Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 78 страниц)

КНИГА VII

Главы его судят за подарки и священники его учат за плату, и пророки его предвещают за деньги, а между тем опираются на Господа, говоря: «не среди ли нас Господь? Не постигнет нас беда!» (Мих. 3:11)

Лучший из них как терн, и справедливый – хуже колючей изгороди, день провозвестников Твоих, посещение твое наступает; ныне постигнет их смятение» (Мих. 7:4)

Глава VII
(1643)

< Согласившись на переговоры, Палаты постановили, что предметом обсуждения должны стать их первоначальные предложения и первоначальные предложения Его Величества. На первый пункт предложений короля (о немедленном возвращении отнятых у него силой доходов, арсеналов, городов, крепостей и кораблей) комиссары ответили, что «Палаты действительно использовали его доходы, но лишь малую их часть и главным образом на содержание его детей. Со своей стороны, Палаты потребовали, чтобы король вернул взятое им из средств, выделенных на войну в Ирландии, а также оружие и припасы, взятые им из арсеналов. Кроме того, Парламент предложил срыть новые фортификации, построенные в городах, замках и крепостях, приведя их в состояние, в котором находились они до начала смуты, и вывести из них гарнизоны. Комендантов же этих городов, замков и крепостей, а также Портсмута и всех арсеналов, должен назначать король, но из числа лиц, пользующихся доверием Парламента».

На эти предложения, означавшие, по сути, претензию на соучастие в осуществлении верховной власти, король ответил, что «он согласен на срытие укреплений, вывод гарнизонов и приведение крепостей в прежнее состояние, но полагает, что все эти города, замки, крепости и арсеналы должны быть вновь переданы под команду лиц, бывших их комендантами до начал смуты, хотя последние могут быть сняты со своих постов, если против них будут выдвинуты обоснованные возражения».

Всякому очевидно, к чему свелся теперь спорный вопрос: оставит ли Его Величество за собой право распоряжаться высшими должностями, право, которым обладали все английские короли – или же назначение на высшие командные посты будет отныне производиться исключительно с согласия Парламента.

А потому, когда комитет попросил короля разъяснить точный смысл своего предложения, Его Величество ответил, что право назначать на упомянутые должности, которое принадлежало всем его предкам, есть бесспорная часть полномочий монарха, и он не в силах поверить, что его благонамеренные подданные желают ограничить права своего государя.

На следующее возражение комиссаров – «чтобы обеспечить прочный мир, необходимо отыскать надежное средство против страхов и подозрений, а таковым средством может быть лишь принятие предложений Парламента» – король ответил, что «он ожидал от комиссаров разумных доводов, которые опирались бы на существующие законы и доказывали, что он, король, не может претендовать на все эти права, но не ссылок на страхи и подозрения, а поскольку основания для таких страхов и подозрений ему неведомы,то и средство против них он указать бессилен. Рассуждая в подобном духе, комиссары могут прийти к выводу, что короля следует лишить всей его законной власти, ведь любая власть, как и любое полномочие, способны внушать страхи и подозрения. Лучшим же средством против опасной эпидемии страхов и подозрений, как и вернейшим путем к миру, было бы строгое соблюдение всеми сторонами существующих законов».

Не представив каких-либо возражений на доводы Его Величества, комиссары прямо заявили, что «инструкции велят им настаивать на удовлетворении уже изложенных пожеланий Парламента». Король ответил, что «это он может по всей справедливости настаивать на возвращении того, что принадлежит ему по закону, и что предъявленное ему требование – согласиться на ограничение своих прав только потому, что другие люди эти права нарушили или узурпировали – он находит совершенно неразумным».

Затем стороны перешли к обсуждению других вопросов – о роспуске армий и о возвращении короля к Парламенту. Стало ясно, что комиссары не имеют действительных полномочий вести переговоры об условиях роспуска войск, а лишь добиваются того, чтобы первой была распущена армия графа Ньюкасла на севере Англии – иначе говоря, там, где парламентские войска были гораздо слабее. Равным образом, к великому изумлению Его Величества обнаружилось, что комиссары не получили ясных инструкций и по вопросу возвращения короля в Лондон, хотя Палаты упорно внушали народу, что удаление Его Величества от Парламента и явилось главной причиной постигших страну бедствий. Наконец, убедившись, что комиссары по недостатку полномочий не могут сделать сколько-нибудь определенных предложений, король решил обратиться непосредственно к Палатам и 12 апреля 1643 года отправил им послание, в котором было сказано, что

