Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 78 страниц)

Тогда-то – а его сельский дом находился в десяти милях от Оксфорда – он и завел близкое знакомство с самыми тонкими и образованными мужами этого университета. Последние нашли в нем такую силу ума и основательность суждения, такое богатство мысли и воображения, умевших, однако, подчиняться строжайшим законам логики, такую обширную ученость – казалось, он был сведущ в любых предметах, и вместе такую поразительную скромность – как если бы он являлся совершенным невеждой, что они часто и подолгу гостили у него, словно в некоем коллегиуме на чистом деревенском воздухе. Дом его стал чем-то вроде университета в миниатюре, куда приходили они не столько ради отдыха, сколько ради серьезных занятий, чтобы тщательно исследовать и усовершенствовать те суждения, которые умственная лень и поспешная готовность к согласию сделали расхожими в обычных разговорах.

< По наущению матери-католички предпринимались многочисленные попытки отвратить его от англиканской церкви и примирить с церковью римской, и подобные усилия, как иным поначалу казалось, сулили успех, ведь Фолкленд пользовался всякой возможностью для общения с особами этого исповедания, как духовными,так и светскими, внимательно следил за религиозной полемикой и прочел все творения греческих и латинских отцов. К тому же питая глубокое отвращение к злобе и вражде, которые, как он видел, порождает различие в религиозных мнениях, Фолкленд в своих диспутах с католиками был чрезвычайно любезен и учтив. Но когда они, пустив в ход коварные уловки, обратили в свою веру и вывезли на континент двух его младших братьев, он прервал с ними всякое общение и написал два глубокомысленных и блестящих по слогу рассуждения против важнейших положений этой религии, к великому сожалению, до сих пор не опубликованных. >

Он был выше любых страстей и вожделений, свойственных душам грубым и низким, и стремился единственно лишь к знаниям и к тому, чтобы его считали другом всех, творящих добро, – отсюда его глубокое, даже чрезмерное презрение к тем хитростям и уловкам, которые приходится обыкновенно терпеть в делах человеческих. В последнем Коротком парламенте он представлял свой город в Палате общин, и тогдашние дебаты – а велись они со всевозможным достоинством, степенностью и рассудительностью – внушили ему такое благоговение к Парламентам, что он заключил, будто последние совершенно неспособны причинить англичанам какой-либо вред или даже неудобство, и что благоденствие нашего королевства немыслимо без регулярного их созыва. После злосчастного и опрометчивого роспуска упомянутого собрания у него, вероятно, возникло известное недоверие к правительству и предубеждение к слишком ревностным его приверженцам, к коим он и ранее не принадлежал. Тем же порядком он был избран и в настоящий Парламент, и в начале его заседаний гневно и решительно восставал против самых пагубных для государства злоупотреблений, ибо, неизменно ратуя за строгое исполнение существующих законов и установлений, не мог мириться с малейшим их нарушением или отступлением от них и полагал, что нет зла более вопиющего, чем дерзость министров, которые преступают явные и очевидные принципы во имя мнимой государственной пользы, или же судей, попирающих общеизвестные законы под предлогом целесообразности или необходимости < что и побудило его с такой суровостью выступить против лорда Страффорда и лорда Финча. >

Чрезвычайно высокое мнение о честности и прямодушии самых деятельных членов Парламента, и особенно м-ра Гемпдена, долго не позволяло ему заподозрить здесь какой-либо тайный умысел против мира в королевстве, и даже расходясь с этими людьми в своих выводах, он по-прежнему твердо верил в благородство их целей. Но когда он основательнее познакомился с истинным смыслом законов и ясно увидел их стремление подчинить законы воле одной или обеих Палат, то уже не было человека, который энергичнее бы противился подобным попыткам и доставлял противной партии больше затруднений силой своего ума и неотразимостью доводов. Постепенно на него стали смотреть как на сторонника двора, чему сам он, впрочем, так мало способствовал, что отклонял те авансы и даже те предложения, которые обязан был принять во внимание хотя бы из простой учтивости. Он столь ревниво заботился о том, чтобы никто и вообразить не мог, будто его влекут высокие звания и чины, что даже выказывал нарочитое нерасположение к двору и к придворным, делая все, чтобы единственным основанием для благосклонности короля или королевы могли стать только истинные его заслуги и ничто другое.

