Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 78 страниц)

Дело, однако, было в другом. После того, как королю открылись мятежные настроения офицеров, подущаемых Уилмотом, он уже не мог положиться вполне на боевой дух своей армии и не собирался вступать в серьезное сражение до тех пор, пока ему не удастся вразумить одних – тех, кому он решил никогда более не доверять в полной мере; и вывести из заблуждения других – тех, кто, как ясно понимал король, не имел злых умыслов или дурных намерений, но был попросту одурачен. Но теперь, когда король обнаружил, что его уже не стесняют две крупные неприятельские армии, еще месяц тому назад державшие его в тисках, и что одну из них он по существу разгромил и привел в такое состояние, что она уже не способна причинить ему большого вреда, сердце его охватывала тревога при мысли о том ужасе, какой непременно испытает королева (только что разрешившаяся от бремени дочерью, впоследствии выданной замуж за герцога Орлеанского), когда увидит под стенами Эксетера графа Эссекса и при этом услышит, что Уоллер во главе другой армии преследует его самого. По этим причинам Его Величество решил со всей поспешностью идти в погоню за Эссексом в надежде, что он успеет сразиться с графом прежде, чем Уоллер окажется в состоянии преследовать его самого. Он также рассчитывал значительно увеличить свои силы соединением с принцем Морицем, который хотя и отступил перед Эссексом, мог бы, узнав о приближении Его Величества, встретить короля в северной части Девоншира.

Его Величество тотчас же известил о своем решении лордов-членов Тайного совета в Оксфорде, а чтобы уведомить о нем королеву, отправил курьера на запад; по пути гонец доставил приказ лорду Гоптону: собрать в Бристоле как можно больше солдат из Монмутшира и Южного Уэльса, а затем, взяв с собой всех, кого только сможет, из бристольского гарнизона, идти на соединение с Его Величеством. Итак, вся королевская армия без малейшего промедления и с величайшей быстротой выступила на запад – через Котсуолдс к Сайренсестеру, а затем к Бату. Июля 15-го дня в Бат прибыл сам король и остановился там на целые сутки, чтобы дать отдых своей армии, имевшей в том сильную нужду.

Глава XV
(1644)

Уже на третий день западного похода короля настигла страшная весть с севера. Несколько ранее посланный из Оксфорда гонец донес Его Величеству, подкрепив свой рассказ множеством убедительных подробностей, что принц Руперт не только освободил от осады Йорк, но и наголову разбил шотландцев – всему этому в Оксфорде поверили так твердо, что на радостях устроили фейерверк по случаю победы – теперь же королю сообщили прямо противоположное, и никаких причин сомневаться в полном разгроме северной армии у него уже не осталось. Чистейшей правдой было то, что принц Руперт совершил много великих и славных подвигов. Он выручил Латом, взял Болтон и другие города этого обширного графства (исключая один лишь Манчестер); причем мятежники, отчаянно защищавшиеся, потеряли в ходе кровопролитных штурмов множество людей; овеянный славой недавних побед принц покинул пределы Ланкашира и благодаря своим удачным распоряжениям сумел счастливо соединиться с Горингом, стоявшим в Линкольнишире, с кавалерией армии графа Ньюкасла, после чего они так стремительно двинулись к Йорку, что застигнутый врасплох неприятель принужден был в сильном замешательстве снять осаду и, оставив подступы к городу с одной стороны совершенно открытыми, в крайнем смятении и беспорядке отошел на другую сторону. Среди офицеров и вообще между нациями обнаружились жестокие несогласия и взаимное недоверие: англичане больше не желали действовать сообща с шотландцами, а те, в свою очередь, терпеть не могли англичан и тяготились их порядками. Принц уже выполнил свою задачу и если бы теперь он спокойно ждал, ничего не предпринимая, то огромная неприятельская армия растаяла бы сама собой, и тогда его высочество мог бы с легкостью воспользоваться всеми выгодами своего положения.

