Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 78 страниц)

Впрочем, оставив Ланкашир в ведении его светлости (чья верность, что бы мы ни думали о его мужестве и талантах, была, вне всякого сомнения, безупречной), король послал в Шрузбери лорда Кейпла в качестве генерал-лейтенанта Шропшира, Чешира и Северного Уэльса. Человек весьма богатый и уважаемый, лорд Кейпл быстро объединил эти края в деятельную ассоциацию, собрал отряд пехоты и кавалерии и доставил сэру Уильяму Бреретону в Нантвиче столько хлопот, что честерский гарнизон мог перевести дух, занять новые пункты и позаботиться о своей безопасности, хотя неприятель по-прежнему не упускал возможности для нападений и как только мог тревожил его своими набегами.

Разница в настроениях простого народа в противоборствующих лагерях была воистину огромной: приверженцы Парламента пользовались всяким удобным случаем, чтобы послужить его делу, и, выказывая невероятную бдительность и энергию, препятствовали и противодействовали всему, что способно было помочь делу короля; тогда как люди, желавшие успеха Его Величеству, полагали, что их долг тем самым уже исполнен и что они достаточно потрудились для короля, коль скоро не совершили ничего ему во вред.

Хотя благодаря прибытию лорда Кейпла названные графства Шропшир и Чешир с помощью Северного Уэльса удержали этот край в почти совершенном повиновении, так что проявления непокорности (вроде присылки оттуда подкреплений графу Эссексу против Его Величества или лорду Ферфаксу – против графа Ньюкасла) еще не имели для короля пагубных последствий, однако графства, лежавшие на пути из Оксфорда в Йорк, находились по существу в полной власти неприятеля. Гарнизон Нортгемптона подчинил Парламенту все одноименное графство (исключая Бенбери, куда жители окрестных приходов должны были платить небольшую контрибуцию в пользу Его Величества). В Уорвикшире король вообще не имел опоры; замок Уорвик, город Ковентри и даже собственный его замок Кенилворт были заняты и укреплены его врагами. В Лестершире господствовал сын графа Стамфорда лорд Грей, поставивший гарнизон в Лестере. В Дербишире, где сторонников короля не было заметно, заправлял сэр Джон Джелл, укрепивший Дерби. Вдобавок все перечисленные графства (а также Стаффордшир) объединились в ассоциацию против короля; возглавлял же ее лорд Брук, назначенный графом Эссексом главнокомандующим войсками названного союза, – человек, глубоко враждебный государственной церкви и к которому его партия питала полное доверие. Со стороны короля и его командиров эта ассоциация не встречала никакого противодействия, если не считать усилий полковника Гастингса, младшего сына графа Гентингдона; тот с самого начала показал себя пылким приверженцем короля и одним из первых сформировал отличный эскадрон, во главе которого храбро сражался при Эджхилле.

Когда же король устроил свою главную квартиру в Оксфорде, полковник Гастингс, имея под своим началом только собственный эскадрон да несколько свободных офицеров, которых он без труда собрал, прибыл в Лестершир (в качестве генерал-полковника этого графства) и обосновался в Ашби-де-ла-Зуш, поместье своего отца графа Гентингдона, в ту пору еще здравствовавшего. Он немедленно укрепил усадьбу и уже вскоре, благодаря своему влиянию в тех краях, сумел набрать крупный отряд пехоты и кавалерии, выдержавший немало стычек с лордом Греем; причем успехам партии короля весьма способствовала жестокая распря между фамилиями Гентингдонов и Стамфордов, которая сама по себе давно расколола графство на два лагеря. И вот теперь в борьбу, касавшуюся интересов всей страны, сыновья внесли ярость и пыл личной вражды. Впрочем, королю с его поборником в Лестершире повезло больше, ибо лорд Грей был молодой человек весьма заурядных способностей, между тем как полковник Гастингс (хотя и младший из братьев) умножил силы королевской партии благодаря собственной превосходной репутации, симпатиям народа и влиянию своего семейства. А потому он не только успешно отражал атаки парламентских войск в Лестершире, но и тревожил сэра Джона Джелла в Дербишире и даже занял своими гарнизонами несколько пунктов в Стаффордшире.