По названной причине, когда прошел слух, что король намерен сделать его советником (для чего поначалу не было никаких других оснований, кроме его соответствия этой должности), он сразу же решил отклонить эту честь, и лишь настойчивые советы и уговоры друзей заставили его в конце концов принять должность. А впоследствии, узнав, что король задумал назначить его своим государственным секретарем, он вновь твердо решил отказаться, объявив друзьям, что по характеру своему совершенно неспособен к такой службе, и что ему пришлось бы делать то, что лишило бы его душевного спокойствия, либо уклоняться от таких действий, которые необходимо совершать человеку, коему оказано столь высокое доверие – ибо самые честные и справедливые люди всякий день делают то, чего он себе никогда не позволит.

Два мотива побудили его принять Государственные печати, и если бы не их влияние, он бы с твердостью от этого уклонился. Первый – мысль о том, что непринятие им должности способно бросить тень на самого короля, ведь иные могли бы подумать, будто от такой великой чести и от столь высокого поста он отказывается потому, что вместе с исполнением своих обязанностей ему бы пришлось совершать и какие-то другие, неправомерные действия. Свое согласие он посчитал прямым долгом совести, ибо знал, что король предпочел его другим людям прежде всего потому, что видел в нем человека более честного, чем другие. Во-вторых, он не хотел, чтобы его отказ был истолкован как следствие малодушного опасения чем-либо не угодить Палате общин, ибо он столь же пылко стремился снискать себе славу поступками справедливыми и благородными, сколь глубоко презирал все низкие средства для ее достижения.

По этим причинам он подчинился воле короля и стал его государственным секретарем, со всевозможными знаками преданности и смирения изъявив свою признательность за столь высокую честь; и чувство великой ответственности действительно переполняло его сердце. С двумя вещами, однако, он так и не смог примириться, пока исполнял эту должность, иначе говоря – до самой своей смерти. Во-первых, с использованием шпионов, с любым поощрением и поддержкой их действий. Я говорю здесь не об отважных разведчиках, которые с риском для жизни пробираются к неприятельскому лагерю и добывают важные сведения о численности и расположении вражеских войск, но о тех, кто порочными средствами или ловким притворством втирается в доверие к людям и таким путем добывает тайные сведения, важные для государства. Во-вторых – с обычаем вскрывать письма под тем предлогом, что содержание их может заключать в себе нечто опасное. О первом он говорил, что подобные орудия, прежде чем их можно будет с успехом пустить в ход, должны истребить в себе всякую честность и душевное благородство, а значит, впоследствии им уже никогда и ни в чем нельзя будет верить, и что ни один частный успех не сможет оправдать тот громадный ущерб всему человеческому обществу и страшное развращение нравов, которые повлечет за собой потворство таким людям. Вскрытие же чужих писем он считал вопиющим нарушением естественного закона, преступить который не вправе ни один человек, какую бы высокую должность он ни занимал.

Храбрость его была самого чистого и пылкого свойства, и он был настолько чужд страха, что искал опасности сам. А потому при любой возможности принять участие в деле он присоединялся к тем эскадронам, которые, судя по рвению и задору их командиров, ожидал самый жаркий бой, и во всех подобных схватках он выказывал изумительную бодрость и чувство товарищества; рубить же бегущих неприятелей (чем в ту пору обыкновенно и кончалось дело) ему было не по нраву, и он никогда не рвался за ними в погоню, а напротив, пытался остановить ненужное кровопролитие. При Эджхилле, когда враг был разгромлен, Фолкленд, рискуя жизнью, встал между бросившими оружие неприятелями и разъяренными победителями, так что кому-то могло показаться, что он явился на поле брани единственно из любопытства, чтобы взглянуть в лицо опасности, а также из человеколюбия, желая предотвратить бессмысленное пролитие крови. <Между тем он чувствовал глубокое влечение к воинскому ремеслу и в свое время, еще не достигнув совершеннолетия, отправился в Голландию в надежде получить офицерскую должность, а вернулся в Англию лишь по причине отсутствия военных действий. >