«1. Как только будет принято первое предложение Его Величества, касающееся возвращения доходов, арсеналов, крепостей и кораблей; и Его Величество, а также назначенные им лица, получат то, чего их незаконно лишили;

2. Как только все члены обеих Палат, исключенные, начиная с января 1641 года, за свою верность королю, будут восстановлены в своих правах, принадлежащих им по рождению или по свободному выбору тех, кого они представляют в Парламенте (что, однако, не должно распространяться на епископов);

3. Как только Его Величество и обе Палаты будут надежно защищены от угроз со стороны мятежных сборищ, что, по мысли Его Величества, может быть обеспечено лишь перенесением заседаний Парламента в место, находящееся не менее чем в двадцати милях от Лондона;

Его Величество с радостью согласится на роспуск армий. И тогда, уверен король, свободно и мирно заседающий Парламент примет меры против мятежных проповедей и подстрекательских печатных листков и отменит все незаконные декларации, ордонансы и приказы, и в частности, распоряжение о наборе армии без согласия Его Величества. В этом собрании Его Величество утвердит все билли, имеющие своей целью облегчить разоблачение и ускорить осуждение рекузантов, сделать обязательным воспитание детей католиков в протестантской вере и обеспечить строгое соблюдение уже существующих законов против католиков. Если же настоящие предложения Его Величества будут отвергнуты, весь мир поймет, кто является истинным виновником продолжения войны и страшных бедствий, постигших это несчастное королевство».

Палаты не ответили на это послание, но велели своему комитету немедленно вернуться в Лондон (двадцать дней, отведенных на переговоры, уже истекли). Некоторых комиссаров заподозрили в сговоре с королем; дошло до того, что м-р Мартин вскрыл письмо графа Нортумберленда к супруге, надеясь обнаружить в нем следы тайных интриг, и эта бесстыдная дерзость не встретила особого осуждения.

Иные полагали, что король, выказывая чрезмерную неуступчивость, слишком решительно настаивал на соблюдении своих законных прав, и что если бы он прибег к щедрой раздаче должностей определенным лицам, то сумел бы полностью восстановить свою власть. Сами комиссары возмущались действиями Парламента (или скорее всемогуществом графа Эссекса) и, по-видимому, искренне желали мира. Некоторые даже утверждали, что если бы король назначил лорд-адмиралом графа Нортумберленда (который в беседах с друзьями чистосердечно раскаивался в прежних заблуждениях), то это раскололо бы Палаты, переговоры продолжились бы и все предложения короля были бы приняты. Король, однако, пришел к выводу, что влияние комиссаров не так уж велико, коль скоро им, несмотря на все усилия, не удалось добиться продления срока переговоров; что идти на уступки в вопросе об условиях перемирия, не имея гарантий заключения мира и рискуя,таким образом, оказаться в невыгодном положении при возобновлении военных действий, с его стороны неразумно; и, наконец, что назначение графа Нортумберленда лорд-адмиралом вызовет недовольство других претендентов на этот высокий пост и будет истолковано как чрезмерная снисходительность к человеку, который уже успел нарушить свой долг.

Я полагаю, что подобная милость, оказанная графу Нортумберленду, была бы принята им с благодарностью, помогла бы вызвать разногласия в Палатах и, вероятно, продлила бы переговоры еще на несколько дней, ведь прерваны они были, как заявляли Палаты,только потому, что король не согласился ни с одним из сделанных ему предложений. И однако, я не в силах себе представить, каким образом подобные шаги Его Величества могли бы привести к миру. Ибо (не говоря уже о том, что партия войны желала видеть во главе флота не внушавшего ей подозрения графа Нортумберленда, но преданного ей графа Уорвика), достаточно вспомнить действия, предпринятые Парламентом в то время, пока шли переговоры – секвестр земель епископов, деканов и капитулов и запрет держателям платить ренту владельцам; погром и грабеж, учиненные в часовне королевы в Сомерсет-хаусе под предлогом поисков спрятанного там оружия; приказ задерживать как лазутчиков и судить по законам военного времени всех, кто без дозволения Палат явится из Оксфорда в Лондон или в армию графа Эссекса (хотя сами они каждый день посылали своих людей в Оксфорд) – и всякому станет ясно, что Парламент совершенно не помышлял о мире. Если же мы примем в расчет, чего добивался Парламент от короля – уничтожения епископата, согласия на созыв собрания богословов, назначенных, вопреки законам и обычаям, самими же Палатами, и обещания утвердить любые билли, которые, по совещании с подобными богословами, примет Парламент, -если мы,далее, вспомним, что парламентские комиссары на переговорах не имели по сути никаких полномочий, кроме права передавать королю резолюции Палат и получать его ответы (с чем без труда справился бы обыкновенный посыльный), то нам едва ли покажется, что согласие Его Величества назначить кого-либо из членов Палат лорд-адмиралом помогло бы восстановить законную власть короля и мир в королевстве. >