Примерно тогда же несколько джентльменов из этого последнего графства, скорее благонамеренных, чем благоразумных, не успев как следует подготовиться к своему предприятию, захватили для короля Клоуз в Личфилде – так называлось место близ собора, само по себе труднодоступное, а вдобавок обнесенное рвом и высокой крепкой стеной, что в начале Гражданской войны считалось солидной фортификацией. Дабы воспрепятствовать усилению королевской партии в пределах подчиненной ему ассоциации графств, лорд Брук двинулся в поход с крупным отрядом пехоты, конницы и артиллерии (частью взятым из армии графа Эссекса) и, не встретив сопротивления, вступил в Личфилд: город не имел укреплений и всякий мог преспокойно в него войти. Запершихся в Клоузе было совсем немного, к тому же провиантом они запаслись не так основательно, как должны были, а главное – как могли бы это сделать, и лорд Брук ничуть не сомневался, что Клоуз скоро окажется в его руках, тем более что сэр Джон Джелл подоспел к нему с немалой подмогой из Дерби. Он был настолько далек от того, чтобы ожидать какой-либо серьезной угрозы со стороны осажденных, что устроился в доме на расстоянии мушкетного выстрела от Клоуза. В день, назначенный им для штурма, лорд Брук сидел в своей комнате у открытого окна, когда мушкетная пуля, выпущенная со стен Клоуза каким-то солдатом, попала ему в глаз, и, не успев вымолвить и слова, он скончался на месте.

Смерть его возбудила немало толков и разговоров; отмечали, что пришлась она на 2 марта, день св. Чада – епископа, подвизавшегося на нашем острове вскоре после принятия христианства, имя которого и носил с давних пор собор в Личфилде. Рассказывали также, что в то самое утро в своей молитве (а он имел обыкновение молиться публично) лорд Брук выразил следующее желание: «Если дело, которому я служу, неправое, то пусть моя жизнь оборвется немедленно». Люди, хорошо с ним знакомые, считали его человеком добродушным и справедливым, полагая, что дело здесь было скорее в обманутом и испорченном уме, а не в развращенном и злобном нраве. Следовал ли лорд Брук голосу совести или подчинялся зову страстей, он, несомненно, был одним из тех, кого оказалось бы чрезвычайно трудно примирить с установленной формой правления в церкви и в государстве, а потому в его смерти увидели некое предзнаменование мира; парламентская же партия, едва ли относившаяся к какому-либо другому человеку со столь же полным доверием, горько ее оплакивала. Впрочем, защитникам Клоуза гибель лорда Брука, вопреки ожиданиям, не слишком помогла, ибо неприятельские силы, коими теперь командовал сэр Джон Джелл, продолжали действовать столь решительно, а осажденные – столь вяло и неискусно, что, не испытав тех тягот и бедствий, которые, по общему мнению, он мог бы выдержать (и которые вскоре после этого он и в самом деле выдержал, осаждаемый уже королем), Клоуз был сдан без всяких условий, если не считать пункта о сохранении жизни, так что многие особы (слишком знатные, чтобы называть их здесь поименно) оказались в плену у неприятеля.