Но с началом этой противоестественной войны свойственные его натуре живость и веселость омрачились, и душой его стали овладевать печаль и уныние, в прежние времена совершенно ему чуждые. Впрочем, будучи одним из тех, кто верил, что одна битва способна решить все споры, и что победа одной из сторон окажется столь решительной, что другая принуждена будет подчиниться любым условиям победителя (каковые предположение и заключение, твердо укрепившись в умах большинства людей, помешали им тогда воспользоваться многими действительными выгодами и преимуществами), он силился побороть в себе эти настроения. Но когда король вернулся из Брентфорда, а Палаты в своем неистовстве постановили не вступать ни в какие переговоры о мире, эта хандра, прежде лишь временами на него находившая, превратилась в постоянную угрюмость. Он, который был когда-то со всеми столь открытым и приветливым, что лицо его служило собеседникам верным зеркалом его души; он, который считал недовольный вид и мрачность физиономии чем-то вроде дурного тона и неучтивости, вдруг стал менее любезным, а затем – унылым, бледным, подверженным сильнейшим приступам меланхолии. В своем платье и костюмах (а в прежние времена он всегда выказывал в таких вещах больше тщания, щегольства и склонности к тратам, чем это обыкновенно свойственно людям столь высокого духа) он стал теперь не просто небрежен, но даже неряшлив; принимая же по должности просителей, а также обычные или чрезвычайные ходатайства и обращения, он бывал порой столь резок, раздражителен и суров, что иные люди, не знакомые с его истинным нравом и характером, считали его надменным и спесивым – качества, от которых ни единый из смертных не был так далек.

Когда же возникали надежды на заключение мира и предпринимались соответствующие попытки, он вновь оживлялся и с величайшей настойчивостью и усердием делал все, что, по его мнению, могло способствовать их успеху. Нередко, сидя в кругу друзей, после долгого молчания и тяжких вздохов, он начинал повторять печальным, срывающимся голосом: Мир! Мир!; а потом, не в силах сдержать своих чувств, говорил, что мучительное зрелище войны, мысль об уже постигших королевство бедствиях и о новых несчастьях, ожидающих Англию в будущем, лишают его сна и скоро разорвут его сердце. Иные даже полагали (или делали вид, что полагают), будто он столь пылко жаждет мира, что будет рад, если король купит его за какую угодно цену. Это была нелепая клевета, но она побуждала его участвовать в опасных предприятиях с большей готовностью, чем другие люди – дабы все могли убедиться, что его страстное желание мира проистекает отнюдь не из малодушия и не из боязни рисковать собственной жизнью.

В утро сражения при Ньюбери, бодрый и веселый, как всегда перед битвой, он занял место в первой шеренге полка, который атаковал неприятельских мушкетеров, засевших по обеим сторонам живой изгороди. Пущенная оттуда мушкетная пуля поразила его в нижнюю часть живота, и он тотчас же упал с лошади; тело его было найдено лишь на другое утро, а до тех пор еще теплилась надежда, что он мог попасть в плен – хотя самые близкие из его друзей, отлично зная его характер, не слишком верили этому утешительному предположению. Так погиб этот молодой человек несравненных достоинств, ибо даже самые юные редко приходят в наш мир с таким чистым сердцем, а самые старые не часто достигают столь обширных познаний, какие имел он, совершив свой жизненный путь в возрасте тридцати трех лет. Всякий, кто ведет подобную жизнь, может не тревожиться о том, сколь внезапно настигнет его смерть.

Глава XII
(1643―1644)

Возвращаемся к нашей истории. 25 сентября (эту дату у нас еще будет случай вспомнить в связи с другой торжественной церемонией) граф Эссекс вступил в Лондон, а уже на другой день его посетили в Эссекс-хаусе спикер и вся Палата общин, объявившие, что они пришли поздравить его с великой победой и изъявить благодарность королевства за несравненное его мужество и полководческий талант, и что высокие эти хвалы внесены, по их распоряжению, в парламентские протоколы, дабы ознаменовать и увековечить его доблесть и их признательность. < Официальной благодарности удостоились члены обеих Палат, занимавшие командные посты в армии, и все старшие офицеры; полковнику Масси направили высокопарное письмо и, что еще более увеличило ценность сего послания, 1000 фунтов в награду за верную службу; младшие офицеры и солдаты глостерского гарнизона также не были обойдены щедрыми дарами. >