В субботу 15 апреля, в тот самый день, когда закончились переговоры в Оксфорде, добиться продления которых королю, несмотря на все его усилия, не удалось, граф Эссекс выступил со всем своим войском из Виндзора. Палаты не решились бы на такой поход и не стали бы столь тщательно его готовить, будь они действительно расположены принять какие-либо разумные уступки короля, которые положили бы конец дальнейшим раздорам и, естественно, сделали бы бессмысленными эти огромные расходы. Никогда еще графу не доводилось командовать столь грозной армией – почти шестнадцать тысяч пехоты и свыше трех тысяч кавалерии, столь превосходно снаряженных и обеспеченных всем необходимым для осады, как этого только можно было ожидать от неприятеля, который ни в чем не испытывал нужды, имея в своем полном распоряжении Тауэр и все прочие арсеналы королевства. В Ридинге между тем находилось чуть более трех тысяч пехотинцев и кавалерийский полк примерно в триста всадников; укрепления же его, построенные лишь в качестве прикрытия для стоявших там на зимних квартирах солдат и вовсе не рассчитанные на постоянный гарнизон, были совершенно неспособны выдержать правильную осаду. Между прочим, на военном совете в Оксфорде было решено, что до конца апреля (прежде, как там полагали, неприятель не отважится открыть кампанию) сэр Артур Астон должен разрушить фортификации, вывести свой гарнизон и присоединиться к королю. Но еще более, чем слабость укреплений, оборону города затрудняла нехватка припасов, ибо осажденные, имея всего сорок бочек пороха, не устояли бы и четырех часов против смелого и решительного врага. Недостаток этот проистекал отнюдь не из чьей-либо непредусмотрительности, а потому восполнить его или по крайней мере наладить снабжение войск в настоящем смысле слова, не было никакой возможности. Ведь король совершенно не располагал морскими портами, чтобы через них доставлять в Оксфорд полученную от друзей амуницию, как не сумел он до сих пор завести ни одной мануфактуры для производства военного снаряжения в сколько-нибудь значительных размерах. То, что он привез с собой после Эджхиллской битвы (остатки запаса, доставленного на корабле «Провиденс» еще до поднятия королевского штандарта в Ноттингеме), распределенное по различным гарнизонам, служило его армии во всех походах, и в будущем должно было удовлетворять все его растущие нужды; между тем склады в Ридинге (о скудости коих мы уже упоминали) были, однако, вдвое богаче любых других магазинов, исключая оксфордские. Там в это время хранилось не более сотни бочек пороха; запальных же фитилей в числе, соразмерном даже такому, весьма скромному запасу, не было нигде. Подобную нехватку следует всецело объяснять чрезвычайно стесненными обстоятельствами короля, ибо о недостатке усердия не могло быть и речи – напротив, чтобы восполнить ее и устранить, употреблялись все мыслимые старания и усилия.

