король, чье положение после поднятия им штандарта в Ноттингеме казалось безнадежным и вызывало у врагов насмешки, сумел в конце концов собрать людей, деньги и оружие. А уже через двадцать дней по прибытии в Шрузбери он решил, невзирая на близость неприятеля, идти прямо на Лондон. Его пехота к тому времени насчитывала около 6000 человек, кавалерия – 2000, артиллерия, которой начальствовал сэр Джон Хейдон, была в полном порядке. И хотя силы эти значительно уступали неприятельским в числе, однако прежде никто даже не надеялся собрать столько войск, и потому теперь все полагали их достаточными для сражения с мятежниками. К тому же иные были уверены (и, ввиду продолжавшихся сношений с офицерами из противного лагеря, как будто не без оснований), что едва лишь армии окажутся на близком расстоянии одна от другой, множество парламентских солдат перейдет под знамена короля. Надежды эти подкреплялись солдатами, которые каждый день перебегали к королю из вражеского войска и, в расчете на более радушный прием, наперебой рассказывали о готовности своих товарищей поступить так же.

Должно заметить, что благодаря стараниям и неустанным заботам офицеров – а может, добрым нравам и выдержке самих солдат – порядок и дисциплина в армии оставались столь безупречными, что, пока король стоял в Шрузбери, никаких сколько-нибудь серьезных беспорядков не произошло: народ питал к солдатам самые теплые чувства, а солдаты вели себя с народом справедливо и уважительно. Благодаря же добровольным займам и пожертвованиям джентльменов и состоятельных жителей тех краев, а в особенности – щедрой помощи находившейся с королем знати, армии платили столь исправно, что никаких бунтов или проявлений недовольства не было, как не существовало для того ни малейших причин, ибо солдаты получали жалованье регулярно, если же и случались задержки, то не более чем двухнедельные.

Труднее всего было обеспечить армию оружием, нехватка коего оставалась воистину ужасной. Надежды короля на большую партию оружия из Голландии были жестоко обмануты: его корабли под начальством графа Уорвика встретили одно или два шедших оттуда судна, с которых в Йоркшире выгрузили на берег, помимо некоторого количества пороха, всего 800 мушкетов, 500 пар пистолетов и 200 палашей. Других запасов на военных складах Его Величества не было, так что в Ноттингеме и во всех прочих городах, через которые он следовал, королю приходилось брать оружие у местной милиции. Делалось это с величайшей мягкостью и осмотрительностью – скорее с добровольного согласия самих ополченцев, нежели по принуждению, и всякий раз при полном одобрении их начальников (хотя все понимали, что оружие это, оставшись в руках ополчения графств, будет непременно обращено против самого короля или, в лучшем случае, окажется для него навсегда потерянным). А потому в Йоркшире и Шропшире, где местные джентльмены изъявили (хотя и из самых благих побуждений) весьма неразумное желание, чтобы оружие было оставлено у их земляков, король себе ничего не взял. Однако знать и видные джентльмены всюду посылали Его Величеству столько оружия из собственных (впрочем, весьма скудных) запасов, что это, вместе с другими средствами, позволило обеспечить пехоту мушкетами, пиками и зарядными картузами (исключая трехсот-четырехсот человек, шедших на войну с одними лишь дубинами); хотя во всей армии ни один пикинер не имел доспехов и лишь немногие мушкетеры имели палаши. Кавалерийские же офицеры были вполне довольны, если им удавалось раздобыть старые кирасы, каски, а также пистолеты для себя и хотя бы нескольких из подчиненных, и палаши для всех остальных. Сами же они (а по их примеру и некоторые солдаты) помимо пистолетов и палашей старались обзавестись короткой секирой.

Пехота была разделена на три бригады; первой командовал сэр Николас Байрон, второй – полковник Гарри Уэнтворт, третьей – полковник Ричард Филдинг, всей же пехотой командовал генерал-майор сэр Джейкоб Астли, подчинявшийся непосредственно главнокомандующему. Ибо хотя генерал Рутвен, прибывший к королю за несколько дней до оставления Его Величеством Шрузбери, был произведен в фельдмаршалы, находился он исключительно при кавалерии, помогая принцу Руперту. Сэра Артура Астона (пользовавшегося тогда репутацией превосходного военачальника) в чине генерал-полковника назначили командовать драгунами, которых, хотя они и составляли два или три полка, насчитывалось тогда в общей сложности около восьмисот, самое большее – тысяча человек. Большая часть людей знатных и именитых (кроме состоявших непосредственно при особе Его Величества) вступила в эскадрон королевской гвардии под командованием лорда Бернарда Стюарта, образовав столь блестящий отряд, что, по самой скромной оценке, доходы и имущества одного этого эскадрона по крайней мере не уступали совокупному состоянию тех, кто, под именем лордов и общин королевства подавая тогда голоса в обеих Палатах Парламента, развязал и продолжал эту войну. Из слуг гвардейцев был сформирован еще один полный эскадрон под начальством сэра Уильяма Киллигрю, всегда действовавший рядом с господами.