Не желая, чтобы слухи о взаимной неприязни и соперничестве между графом Эссексом и сэром Уильямом Уоллером, а также опасения на сей счет внушили кому-нибудь надежду или подозрение, что в их среде могут вспыхнуть новые раздоры и что король может извлечь из них выгоду, Палаты приложили величайшие усилия, чтобы их примирить, и еще большие – чтобы раструбить об их примирении всему свету. В этом деле сэр Уильям Уоллер был сама покорность и почтительность, а его высокопревосходительство выказал самую тонкую любезность и деликатность. Распри и страсти, порожденные несходством мнений разных членов Палат, были решительно отброшены и преданы забвению, и теперь всему миру весьма хитро и усердно внушали, что Парламент являет собою как бы вновь созданный народ, столь же твердо и единодушно идущий к общей цели, как и его братья шотландцы – а в том, что последние окажут им поддержку и содействие, равно как и в том, что помощь эта подоспеет вовремя, чтобы спасти их от гибели, Палаты были теперь совершенно убеждены, хотя прежде и питали на сей счет известные сомнения.

< Хотя королевская армия имела на своей стороне все доказательства победы (перечисленные нами выше), а положение Парламента по сравнению с весной даже ухудшилось, графа Эссекса встретили в Лондоне с восторгом и ликованием: в конце концов, он выполнил главную задачу – спас Глостер, отчего Палаты необыкновенно воодушевились. > И напротив, в Оксфорде по возвращении короля не наблюдалось ничего, кроме полного упадка духа, всеобщего недовольства и глухого ропота. В среде армейских офицеров царили взаимное недоверие и раздражение, каждый винил другого в бездарности и малодушии; штатские же бранили всех военных без разбору за многочисленные оплошности и грубейшие ошибки. Считалось, что осаду Глостера они вели неумело, и что прояви тогда командиры больше искусства, город можно было бы взять даже за половину того времени, которое простояла армия под его стенами. То, что в продолжение всего марша по совершенно открытой местности графа Эссекса так и не удалось принудить к битве, сочли теперь непростительным промахом и объясняли его трусостью Уилмота, к которому принц ни в коей мере не благоволил. Впрочем, и сам принц не избег упреков за то, что уже по соединении всей королевской кавалерии графу Эссексу позволили спокойно и без помех спуститься с высокого и крутого холма в Глостерскую долину; а равно и за то, что когда пришлось снять осаду, всю армию сразу же не бросили в бой в упомянутой долине неподалеку от города, пока солдаты короля были еще бодры и полны сил, а неприятель не успел отдохнуть после долгого изнурительного марша.

< Вновь раздались гневные речи по адресу тех, кто настаивал на осаде Глостера, и даже офицеры, в свое время одобрившие этот замысел, теперь яростно его осуждали, пытаясь взвалить всю вину за неудачу на хранителя свитков, которого в армии не любили. Никто не решался возвысить голос в защиту глостерского предприятия, хотя последующие события, казалось бы, прямо свидетельствовали о его разумности, ведь если Сити выделил несколько полков для деблокады далекого Глостера, то совершенно ясно, что в обороне Лондона – решись король наступать на столицу – участвовала бы вся лондонская милиция, иначе говоря, изнуренной армии Его Величества противостоял бы неприятель гораздо более сильный, чем при Ньюбери. >

Ничуть не лучше, чем дух армии, было тогдашнее настроение двора, и все это так тревожило короля, что он утратил душевный покой, столь необходимый в его положении. < Особы, которые в свое время не домогались от короля почестей и должностей, так как знали, что он не исполнит их желаний, выставляли теперь свою «скромность» как заслугу перед королевой, ибо, утверждали эти люди, они воздерживались от каких-либо просьб в ее отсутствие, поскольку не хотели ничего получать иначе, как от ее щедрот. Многие ссылались на прежние обещания титулов и милостей со стороны короля. Действительно, Их Величества, пытаясь избавиться от докучных просителей, дали когда-то немало обещаний подобного рода, полагая, что время их исполнять наступит нескоро. Теперь же, когда кто-либо удостаивался монарших милостей, прочие громко выражали свое недовольство, претендуя на такую же честь. Даже люди, не выказывавшие до сих пор особого честолюбия, считали себя оскорбленными тем, что король жалует лиц, имеющих не больше заслуг, чем они. Отсюда следует, что государи не должны раздавать награды тогда, когда они в силах удовлетворить лишь немногих, а с притязаниями на монаршие милости, притом с равным основанием, выступают слишком многие – ибо предпочтение, оказанное одному, будет воспринято как обида всеми прочими.