Невзирая на все эти затруднения, гарнизон встретил врага весьма смело и уверенно, ведь, по правде говоря, офицеры и солдаты были настолько хороши, насколько этого можно было ожидать в начале войны, и, в изобилии обеспеченные провиантом, не страшились голода. В неприятельской же армии большую часть рядовых составляли новобранцы и лишь немногие из офицеров что-то смыслили в искусстве взятия городов; между тем это была первая осада в Англии. Обложив Ридинг и хорошенько изучив подступы к нему, парламентский главнокомандующий тотчас созвал военный совет, дабы определить, каким образом надлежит действовать – штурмовать город или вести апроши. Мнения разделились. < Одни считали, что армия Эссекса, достаточно многочисленная и снабженная всем необходимым, сможет атаковать слабые ридингские укрепления сразу в нескольких пунктах и где-нибудь наверняка прорвется в город; после чего, воодушевленная взятием Ридинга, она победным маршем пройдет через всю страну. Если же граф предпочтет долгую осаду, то гарнизон постепенно воспрянет духом, тогда как его собственные солдаты, пока еще свежие и бодрые, утратят боевой пыл, а от болезней граф за считанные недели потеряет не меньше людей, чем во время штурма. Другие возражали, указывая на то, что армия Эссекса состоит преимущественно из новобранцев, едва ли пригодных для столь отчаянного предприятия (действительно, из доблестной парламентской пехоты, сражавшейся под Эджхиллом, здесь было не более трех тысяч человек); что следует думать не столько о взятии Ридинга, сколько о битве с главной армией короля, которая наверняка поспешит на выручку осажденным, и если теперь армия Эссекса, единственная опора и надежда Парламента, потерпит неудачу при штурме Ридинга, то впоследствии ей трудно будет устоять в генеральном сражении; опасаться же болезней нет никаких причин, ведь река Темза и близость Лондона позволят надежно обеспечить войска провиантом и фуражом. >

После долгих споров и обсуждений, когда все доводы в пользу того и другого решения подверглись тщательному разбору, большинство участников совета – и главнокомандующий с ним согласился – склонились к тому, что следует рыть апроши. Рассказывают, что за это подали голос присутствовавшие на совете пехотные офицеры, кавалерийские же командиры все как один стояли за штурм. Общее руководство и надзор за осадными работами поручили Филипу Скиппону, бывалому офицеру, успевшему приобрести боевой опыт в Нидерландах, и которого Парламент своей верховной властью назначил теперь заместителем командующего пехотой (что не слишком обрадовало графа Эссекса); сэру же Джону Меррику, назначенному в свое время на эту должность самим главнокомандующим, теперь было поручено начальство над артиллерией.

Рытье траншей продвигалось довольно быстро, ибо условия местности всюду как нельзя лучше благоприятствовали таким работам; вдобавок, поскольку Ридинг лежал в низине, неприятель установил вокруг него множество артиллерийских батарей и с близкой дистанции вел огонь по укреплениям и по самому городу, причинивший, впрочем, гораздо меньше ущерба, чем полагали осаждающие. Из людей известных погиб тогда лишь подполковник Дьюз, храбрый и энергичный молодой человек: ему оторвало ядром ногу, и он скончался на месте, приняв смерть с ясной и спокойной душой. Гарнизон часто устраивал вылазки, и весьма успешные: несколько неприятельских офицеров и немало солдат было убито, еще больше ранено. Последних отправляли в лазареты неподалеку от Лондона; тех же, кого везли в самый Лондон (а туда также ушло изрядное число повозок с ранеными), привозили ночью и размещали по госпиталям в глубокой тайне, чтобы горожане ничего не заметили. Такого рода «военные хитрости» слишком смехотворны, чтобы подробно их описывать, однако Парламент использовал их с великим усердием; несколько человек даже подверглись карам за то, что рассказывали о больших потерях убитыми и ранеными под Ридингом, вера же в эти сообщения считалась верным признаком малигнантства.

Через неделю после начала осады, когда комендант Ридинга сэр Артур Астон находился в караульном помещении на ближайшей к неприятельским апрошам линии, в этот дом внезапно угодило пушечное ядро, и кусок черепицы с пробитой им крыши ранил коменданта в голову, да так тяжело, что вскоре тот лишился чувств. Теперь сэр Артур не только утратил всякую способность лично исполнять обязанности коменданта, но не был даже в силах дать подчиненным какой-либо совет или указание; так что командование принял на себя Ричард Филдинг, старший по возрасту среди полковников ридингского гарнизона. Это происшествие сочли тогда великим несчастьем для короля, ибо во всей его армии не было другого офицера, который пользовался бы столь блестящей славой и перед коим так трепетали бы враги. На следующую ночь после этого происшествия, но еще до того, как о нем узнали в Оксфорде, посланный оттуда отряд под командованием генерал-лейтенанта кавалерии м-ра Уилмота, не встретив серьезного сопротивления, провел в Ридинг пехотный полк в пятьсот человек вместе с запасом пороха, но получил известие о ранении коменданта и о том, что осада должна быть непременно снята в продолжение недели, ибо дольше гарнизон не продержится. Сколь мало готов был король к подобному походу, мы всего яснее поймем, если вспомним, как разбросаны были в ту пору его войска и в каком положении находился тогда он сам в Оксфорде.