Успех этот поднял дух парламентской партии, сторонники же короля в тех краях пришли в великое уныние. Впрочем, несколько джентльменов собрались в Стаффорде и, тогда еще рассчитывая в случае опасности найти надежное укрытие в Личфилде, слишком громко заявили о своей верности королю; теперь же они не могли надеяться, что после подобной декларации им позволят спокойно жить в своих поместьях, и потому решили защищать названный город, против которого торжествующий Джелл уже вел свои опьяненные недавней победой войска. Однако граф Нортгемптон (который намеревался выручить Личфилд и сделал бы это, если бы только осажденным хватило выдержки его дождаться) с сильной партией кавалерии и драгун (из его же гарнизона в Бенбери) вовремя подоспел к ним на помощь, вошел в город и в ту же ночь атаковал неприятельские квартиры, перебив и захватив в плен свыше сотни кавалеристов. Тогда сэр Джон Джелл отступил поближе к сэру Уильяму Бреретону, который вышел из Нантвича дабы соединиться с ним, взять Стаффорд, а затем общими силами очистить от врага и другие графства. Соединившись и имея теперь почти 3000 человек пехоты и конницы при изрядном числе пушек, сэр Джон и сэр Уильям повернули обратно к Стаффорду, в расчете, что граф Нортгемптон встретит их в чистом поле, вне городских стен. Так и случилось, ибо, едва узнав о приближении к городу мятежников и полагая, что это могут быть только люди Джелла, силы коего он верно себе представлял, а мужество явно недооценивал, граф тотчас же двинул против них свой отряд.

И вот (дело было в воскресенье, примерно в середине марта), выйдя пополудни из Стаффорда со своим войском, состоявшим из кавалерии, драгун и совсем немногих пехотинцев – общим числом менее тысячи человек – граф обнаружил, что неприятель, весьма умело построенный в боевой порядок, ожидает его в двух милях от города, на равнине, именовавшейся Гоптонской пустошью. Хотя противник более чем вдвое превосходил его числом, однако пустошь казалась весьма удобным полем для битвы, ширина ее от одной ограды до другой превышала дальность мушкетного выстрела, а конницы у графа было по крайней мере столько же, сколько у врага, и потому он решил атаковать. Так он и сделал, атака же оказалась столь успешной, что часть парламентской кавалерии была наголову разбита. Вновь собрав и построив своих людей, граф обрушился на другой кавалерийский отряд, стоявший позади пехоты, и столь совершенно разгромил его и рассеял, что у противника на поле битвы не оставалось теперь, пожалуй, ни единого кавалериста; сверх того, удалось захватить восемь пушек.

Во время этой второй атаки, когда граф Нортгемптон, рубя врагов, оказался совсем рядом с парламентскими пехотинцами или даже посреди них, под ним была убита лошадь. Собственная же его кавалерия, по злосчастному своему обыкновению, безрассудно увлеклась яростным преследованием, оставив его одного в окружении неприятелей; так что о том, как после этого держался он сам и как вели себя его враги, мы можем судить лишь по свидетельству самих мятежников. Они признают, что граф, уже спешившись, собственноручно сразил пехотного полковника, первым на него бросившегося; когда же мушкетным прикладом с него был сбит шлем, ему предложили сдаться, обещая сохранить жизнь, от чего граф (как они сами рассказывали) с гневом отказался, объявив, что гнушается принимать пощаду от таких каналий и бунтовщиков. Затем он получил глубокую рану в лицо, а удар алебардой в затылок стал для него смертельным.

Все это время, после того как парламентская кавалерия была рассеяна, неприятельская пехота стояла крепко, хотя атаки полка принца Уэльского, коим командовал сэр Томас Байрон, храбрый и весьма искусный военачальник, причинили ей немалый урон. Но тут быстро стемнело, и кавалеристы короля, обнаружив, что равнина, которую поначалу они сочли удобной для битвы, сплошь изрыта угольными ямами и подвалами, опасными для лошадей, решили отложить продолжение дела до рассвета и всю ночь провели в поле. Когда же наступило утро, неприятеля перед собой они уже не увидели, ибо, как только бой утих и стало темно, противник поспешил оставить поле сражения незамеченным, в надежде, что разбитая кавалерия соединится с ним в более отдаленном безопасном месте. Победители, однако, были до крайности измотаны битвой, изнурены ночным бдением и совершенно обескуражены гибелью вождя; офицеров же, способных принять на себя команду и отдать приказы о дальнейших действиях, среди них не нашлось (лорд Комптон, старший сын графа, был ранен пулей в ногу, сэр Томас Байрон – в бедро; получили ранения и многие другие офицеры), а потому, собрав трофеи и похоронив павших товарищей, они отступили в Стаффорд, чтобы восстановить свои силы.