Но преследовавший королевство злой рок не допустил принятия столь разумного плана. Едва лишь подступы к городу с одной стороны оказались свободными (что позволило установить беспрепятственное сообщение с гарнизоном и в изобилии доставить в Йорк всякого рода припасы из округи), как принц – не посоветовавшись ни с маркизом Ньюкаслом, ни с кем-либо из офицеров гарнизона – приказал собрать все имеющиеся войска и построил армию в боевой порядок по ту сторону от Йорка, где стоял неприятель. У неприятеля же не оставалось теперь иной надежды на спасение, кроме скорейшей битвы, ибо только так можно было прекратить раздоры и волнения, разлагавшие его армию. И хотя та часть королевской конницы, которая атаковала шотландцев, учинила им столь полный и совершенный разгром, что их разбитое войско бежало во всех направлениях, не останавливаясь, много миль, причем немалое число шотландцев было истреблено или взято в плен местными жителями, а их главнокомандующий Лесли успел промчаться десять миль, пока не был схвачен каким-то констеблем (после чего известие о победе быстро достигло Ньюарка, а посланный оттуда курьер привез счастливую весть в Оксфорд, где, как уже было сказано, ей сразу же поверили и принялись распространять дальше) – однако английская кавалерия, предводимая Ферфаксом и Кромвелем, атаковала на другом фланге так искусно и в столь превосходном порядке (оправившись после первой неудачи, она мгновенно перестроилась и ударила с прежней решимостью), что хотя и Ферфакс, и Кромвель были ранены (и оба в шею), а многие отличные офицеры убиты, неприятель смял противостоящую ему конницу, наголову ее разгромил и прогнал с поля боя, после чего почти вся пехота маркиза Ньюкасла была изрублена.

Маркиз, а с ним находился также его храбрый брат, сэр Чарльз Кавендиш (человек великой и благородной души, хотя и обитавшей в самом слабом и тщедушном теле), лично повел в атаку отряд джентльменов, вышедший вместе с ним из Йорка, и проявил всю доблесть и отвагу, какие только можно ожидать от человека. Сражение, однако, началось поздно вечером, так что уже вскоре наступила ночь, и оба военачальника возвратились в город, не зная толком о своих потерях и не слишком любезно распрощавшись друг с другом. Те, кто всего точнее описывают эту злосчастную битву и еще более злосчастное оставление целого края, со всеми его печальными последствиями – ведь принц Руперт поспешно удалился со всем своим войском, а маркиз Ньюкасл с такой же поспешностью отправился к морю, взошел на корабль и покинул королевство (хотя после боя они еще могли собрать весьма внушительную армию) – столь скверно отзываются насчет воинского искусства, храбрости и благоразумия, выказанных в этом деле, что пространное о нем повествование не может доставить мне радости, да и потомство едва ли получит особую пользу или удовольствие от самого обстоятельного рассказа.

Можно утверждать, что случилось тогда нечто небывалое, ибо ни о чем подобном никто прежде не слыхал и не читал в книгах: два видных полководца, из коих один все еще располагал сильной армией, ведь его кавалерия, не исполнившая свой долг, почти не пострадала, а большая часть его пехоты отступила в город, так что самый страшный урон понесла северная пехота, а другой получил от короля неограниченные полномочия в северных графствах, где многие важные крепости все еще оставались в его руках, вдруг решили, ни больше, ни меньше, как отдать верный город Йорк и весь этот край в добычу врагу – врагу, который еще не осмелился поверить в свою победу! Если бы они пожелали скрыть собственные потери – что можно было бы легко сделать, ведь неприятель отступил с поля битвы на некоторое расстояние, ибо не знал, что предпримет на следующий день королевская кавалерия, так мало сделавшая накануне – то впоследствии, вероятно, обнаружились бы многие благоприятные для них обстоятельства, поначалу ими не замеченные; а то, что принц и маркиз столь несвоевременно совершили сразу после сражения, они могли бы с таким же успехом сделать и позднее.