Стремительные и успешные маневры сэра Уильяма Уоллера – которого мы оставили посреди его триумфов в Уэльсе, после того, как он совершенно удивительным образом захватил врасплох близ Глостера войска лорда Герберта – вынудили короля послать против него принца Морица с сильным отрядом кавалерии и драгун. Сэр Уильям Уоллер, окрыленный своими победами, подошел к Герифорду, городу вполне благонадежному и недурно укрепленному: он имел мощные каменные стены и несколько орудий; в нем же помимо хорошо вооруженных горожан находились уважаемые и родовитые джентльмены, в том числе ряд офицеров с отличной репутацией, а также до четырех сотен солдат. И, однако, хотя противники не успели потерять ни единого человека, сэр Уильям, к несказанному изумлению всех, кто узнал об этом тогда или услыхал впоследствии, принялся убеждать защитников Герифорда уступить ему город без боя, а самим сдаться в плен на условии сохранения жизни. Так они и сделали, и Уоллер немедленно отослал пленных ради лучшей охраны в Бристоль – после чего поражение офицеров армии лорда Герберта должно казаться нам менее постыдным.

Из Герифорда Уоллер двинулся к Вустеру, но там череда его блестящих побед прервалась, ибо хотя названный город не имел таких сильных укреплений, как Герифорд, а гарнизон его не был столь велик (я веду речь о солдатах – обывателей в Вустере было больше), весь же боевой опыт тамошних офицеров ограничивался тем, чему научились они в ходе этой злосчастной войны; однако храбрые горожане твердо решили не принимать от Уоллера никаких парламентеров, и когда его барабанщик, невзирая на все сделанные ему со стен знаки не приближаться, объявил, что повернет назад не прежде, чем вручит им свое послание, по нему начали стрелять, и он был убит. Когда же сам Уоллер, желая отомстить за это оскорбление, двинул на штурм все свое воинство – а в Вустере имелись одни-единственные старые ворота, без подъемного моста или каких-либо укреплений перед ними, способных помешать неприятелю войти в город – вустерцы встретили гостей столь неучтиво, что сэр Уильям, потеряв нескольких офицеров и до двух десятков рядовых, принужден был спешно ретироваться. После чего – ведь его солдаты не привыкли к такому обращению – он вновь переправился через Северн и, совершая быстрые ночные переходы, столь ловко уклонился от встречи с принцем Морицем (который с не меньшим упорством пытался его настигнуть), что, отделавшись незначительным уроном в мелких стычках, благополучно и с великой славой привел свой отряд через Глостер к стоявшей под Ридигном армии графа Эссекса. Самого же Уоллера вызвали в Лондон, а для какой надобности, о том будет сказано ниже.

Крайнюю нужду (если что-либо одно заслуживало подобного определения там, где нуждались во всем необходимом) Оксфорд терпел в боевых припасах; доставить же их можно было только с севера – других надежд уже не существовало. Но путь туда был столь опасным, что для охраны перевозимой амуниции потребовался бы не просто отряд, но едва ли не целая армия. Ибо хотя в Йоркшире на полях сражений господствовал тогда граф Ньюкасл, однако во всех графствах между Йоркширом и Оксфордом неприятель был гораздо сильнее; многочисленные же его гарнизоны стояли в такой близости от всех дорог, что даже самые осторожные из тайных гонцов короля подвергались величайшей опасности, и на трех перехваченных неприятелем приходился лишь один, подобной участи избегнувший. Чтобы устранить эти препятствия и по крайней мере обеспечить доставку некоторого количества пороха (а также имея в виду охрану и сопровождение королевы на пути в Оксфорд, если Ее Величество будет готова к подобному путешествию), принц Руперт решил лично возглавить поход на север, и примерно в начале апреля (переговоры в Оксфорде продолжались, и еще можно было надеяться на их успех или, во всяком случае, на то, что граф Эссекс не начнет кампанию раньше мая) его высочество в отрядом в тысячу двести кавалеристов и драгун и шестисот-семисот пехотинцев двинулся к Личфилду. Этот город, если бы принцу удалось его захватить и поставить в нем гарнизон, явился бы чрезвычайно удобным пунктом для сообщений с Северной Англией; обладание им помогло бы также овладеть другими небольшими неприятельскими крепостями, расположенными поблизости и подобное сообщение сильно затруднявшими.