В этом коротком, но жарком бою парламентское войско потеряло свыше двухсот человек убитыми и пленными и еще больше – ранеными, ведь когда кавалерия врубилась в ряды их пехоты, последняя несла урон главным образом ранеными. Были также захвачены восемь неприятельских орудий и большая часть боевых припасов. В отряде графа полегло всего лишь двадцать пять человек (два капитана, несколько младших офицеров, остальные – рядовые солдаты); раненых, однако, оказалось не меньше, чем у врага, и среди них ряд старших командиров. В общем, те, кто имел все доказательства победы, но лишился своего предводителя, полагали себя проигравшими, тогда как противная сторона, которая бежала под покровом ночи, зато ухитрилась унести его мертвое тело, едва ли считала их побежденными.

< Когда-то, в счастливые мирные времена, граф Нортгемптон вел беззаботную жизнь богатого и знатного человека, но с началом смуты, как бы пробудившись от сна, он со всей страстью принял сторону короля и оказал ему множество услуг. Граф изгнал из Уорвикшира лорда Брука, захватил и доставил королю пушки из Бенбери, на собственные средства набрал эскадрон кавалерии и полк пехоты, привел в армию Его Величества всех своих сыновей (трое из которых дрались при Гемптонхите), а сам нес тяготы войны и рисковал жизнью наравне с последним солдатом. Смерть такого человека была невосполнимой утратой. >

Как только стало известно, что неприятель больше не отступает, молодой граф Нортгемптон послал к сэру Джону Джеллу трубача с просьбой выдать тело родителя, дабы он мог наконец устроить отцу достойные похороны, приличествующие его сану. Джелл и Бреретон в совместном своем письме потребовали в обмен на труп все боеприпасы, всех пленных и все пушки, потерянные ими в бою. Столь непомерные притязания противоречили всем военным обычаям, и граф вновь отправил к ним гонца, велев передать, что, буде им неугодно возвратить труп, то пусть они дозволят его врачу набальзамировать тело и таким образом сохранить его от тления – дабы покойному можно было воздать законные почести впоследствии, когда они соблаговолят наконец склониться на его, графа, просьбы, что, как он убежден, они непременно сделают в более спокойном расположении духа. Их ответ на это – «тела не вышлем и бальзамировать его не позволим» – был столь же безрассудно-дерзким, как и предыдущий: Джелл и Бреретон, очевидно, рассчитывали, что сыновние чувства возьмут верх и молодой граф согласится на их неслыханное предложение.

А теперь покинем на время эти края и отправимся в Уэльс, о котором до сих пор мы рассказывали слишком мало, и чья преданность уже в начале войны сильно помогла королю, еще до Эджхиллской битвы доставив ему три-четыре отличных полка пехоты, куда пошли служить многие из местных джентри.

Ранее уже упоминалось о том, что маркиз Гертфорд вывел с собой из Уэльса и привел на Рождество в Оксфорд около двух тысяч человек, положившись в деле защиты Уэльса единственно лишь на мужество и верность тамошних джентльменов и прочих его жителей. А поскольку Северный Уэльс по своему положению являлся надежной опорой для Честера и Шрузбери – каковые города, пока неприятель господствовал в поле, именно оттуда преимущественно и получали подкрепления людьми и припасами – то в дальнейшем король всегда поручал управление им тем же особам, которые командовали в названных графствах. Южную же часть Уэльса, гораздо более обширную и богатую, чем северная, он вверил лорду Герберту (старшему сыну маркиза Вустера), назначив его генерал-лейтенантом и поручив ему также начальство в Монмутшире.