Более же всего хлопот по этой части доставил Его Величеству лорд Голланд. Бежавшие из Лондона графы явились в королевский лагерь под Глостером, храбро сражались при Ньюбери, и теперь Бедфорд и Клэр не имели причин жаловаться на отношение к ним Его Величества (графу Клэру король дозволил даже участвовать в заседаниях Военного совета). Граф же Голланд вообразил, будто бегство из Лондона само по себе искупило его прегрешения, и король немедленно восстановит его в должности грума и вернет ему прежнюю милость (в чем графа неосторожно уверили королева и м-р Джермин). Он ошибся в своих расчетах и теперь, столкнувшись со всеобщей холодностью, пускал в ход всевозможные уловки, чтобы возвратить себе благоволение короля или по крайней мере внушить окружающим, что король относится к нему с прежним расположением.

Голланд регулярно являлся в Мертон-колледж (где жила королева и постоянно бывал король), шептал что-то на ухо Его Величеству, порой, на виду у всех, отводил его к окну или в уголок и беседовал с ним наедине, как бы «по секрету». Между тем в Оксфорд прибыл маркиз Гертфорд, ожидавший, что король исполнит свое обещание и сделает его грумом королевского стула. Король, однако, не спешил выполнять обещанное, а м-р Джермин с ведома королевы даже уговаривал маркиза отказаться от своих претензий в пользу Голланда.

У графа был друг, который искренне желал ему всякого добра (совместимого с честью и интересами короля) и полагал, что любезное обращение с беглецами из Лондона пойдет на пользу делу Его Величества – однако находил, что сам Голланд ведет себя не лучшим образом. Он убеждал графа смирить гордыню, прямо признать свою вину и, по примеру Бедфорда, просить у короля прощения, которое тот наверняка ему дарует. К такому шагу склоняли графа и другие особы, а также его дочь, и Голланд как будто даже решился последовать их разумным советам, но – потому ли, что положение короля (как ему показалось) изменилось к худшему, или потому, что, видя бедность оксфордского двора, он заключил, что любая полученная здесь должность не принесет ему желанного дохода – граф тянул с просьбой о прощении так долго, что король в конце концов почел за благо исполнить обещание, данное маркизу Гертфорду.

После этого граф удалился из Оксфорда в соседнюю деревню, а несколько дней спустя, под покровом ночи, следуя за надежным проводником, бежал на земли, занятые неприятельскими войсками, и повергся к стопам Парламента. Недолго продержав его под стражей, Палаты, уже не считавшие его человеком, способным причинить им вред или принести пользу, позволили ему уехать в собственное поместье. Граф же, пытаясь снискать их милость и забыв о своей чести, издал декларацию, в которой утверждал, что прибыл в Оксфорд лишь затем, чтобы склонить короля к миру, но, видя, насколько двор не расположен к примирению и какую силу имеют в Оксфорде паписты (здесь Голланд употребил выражения, оскорбительные для короля и его Совета), решил поскорее вернуться в Лондон и посвятить остаток своих дней службе Палатам.

И, однако, жалкое и недостойное поведение Голланда не снимает вину с двора, который совершил тогда роковую ошибку. Ведь случилось именно то, о чем предупреждал канцлер Казначейства: многие особы, которые, ненавидя войну и ее зачинщиков, всерьез думали о возвращении к верноподданническому долгу, теперь, обескураженные холодным приемом, оказанным Голланду, оставили прежние замыслы и окончательно покорились Парламенту. Графы Нортумберленд, Бедфорд и Клэр также вернулись в Лондон.