Однако на пути к Личфилду, в Уорвикшире, лежал упоминавшийся выше Бирмингем, который успел прославиться тем, что, изменив королю, выказал больше энергии, упрямства и дерзости, чем любой другой город в Англии. Двигаясь с армией из Шрузбери, король (как мы уже рассказывали), несмотря на величайшее злонравие тамошних жителей, проявил к ним величайшую снисходительность, так что им не пришлось пострадать ни от бесчинств распоясавшейся солдатни, ни от суровости его собственного правосудия. Но за такое милосердие короля отблагодарили весьма скверно, ибо уже на другой день по оставлении им Бирмингема горожане захватили повозки с его мебелью и столовым серебром и отправили их в Уорвик-касл; и с тех пор, выказывая чудеса бдительности и усердия, задерживали всякого, кто был королевским гонцом или внушал на сей счет малейшие подозрения. Хотя парламентский гарнизон в Бирмингеме так и не появился – при его застройке и местоположении едва ли можно было помышлять о серьезных фортификациях – жители его с таким рвением старались быть во всем непохожими на добрых подданных короля, что соорудили у обоих концов города некое подобие укреплений, все остальное забаррикадировали и добровольно вызвались не допускать каких-либо сношений с королевскими войсками.

В таком положении и застал их принц Руперт; в городе же в этот момент находился кавалерийский эскадрон из личфилдского гарнизона, который вырос в числе настолько, что совершенно измучил своими нападениями этот край и уже в скором времени мог распространить свою власть на весьма обширную территорию. Его высочество, не веря, что бирмингемцы, узнав о силе его войска, посмеют оказать сопротивление, и вдобавок не желая отвлекаться от исполнения более важного замысла, выслал вперед квартирьеров, чтобы подыскать дома для постоя и обнадежить горожан в том, что если теперь они будут вести себя смирно, то отвечать за прежнее им не придется. Но те – ведь совесть у них была нечиста – принцу не поверили и наотрез отказались впустить его в город. С задором, равным их злобе, они открыли пальбу с жалких своих укреплений, но были быстро сломлены; когда же часть города загорелась, его защитники, бессильные бороться с двумя врагами и в смятении своем не знавшие, который из них опаснее, позволили атакующим войти в Бирмингем без особых потерь. Принц не стал мстить им так, как они того заслуживали, но лишь заставил их искупить свою вину уплатой контрибуции, притом менее значительной, чем этого можно было ожидать при их богатстве, даже если бы их порочность не была столь вопиющей.

При штурме города и в ходе яростного преследования выбитого из него отдельного эскадрона парламентской кавалерии множество ран в голову и в туловище, нанесенных палашами и алебардами, получил граф Денби. Несколько дней спустя он скончался. Поступив в самом начале смуты волонтером в эскадрон принца Руперта, граф нес службу с неутомимым усердием, строго соблюдал дисциплину, а во всех опасных предприятиях выказывал изумительное мужество. И я бы никогда не упомянул о столь маловажном, в сущности, эпизоде, каким явилось взятие Бирмингема, если бы не это несчастье – а также необходимость указать на прискорбное различие, характерное для той войны, когда на одной стороне всякий раз погибал какой-нибудь граф или несколько знатных и богатых особ, тогда как другая сторона, даже будучи наголову разбита, редко теряла хотя бы одного человека, принадлежавшего к известной фамилии или знаменитого чем-нибудь еще, кроме страстной приверженности делу, за которое сложил он свою голову. Дополню, впрочем, этот рассказ и упомяну об одном священнике, убитом во время штурма – после того, как он не только отверг предложенную ему пощаду, но и возбудил гнев солдат невообразимо гнусными оскорблениями чести и особы короля и дерзким отречением от верноподданического долга. В карманах его были найдены листки с описанием развратных действий, которые совершал он с разными женщинами, составленным в непристойных выражениях, невыносимых для скромных ушей. Именно этот человек и был вождем грубой бирмингемской черни, подстрекавшим ее к бунту против государя.