< Многие возражали против этого решения, ведь лорд Герберт совершенно не имел воинского опыта и был католиком, что давало лишний повод врагам короля клеветнически рассуждать о его особом благоволении к папистам (хотя последних в армии Его Величества было немного, а высшие командные должности в ней занимали твердые протестанты). Но, с другой стороны, угроза полной потери Южного Уэльса была слишком очевидна (Парламент, имея гарнизоны в Глостере и Бристоле и господствуя над всем течением реки Северн, уже отрезал эти земли от короля, а теперь как будто намеревался отправить туда графа Пемброка, обладавшего в тех краях немалым влиянием), между тем лорд Герберт изъявлял полную готовность принять на себя начальство и обещал – исключительно за свой счет – набрать большую армию, чтобы не только защитить от Парламента Южный Уэльс, но и завладеть Глостером, а впоследствии соединиться с главными силами Его Величества.

Сам лорд Герберт был искренне предан королю, веру свою считал личным делом, никогда не пытался обращать в папизм других и пользовался уважением многих валлийских джентльменов, чуждых католичеству. Надеялись, что любезный нрав лорда Герберта и его верная служба королю помогут покончить с прежним предубеждением, которое вызывала, впрочем, не его личность, но скорее религия, исповедуемая в доме Вустеров. Наконец, лорд Герберт был, несомненно, самым могущественным человеком в тех краях, жители коих едва ли приняли бы чужака и стали бы ему подчиняться.

Именно эти причины и предположения обусловили выбор, сделанный тогда королем. > Лорд Герберт, скорее, чем многие ожидали, а иные – полагали возможным, снарядил крупный отряд – свыше полутора тысяч человек пехоты и до пятисот кавалеристов, притом весьма неплохо вооруженных, чем оказал еще одну важную услугу королю.

Командовать конницей он поручил своему брату лорду Джону Сомерсету, также не имевшему боевого опыта; начальство же над пехотой передал полковнику Лоули, офицеру смелому и энергичному; его же лорд Герберт назначил своим генерал-майором. Около середины февраля он двинулся к Глостеру, но уже самое начало похода не обещало ничего доброго. Путь лорда Герберта лежал через деревеньку Колфорд в Динском лесу, однако там собралась буйная толпа крестьян (ни единого офицера из дворян среди них не было) и, забаррикадировавшись, отказалась его впустить. Открыв пальбу из окон, чернь убила полковника Лоули и еще двух офицеров (ни один рядовой солдат не был даже ранен), и таким образом войско осталось без опытных командиров. Но лорд Герберт (сам редко бывавший в своих войсках) назначил вскоре нового начальника, полковника Бретта, и тот, пройдя без серьезных стычек с неприятелем Динский лес, расположился со всем своим отрядом в Вайн-ярде, дворце епископа Глостерского, менее чем в полумиле от города. Таким образом, он полностью блокировал город с этой стороны (попасть в Глостер и выйти из него можно было только по длинному мосту через Северн), рассчитывая, что с востока противника будет тревожить стоявший в Сайренсестере принц Мориц – что последний и делал весьма успешно.