Как уже упоминалось выше, в июле месяце, когда английский Парламент находился в отчаянном положении (сэр Уильям Уоллер был разбит, а войско графа Эссекса все еще оставалось небоеспособным), в Шотландию с просьбой о помощи был отправлен комитет обеих Палат. А там дела обстояли совсем по-другому: все открытые сторонники короля бежали, и полными господами в стране стали особы, приложившие руку к разжиганию смуты в Англии. Без согласия Его Величества они созвали Генеральную ассамблею церкви и Конвент сословий (хотя парламентский акт позволял им это сделать не ранее, чем через год), и теперь Ассамблея и Собрание учредили комитет для переговоров с гостями из Англии, весьма радушно принятыми. Мы отлично понимаем, заверяли шотландские комиссары английских, сколь тесно судьба Шотландии связана с судьбой английского Парламента, ибо, расправившись с ним силой оружия, король, подстрекаемый их общими врагами, непременно обрушится затем на Шотландию. Когда же самые пылкие приверженцы правого дела отправятся в составе армии выручать своих английских собратьев, в самой Шотландии, под благовидным предлогом верноподданнического долга, могут поднять голову затаившиеся ныне сторонники короля и противники Реформации. А потому, рассуждали комиссары, здесь недостаточно мирских доводов и соображений; совесть шотландцев нужно связать особым – религиозным – обязательством, ибо только тогда долг перед Богом они поставят выше преданности государю, а утверждение Царства Христова сочтут делом более важным, нежели защита прав светской власти.

По этим причинам они предложили заключить между двумя королевствами особый союз, или Ковенант, с целью полного искоренения прелатства и замены его системой церковного управления, в наибольшей степени соответствующей Слову Божьему, под каковой системой они, несомненно, подразумевали пресвитерианство.

Английские комиссары тотчас же согласились с этим предложением; участники переговоров быстро составили проект Ковенанта, Генеральная ассамблея и Собрание сословий немедленно его утвердили и с невероятной поспешностью отправили в Вестминстер – вместе с обещанием скорой военной помощи.

Многие, однако, подозревали, что, предлагая Ковенант, шотландцы втайне рассчитывают на отказ английского Парламента его утвердить – что позволило бы им избежать участия в войне и не навлечь на себя упрек в том, что они бросили в беде своих английских братьев. Ведь ненависть к епископату, как отлично понимали шотландцы, еще не означала готовности принять пресвитерианство, к которому большинство пэров и многие влиятельные коммонеры относились не менее враждебно. Но хитрый расчет шотландцев (если он действительно имел место) не оправдался, ибо в Вестминстере проект Ковенанта был встречен с нескрываемой радостью. Там, однако, поостереглись тотчас же его утверждать: Парламент еще не знал, удастся ли Эссексу деблокировать Глостер, и вдобавок хотел создать впечатление серьезного обсуждения столь важного вопроса, а потому передал Ковенант на рассмотрение Собранию богословов.

Названная Ассамблея, составленная по большей части из лиц, которые отказались повиноваться королю и церкви, получила к тому же урок, показавший ее членам, сколь опасно для них не соглашаться с мнением Палаты общин. Доктор Фитли, ученый и уважаемый человек, не однажды выступал на ее заседаниях в защиту епископов, осуждал как святотатство отчуждение церковных земель и с тревогой указывал на распространение сект, противных протестантизму и даже самому христианству. К Фитли подослали человека, который заявил, что поддерживает сношения с Оксфордом, и предложил свои услуги на сей счет. Одураченный доктор вручил ему для доставки в Оксфорд несколько писем, в том числе письмо к примасу Ирландии архиепископу Арма, в котором Фитли оправдывал свое участие в Ассамблее желанием удержать буйные умы ее членов хоть в каких-то рамках умеренности, а также заверял адресата в своей преданности епископальному строю церкви. Незадолго до получения проекта Ковенанта письма эти были представлены в качестве доказательства вины Фитли, а сам он был исключен из Ассамблеи, лишен приходов и брошен в тюрьму, где вскорости умер.

Имея перед глазами поучительный пример несчастного Фитли, «благочестивые и ученые богословы» не заставили Парламент долго ждать и уже через два дня полностью одобрили переданный на их рассмотрение Ковенант.

К этому времени состоялась битва при Ньюбери (разрешившая больше теологических сомнений, чем это могло сделать собрание богословов), и уже 25 сентября, в самый день возвращения в Лондон армии графа Эссекса, лорды, общины и члены Ассамблеи собрались в церкви, где после высокопарных речей богословов – о новом рождении трех королевств, коим должно стать нынешнее событие, об исполнении первой заповеди, о приближении, посредством имеющего быть принятым договора, Царства Христова на земле, и тому подобных вещах – клятвенно утвердили Ковенант, который гласил: >

Торжественная Лига и Ковенант для восстановления и защиты религии, чести и счастья короля, а также мира и безопасности трех королевств Англии, Шотландии и Ирландии.