Из Бирмингема, останавливаясь по пути лишь для того, чтобы покончить с двумя-тремя слабыми неприятельскими гарнизонами, не оказавшими особого сопротивления, принц двинулся к Личфилду и легко овладел этим городом; однако личфилдский Клоуз (внутри коего располагались кафедральная церковь и все дома духовенства) был хорошо укреплен и капитулировать не собирался. Стены его, обнесенные широким и глубоким рвом, были столь крепкими, что любая батарея, выставленная принцем, не причинила бы им ни малейшего вреда; комендант, полковник Роузвелл, был человек твердый и решительный, а гарнизон стоял из людей, одушевляемых фанатической преданностью своему делу; вдобавок их численность соответствовала размерам укрепления, которое надлежало защищать, а запасы провианта позволяли удерживать его дольше, нежели принц мог себе позволить стоять перед его стенами. А потому, когда склонить Клоуз к сдаче с помощью переговоров не удалось, многие подумали, что принц откажется от попытки им овладеть, ведь главная сила Руперта заключалась в кавалерии, пехоты же и драгун для подобного предприятия было явно недостаточно. Но то ли эти препятствия и затруднения не были поначалу в полной мере осознаны и приняты в расчет, то ли важность крепости представлялась столь значительной, что для взятия ее сочли разумным пойти на столь же значительный риск, однако принц твердо решил, что не двинется с места, пока не испробует все мыслимые средства, и во исполнение этого замысла, желая пополнить слабую свою пехоту, стянул в Личфилд какие только мог подкрепления из округи. Он также призвал многочисленных офицеров и добровольцев-джентльменов, служивших в его кавалерии, спешиться и принять на себя бремя осадных, на что те великодушно и с полной готовностью согласились, так что менее чем в десять дней Руперт осушил ров и подготовил два моста, чтобы перебросить их через эту преграду. Между тем осажденные делали все, что только могли совершить люди бдительные и отважные: им удалось убить и ранить многих осаждавших, а также открыть и разрушить один из подведенных неприятелем подкопов. Наконец, когда все было готово к штурму, принц велел рано утром взорвать другую мину, что принесло желанный успех, ибо в стене образовалась 20-футовая брешь, притом в таком месте, где защитники Клоуза всего менее этого ожидали. Они, однако, держались чрезвычайно храбро и твердо, успев перебить или ранить весьма многих из числа атакующих (самыми знатными из получивших ранения офицеров были лорд Дигби, полковник Джерард, полковник Уэгстафф и майор Легг), когда же люди принца ворвались в пролом, их противники продолжали драться с прежней яростью (а узость самой бреши и крутой подъем за нею, совершенно непреодолимый для кавалерии, не позволяли проникнуть внутрь значительному числу пехотинцев), и после того, как ими были убиты полковник Ашшер и еще несколько опытных офицеров и взяты новые пленные (полковник Уэгстафф и майор Легг находились в их руках), обороняющиеся добились от принца весьма почетных условий капитуляции, на которые тот, впрочем, охотно согласился, полагая, что в выигрыше оказался именно он. Таким образом, гарнизон, упорной обороной блестяще засвидетельствовав свое мужество, покинул Клоуз с честью и при знаках уважения со стороны неприятеля; а Его Высочество радовался своей победе, хотя этот успех, стоивший ему многих столь ценимых им офицеров и солдат, жестоко подорвал силу его войска. Тогда же – то ли накануне описанного дела, то ли на другой день после него – принц Руперт получил от короля ясный приказ: со всеми своими людьми и со всеми отрядами, какие он только сможет собрать в тех краях, не теряя времени двигаться на помощь осажденному Ридингу (который мы только что оставили в великой опасности). Его Высочество, назначив комендантом Личфилда полковника Бэггота (выходца из хорошей семьи, пользовавшейся в этом графстве большим влиянием) и велев своим эскадронам следовать за ним со всевозможной поспешностью, сам с несколькими слугами помчался к королю в Оксфорд, где обнаружил, что король уже выступил к Ридингу.