Однако сэр Уильям Уоллер с подвижным двухтысячным отрядом кавалерии и драгун из армии графа Эссекса совершил (уже после захвата им Чичестера) быстрый марш через Уилтшир и, без большого труда и урона взяв Малмсбери (слабый королевский гарнизон в сто двадцать – сто сорок человек не успел ни укрепить город, ни собрать нужные припасы), вознамерился, как можно было подумать, действовать против Сайренсестера. Обнаружив, что там его ждут, сэр Уильям после стремительного ночного марша (искусным мастером коих он был всегда) неожиданно вышел к реке Северн, в шести милях к западу от Глостера, откуда он еще раньше распорядился пригнать побольше плоскодонных лодок. На этих лодках, средь бела дня – то ли по глупости, то ли вследствие измены, но в войсках лорда Герберта даже не потрудились выставить у реки охрану – он переправил весь свой отряд, воспрепятствовать чему, если бы противная сторона воспользовалась выгодами своей позиции, могла бы сотня людей. Тут необстрелянных валлийских солдат (их офицеры по большей части также никогда не нюхали пороху) охватила такая паника, что хотя их укрепления не под силу было взять кавалерии и драгунам, хотя подходы к ним, весьма узкие и неудобные, всюду были защищены пушками, хотя числом своим они почти не уступали, если не равнялись неприятелю, однако едва сэр Уильям Уоллер двинулся вперед, уэльсцы, не сделав ни единого выстрела и не успев понести ни малейшего урона, учтиво выслали людей для переговоров, а затем столь же любезно сдались сами и выдали свое оружие, удовлетворившись обещанием сохранить им жизнь – покорность, столь напоминавшая военную хитрость, что неприятель с трудом в нее поверил. Но в конце концов всех пленных – почти тысячу триста пехотинцев и три эскадрона кавалерии – препроводили в Глостер (сам лорд Герберт находился тогда в Оксфорде, а лорд Джон Сомерсет с тремя или четырьмя эскадронами – на безопасном расстоянии от остального войска).

Таким был конец этой армии, которая, словно гриб после дождя, так быстро выросла и так стремительно исчезла, что в Оксфорде потерю ее, кажется, и не заметили, ведь о ее силе – или, лучше сказать, численности – там не догадывались. Но если бы деньги, потраченные на набор, вооружение и содержание этой массы народа, которая ни в малейшей мере не помогла делу короля, были отправлены в королевскую казну в Оксфорд и употреблены с умом, то война, я убежден, закончилась бы уже следующим летом. Ибо я слышал от лорда Герберта, что эти и прочие приготовления, которые пошли прахом из-за описанной катастрофы, стоили более шестидесяти тысяч фунтов, изрядную часть коих (хотя маркиз Вустер щедро открыл свои сундуки) составляли, несомненно, пожертвования католиков; вдобавок весьма значительные суммы он получил из средств короля – доходов от опеки и иных источников.

Известие о столь потрясающей победе усмирило весь этот край, и сэр Уильям Уоллер, с той же быстротой и, как и прежде, сопутствуемый успехом, двинулся к Герифорду. Город этот, имевший крепкие стены и сильный гарнизон, был, однако, сдан ему на тех же условиях, что и прочие. Оттуда (когда его отказались впустить в Вустер, притом решительнее, чем сам сэр Уильям рассудил за благо этого требовать) он пришел к Тьюксбери, лишь недавно занятому войсками, и также застал его врасплох. Передвижения Уоллера были столь стремительными, что хотя принц Мориц с величайшим усердием пытался его настичь, он сумел навязать неприятелю лишь несколько мелких стычек. Совершив сей поход, Уоллер благополучно возвратился в Глостер, а оттуда – к армии графа Эссекса; единственным же следствием всех его триумфов явилось бесчестье, коим покрыли себя многие крепости, так малодушно перед ним капитулировавшие – в каковые крепости (поскольку ни одного гарнизона он там не оставил) немедля вернулись королевские войска. Таким образом, армия Его Величества занимала прежнюю территорию, ибо неприятельское вторжение лишь вызвало тревогу и замешательство, но ничуть ее не уменьшило; а лорд Герберт уже подумывал о новом наборе солдат для короля.

<  Прежде чем возвратиться в Оксфорд и завершить описание событий 1642 года, я хочу бросить взгляд на бедственное положение Ирландии. Короля часто обвиняли в поддержке тамошних мятежников, и многие приняли сторону Парламента только потому, что поверили этой клевете.

Впрочем, ирландские дела занимают меня здесь лишь по их связи с противостоянием короля и Палат в Англии.