С этими силами Его Величество выступил 12 октября из Шрузбери к Бриджнорту и, надо сказать, никогда еще войска королей не шли в поход до такой степени налегке: несколько повозок и ни единой палатки во всем обозе. Во всей армии короля был только один офицер-папист, сэр Артур Астон (если он и вправду являлся таковым), и совсем немного рядовых этого исповедания. Однако Парламент в каждой своей декларации (и еще громче – верное ему духовенство в своих проповедях) уверяли народ, что королевская армия состоит из одних лишь папистов – между тем как сами Палаты готовы были принимать в свое войско всех католиков без разбора (и очень многие люди этой веры шли туда служить как солдатами, так и офицерами – то ли всерьез полагая, что парламентская армия сражается за свободу совести для приверженцев всех исповеданий, как заявляли некоторые из их вождей; то ли с намерением разделить свои силы, чтобы затем получать нужные сведения из обоих лагерей и в каждом из них добиться известного влияния). Здесь будет нелишним упомянуть одну любопытную подробность. Когда комитет, назначенный Парламентом для набора войск в графстве Саффолк, известил Палату общин о том, что кое-кто из тамошних папистов изъявляет готовность ссудить его деньгами, и попросил сообщить, следует ли на это соглашаться, из Лондона ответили, что если предложенная сумма достаточно велика – из чего можно было бы заключить, что движет католиками искренняя симпатия к делу Парламента, а отнюдь не хитрый расчет заручиться покровительством последнего и таким образом избежать ответственности за свои проступки – то деньги взять нужно.

Когда король уже был готов к выступлению, возникли разногласия относительно того, какую дорогу ему лучше всего выбрать. Многие держались мнения, что Его Величеству следует идти на Вустер, где все еще стоял граф Эссекс; они полагали, что тамошние жители верны королю, а значит, его армия не будет испытывать недостатка в провианте и возрастет в числе. Эти люди также доказывали, что сражение необходимо дать как можно скорее, ибо чем позже оно состоится, тем сильнее окажется граф, каждый день получающий подкрепления из Лондона. Более разумным, однако, сочли поход прямо на Лондон, ведь в том, что граф Эссекс попытается преградить дорогу королевской армии, сомнений быть не могло. Большие надежды король возлагал на свою кавалерию, коей командовал его племянник принц Руперт и которая прямо-таки рвалась в бой, воодушевленная вустерской победой; но если бы король двинулся на Вустер, то оказался бы в краю, изобиловавшем изгородями, где от его конницы было бы меньше пользы; тогда как другой путь вел через открытую равнинную местность, гораздо более удобную для сражения. Итак, около середины октября король выступил из Шрузбери; первую ночь похода он провел в Бриджнорте, куда собралась на смотр вся его армия, имевшая весьма бодрый вид. Затем, через Уоллихемптон и Бромиджгем [Бирмингем], он прибыл в Киллингворт [Кенилворт], собственное великолепное поместье, в котором отдыхал один день. Там же лорд-главный судья Хит открыл заседания особой комиссии, судившей графа Эссекса и других участвовавших в мятеже особ за государственную измену (для чего Хита и назначили на эту должность; впрочем, прежний лорд-главный судья Брамстон, человек обширной учености и безупречной честности, был смещен не по причине королевской немилости, но лишь потому, что обязан был явиться в Парламент, где находилось на рассмотрении его собственное дело).

В продолжение нескольких дней об армии графа Эссекса не поступало никаких достоверных сведений; одни утверждали, что она по-прежнему стоит в Вустере, другие же – что она выступила оттуда и теперь движется прямо на Лондон. Но тут из Лондона донесли, что многие из именитых особ, принявших высокие командные посты в армии Парламента, пошли ему служить с твердым намерением при первой же возможности перейти на сторону короля; и теперь Его Величество просили направить манифест самой парламентской армии, с обещанием амнистии для каждого, кто вернется к исполнению своего верноподданнического долга. Соответствующая прокламация была составлена, все подробности согласованы – посланный королем герольд должен был обнародовать ее перед армией графа, едва лишь та построится для битвы. Однако ни этот, ни многие другие задуманные и подготовленные планы в назначенное время так и не были осуществлены (либо о них попросту забыли), поскольку обстоятельства уже не допускали подобных формальностей и церемоний.