«1. Мы, лорды, бароны, рыцари, джентльмены, граждане больших и малых городов, служители Евангелия и весь простой народ королевства Англии, Шотландии и Ирландии, живущие, по промыслу Божьему, под властью одного короля и принадлежащие к одной реформированной религии, радея о славе Божьей и о приближении Царства Господа нашего Иисуса Христа, о чести и благополучии короля и его потомства, об истинной общественной свободе, безопасности и мире (от коих зависит жизнь всякого частного лица), и памятуя о коварных и кровавых заговорах, конспирациях, покушениях и интригах врагов Господних против истинной религии и людей, ее исповедующих, имевших место всюду, а особенно в наших трех королевствах, с самого начала церковной Реформации, а равно о том, сколь явно обнаружились и возросли их ярость, могущество и дерзость в последнее время (очевидными и общеизвестными свидетельствами чего служат прискорбное состояние ирландской церкви и королевства Ирландия, бедственное состояние английской церкви и королевства Англия и опасное положение шотландской церкви и королевства Шотландия) – мы, истощив все прочие средства (прошения, увещания, заявления и страдания), ради спасения самих себя и нашей религии от совершенной гибели и уничтожения, следуя давнему похвальному обычаю наших королевств, а также примеру Божьих людей иных наций, по зрелом размышлении постановили и решили заключить между собой Торжественную Лигу и Ковенант, и ныне, все вместе и каждый в отдельности, воздев руки ко всевышнему Богу, присягаем и клянемся в нижеследующем:

Мы, каждый на своем месте и в своей призвании, будем прилагать искренние, действенные и непрестанные усилия, чтобы, с Божьей помощью, защитить от наших общих врагов реформированную религию шотландской церкви в ее вероучении, обрядах, дисциплине и управлении, а также реформировать религию королевств Англии и Ирландии в ее вероучении, обрядах, дисциплине и управлении, в соответствии со Словом Божьим и по образцу лучших реформированных церквей. Мы потщимся привести Божьи церкви всех трех королевств к возможно более тесному союзу и полному единообразию в их культе, символе веры, форме церковного управления, порядке богослужения и катехизации, дабы мы и потомки наши после нас жили, как братья, в вере и любви, а Господь мог с радостью пребывать среди нас.

2. Подобным же образом мы приложим все усилия, дабы, невзирая на лица, искоренить папизм и прелатство (то есть управление церковью посредством архиепископов, епископов, их канцлеров и комиссаров, деканов, деканов и капитулов, архидиаконов и иных церковных чинов, эту иерархию составляющих), суеверие, ересь, раскол, нечестие, а также все, что будет признано противным истинному вероучению и правильному богопочитанию – чтобы нам не оскверниться соучастием в грехах других людей и через то не подвергнуть себя опасности разделить полагающиеся им кары, и чтобы во всех королевствах был один Бог и славилось одно Имя Его.

3. Столь же искренне, деятельно и непрестанно, каждый в своем призвании, не жалея имущества и самой жизни, мы будем взаимно охранять права и привилегии Парламентов и вольности королевств, а также охранять и защищать особу и власть Его Королевского Величества в защите и охранении им истинной религии и вольностей королевств – дабы не только наша совесть, но и весь мир мог засвидетельствовать, что мы верны Его Величеству и чужды всяких замыслов или намерений умалить его славу и справедливую власть.

4. Мы также потщимся со всевозможным усердием выявлять всех, кто уже стали или еще станут поджигателями мятежа, малигнантами или орудиями зла, стремящимися, вопреки настоящей Лиге и Ковенанту, воспрепятствовать реформированию религии, внести раскол между королем и его народом или между нашими королевствами или же сеять раздоры и создавать партии в среде народа – дабы таковые особы были преданы публичному суду и понесли заслуженное наказание, которого требует и подразумевает тяжесть их преступлений и которое найдет нужным назначить верховный суд соответствующего королевства или иные лица, получившие от него надлежащие полномочия.