Когда гулльский инцидент сделал очевидным разрыв между королем и Палатами, Его Величество в своей прокламации упрекнул Парламент в том, что он почти прекратил посылать английским войскам в Ирландии деньги и пополнение, а часть денежных средств и военных сил, предназначавшихся для подавления ирландского мятежа (кавалерийские полки сэра Фейсфула Фортескью и лорда Уортона, а также пехотный полк лорда Керри), использует для разжигания войны в Англии.

Пытаясь оправдаться, Палаты заявили, что суммы, взятые ими из средств, собранных для Ирландии, возмещаются или будут в свое время возмещены; а переправить в Ирландию полк лорда Уортона не разрешил сам король.

Его Величество ответил, что расходование ирландских денег на иные нужды, само по себе незаконное, по-видимому, ничем не возмещается; что же до лорда Уортона, то Парламент вознамерился вывести его из подчинения лорду-лейтенанту Ирландии.

Парламент, со своей стороны, обвинил короля в изъятии артиллерийских лошадей, провианта и сукон, предназначенных для ирландской экспедиции и находившихся в Честере или на пути к нему, а также в благоволении к поджигателям и участникам ирландского мятежа виконту Костлоу и лорду Таффу.

Король признал реквизицию 120 лошадей в Честере, объяснив ее крайней необходимостью^ также тем, что сам Парламент уже отправил лошадей и солдат, собранных для ирландской армии, в армию графа Эссекса; сукна же были взяты полуголыми солдатами Его Величества, ибо Парламент, отправляя их в Честер, не известил об этом короля; впрочем, Его Величество обещал впредь не препятствовать доставке в Ирландию любых припасов для английских войск.

Что касается лорда Диллона (виконта Костлоу) и лорда Таффа, прибывших в Англию четыре месяца тому назад, то они никогда не состояли в сговоре с мятежниками; однако последние, питая к ним доверие, решили передать через них покорную петицию Его Величеству. Когда же лорды, действуя с ведома и согласия лордов-судей и ирландского Совета, вступили на английскую землю, они были схвачены и взяты под стражу по приказу Парламента, который, выдавая их за «агентов ирландских бунтовщиков при короле», пытался таким образом бросить тень на Его Величество. В конце концов, им удалось бежать из Лондона в Йорк под защиту короля, который отказался выдать их Парламенту. Лорды же поступили на службу в его армию, где весьма храбро сражались.

При таких обстоятельствах – когда король не мог помочь Ирландии, а Парламент по сути и не желал, мечтая обвинить в ее потере короля – положение лорд-лейтенанта графа Лестера оказалось чрезвычайно трудным. Назначенный на эту должность по совету графа Страффорда (незадолго до смерти последнего) и поначалу пользовавшийся полным доверием Его Величества Лестер стал теперь внушать подозрения своими двусмысленными действиями. Вместо того, чтобы прибыть в Честер, а оттуда отправиться в Ирландию, граф возвратился в Лондон, где по требованию Палат и без согласия короля представил им полученные от Его Величества инструкции. Свой поступок он объяснил тем, что при отказе раскрыть содержание инструкций (не заключавших в себе ничего предосудительного) Парламент непременно воспользовался бы этим обстоятельством для новых измышлений на счет планов Его Величества.

Однако в Лондоне Лестер задержался гораздо дольше, чем требовалось, когда же он наконец покинул столицу и направился в Честер (не получив от Парламента ни новых солдат, ни припасов для Ирландии),то почему-то не потрудился посетить короля в Оксфорде.

Около конца ноября офицеры ирландской армии сэр Джеймс Монтгомери, сэр Хардресс Уоллер, полковник Артур Хилл и полковник Одли Мервин на обратном пути из Лондона, где они просили о помощи Парламент, прибыли в Оксфорд и вручили королю петицию, в которой умоляли короля изыскать скорейшее средство для спасения его верных подданных в Ирландии, коим в противном случае грозит неминуемая гибель от рук свирепых мятежников.