Когда вся армия собралась вместе, мгновенно обнаружились злосчастные несогласия и соперничество между высшими начальниками, вскоре превратившиеся в настоящую вражду между пехотой и кавалерией. Главнокомандующим всей армией был назначен граф Линдси, и никто не сомневался, что задача эта ему по плечу. Но когда принц Руперт прибыл к королю (а было это после поднятия королевского штандарта в Ноттингеме) и получил должность командующего кавалерией – как все понимали, специально для него и придуманную – в его патент внесли особый пункт о том, что приказы он может получать лишь от самого короля и ни от кого больше. Это не только изъяло кавалерию из всякого подчинения главнокомандующему, но и повлекло за собой дурные последствия иного рода. Однажды ночью, когда король, будучи уже в постели, получил известие о передвижениях неприятеля и велел лорду Фолкленду, своему государственному секретарю, передать надлежащие распоряжения принцу Руперту, принц жестоко оскорбился и стал сердито выговаривать лорду Фолкленду за то, что он смеет отдавать ему какие-то приказы. Едва ли, однако, он мог бы излить свой гнев на человека, который был бы менее склонен предаваться гневу сам или обращать внимание на гнев других людей. Лорд Фолкленд спокойно ответил, что извещать о воле короля есть его прямая обязанность, каковую он должен всегда безукоризненно выполнять; и что принц, пренебрегая этой волей, выказывает неуважение к королю (который оказал весьма скверную услугу принцу и отнюдь не помог собственному делу, когда не пожелал с самого начала обуздать племянника, грубостью своего нрава вызывавшего всеобщую неприязнь). Напротив, он был к принцу настолько снисходителен, что следовал его советам во всем, касавшемся до армии, и когда по рассмотрении плана похода и перспектив возможного сражения решено было дать неприятелю бой, король полностью согласился с суждениями принца Руперта и совершенно не принял в расчет мнение главнокомандующего, который предпочитал боевой порядок, усвоенный им в армии принцев Морица и Генриха Оранских, где он когда-то командовал полком – кстати говоря, в одно время с графом Эссексом. Из-за своей неловкости и по недостатку светского воспитания принц не умел завязать дружеских отношений с лордами, те, со своей стороны, также не чувствовали охоты обращаться к нему; между тем некоторые кавалерийские офицеры радовались подобной отчужденности и всячески ее поддерживали, полагая, что это лишь увеличит их собственный авторитет в глазах принца; и не желали, чтобы кто-то еще, кроме их командира, имел какое-либо влияние на короля. В общем, едва началась война, как в армии возникли раздоры и интриги – в чем люди мудрые усмотрели дурное предзнаменование, а проистекавшие отсюда неудобства уже в скором времени доставили королю множество затруднений и хлопот.

Через два дня после того, как король выступил из Шрузбери, граф Эссекс вышел ему наперехват из Вустера с армией гораздо более многочисленной, чем королевская; причем и пехота, и кавалерия его были отлично вооружены, солдаты превосходно обучены, а всякого рода войсковое снаряжение (взятое с королевских складов) вполне соответствовало потребностям армии, выставленной на средства целого королевства. Графа Бедфорда поставили начальстовать над кавалерией, хотя в действительности ею командовал сэр Уильям Бал фур. Из знатных особ при графе Эссексе находились лорды Кимболтон, Сент-Джон, Уортон и Робартс, а также лорды Рочфорд и Филдинг (чьи отцы, граф Дувр и граф Денби, служили волонтерами в конной гвардии короля), а с ними множество родовитых джентльменов. Однако обоз его оказался столь громоздким, что граф принужден был двигаться медленными переходами, так что обе армии – хотя вначале их разделяло каких-нибудь двадцать миль и шли они в одном направлении – за десять дней похода так ничем друг друга и не побеспокоили. Впоследствии выяснилось, что ни одна из них попросту не имела ни малейшего понятия о местонахождении другой.

Совершая быстрые марши и редко где останавливаясь более чем на сутки, король в субботу 22 октября прибыл в Эджкот, деревню в Нортгемптоншире, находившуюся в четырех милях от Бенбери, занятого гарнизоном мятежников. Там он немедля созвал военный совет, а поскольку о близости графа Эссекса не знали, совет решил, что весь следующий день король и армия будут отдыхать на новых квартирах, и только сэр Николас Байрон выступит со своей бригадой и попытается взять Бенбери. На том совет был распущен, и все возвратились к своим частям, располагавшимся на большом удалении одна от другой, ведь приближения неприятеля никто не ждал. Однако в ту же ночь, около 12 часов, принц Руперт донес королю, что в семи-восьми милях от него замечены главные силы неприятельской армии, что ставка ее находится в Кайнтоне, на границе Уорвикшира, и что уже на следующий день Его Величество, если сочтет нужным, сможет дать противнику сражение. Обрадованный этим известием, король немедленно отменил атаку Бенбери и приказал, чтобы вся его армия сосредоточилась на вершине Эджхилла, довольно высокого холма в двух милях от Кайнтона (где располагался штаб графа), с которого ясно просматривалась вся долина.