В самом деле, положение протестантов в Ирландии стало отчаянным, ведь с началом раздоров в Англии они не могли рассчитывать на значительную поддержку оттуда,тогда как мятежники, собравшие Ассамблею и образовавшие Совет в Килкенни, получали щедрую помощь оружием, амуницией, деньгами и офицерами от королей Испании и Франции, а папа отправил к ним своего нунция.

Король отлично знал, что податели петиции действуют с ведома заседающих в Вестминстере и надеются получить ответ, с помощью которого можно было бы усилить подозрения обманутого народа по поводу его ирландских планов. А потому он принял их весьма любезно, а в ответе своем заявил, что «с самого начала этого чудовищного мятежа он пытался оказать всевозможную помощь своим несчастным ирландским подданным; соглашался, даже в ущерб собственным интересам, на любые предложения на сей счет; указывал Парламенту на бедственное положение Ирландии, велел отправить туда из Шотландии партию оружия и боевых припасов. Далее Его Величество изъявил готовность лично отправиться в Ирландию и подвергнуть свою королевскую особу всем опасностям войны, лишь бы только защитить своих добрых подданных и покарать коварных бунтовщиков.

Однако, заметил король, вместо общих сетований, на которые он теперь может ответить лишь выражением сочувствия, петиционерам следовало бы предложить какие-то более определенные меры, согласившись на которые он мог бы облегчить судьбу своих несчастных подданных и защитить от поругания протестантскую религию».

Королю было известно, что единственной надеждой ирландских протестантов остается помощь из Англии, и прибытие лорд-лейтенанта без ожидаемых подкреплений может совершенно их обескуражить. Вдобавок с появлением в Ирландии графа Лестера полномочия командующего войсками Его Величества графа Ормонда оказались бы урезаны, он непременно покинул бы страну (побуждаемый к такому шагу еще и личной враждой с Лестером), и король таким образом лишился бы самого могущественного, даровитого и популярного из своих сторонников в Ирландии; человека, который с изумительным мужеством и не без успеха сдерживал яростный натиск мятежников.

По этим причинам король приказал Лестеру отложить отплытие в Ирландию и явиться к нему в Оксфорд, вследствие чего за графом (вскорости – маркизом) Ормондом на время отсутствия лорд-лейтенанта сохранялась прежняя военная власть. Его Величество произвел перемены и в гражданском управлении. Сэр Уильям Парсонс, человек весьма опытный и способный, но действовавший заодно с Парламентом в ущерб королю, был снят с должности лорд-юстициария; место его занял сэр Гарри Тичборн, обладавший столь безупречной репутацией, что даже Парламент, до крайности раздраженный этой мерой, не смог ничего возразить.

С началом войны в Англии Парламент отправил в Ирландию своих комиссаров, членов Палаты общин м-ра Рейнольдса и м-ра Гудвина, чтобы через них влиять на лордов-юстициариев и на Тайный совет и всячески вредить королю. Возмущенный этой дерзостью, король запретил представителям Парламента присутствовать на заседаниях Ирландского совета, после чего те немедленно отбыли в Лондон, а Палаты без всяких причин обвинили короля в нарушении парламентских привилегий.

Но вернемся из Ирландии в Англию.

По возвращении своих комиссаров из Оксфорда Парламент не торопился с ответом на мирные предложения короля, но продолжал деятельные военные приготовления (набирал солдат, изыскивал чрезвычайные источники доходов, учреждал ассоциации графств) и посылал сильные отряды на верные королю земли (кроме уже описанного выше похода сэра Уильяма Уоллера, упомянем неудачные попытки м-ра Гемпдена взять Брилль). А потому король отправил Палатам еще одно послание, в котором напомнил о своих предложениях касательно перемирия и выразил желание узнать, что они думают о его возможных условиях и сроках.