Однако ни один из них ни о чем подобном даже не помышлял. Подкрепив свои силы коротким сном, принц и маркиз едва ли не одновременно послали сообщить друг другу: первый – что он решил этим же утром уйти со своей кавалерией и со всей оставшейся пехотой; второй – что он намерен сейчас же ехать к побережью и удалиться на континент. Оба немедленно исполнили задуманное: маркиз отправился в Скарборо, сел на какое-то жалкое суденышко и прибыл в Гамбург, а принц тем же утром двинулся к Честеру. Как быть с Йорком, предоставили решать тамошнему коменданту, сэру Томасу Глемему; бессильный его защищать, он мог лишь соблюсти приличия и не сразу сдать город.

А между тем, остановись принц Руперт со своей армией где-нибудь неподалеку, английской и шотландской армиям понадобилось бы очень много времени, чтобы уладить свои споры и разногласия и общими силами возобновить осаду (в город уже успели доставить немалый запас провианта) – ведь шотландцы только и думали, что о возвращении в свое отечество, где маркиз Монтроз уже зажег огонь, который эдинбургский Парламент никак не мог погасить. Но достоверное известие о том, что принц ушел и не намерен возвращаться, а маркиз отплыл на континент, примирило их (как не могло это сделать ничто другое) настолько, что уже два дня спустя они вернулись на прежние осадные позиции и взяли Йорк в такие тиски, что комендант его, потеряв всякую надежду на помощь извне, через две недели принужден был сдать город. Впрочем, обыватели, находившиеся в Йорке джентльмены и немногие остававшиеся в нем солдаты получили весьма выгодные условия капитуляции, какие мог бы предложить и сам комендант. Так или иначе, сэр Томас Глемем вышел из Йорка со всеми своими людьми и направился в Карлайл (при обороне которого проявил затем замечательное мужество, искусство и выдержку).

Впоследствии настали столь худые времена и дела у короля пошли так скверно, что уже не было возможности призвать к ответу ни одну из этих знатных особ за то, что они тогда сделали или сделать не потрудились. Сами же они не сочли за нужное изложить сколько-нибудь обстоятельно мотивы своих действий или причины своих неудач, чтобы хоть как-то оправдать свои поступки в глазах короля. Впрочем, принц Руперт, уже после злодейского убиения монарха, показывал друзьям письмо, написанное собственной рукой Его Величества и полученное им на марше из Ланкашира к Йорку. В нем Его Величество сообщал, что дела его находятся в столь отчаянном положении, что если его высочество лишь освободит от осады Йорк, но не разобьет шотландскую армию, то этого будет недостаточно. Принц истолковал это как прямой и категорический приказ дать врагу бой при любых, сколь угодно неблагоприятных обстоятельствах; невыгоды же его положения, ввиду явного превосходства неприятеля в числе, добавлял Руперт, были таковы, что не следует удивляться тому, что он проиграл битву. Но ведь письмо короля не заключало в себе такого смысла, так что главнейшей причиной неудачи явилось опрометчивое решение принца вступить в бой тотчас же по отступлении вражеских войск от Йорка, без какого-либо совещания с маркизом Ньюкаслом и его офицерами, которые, уж конечно же, гораздо основательнее его высочества знали неприятеля, а следовательно, и то, как всего лучше иметь с ним дело.

<  До начала битвы принц и маркиз смогли обменяться лишь краткими приветствиями, но если бы сражение отложили на следующий день, то полководцы успели бы основательно обсудить свои планы, а их солдаты и офицеры – лучше познакомиться друг с другом, что позволило бы питать разумные надежды на более счастливый исход дела. С другой стороны, смуты и несогласия, царившие в лагере врага (единственное оправдание для немедленного вступления с ним в бой) не утихли бы, а, напротив, разгорелись бы еще сильнее. Ведь часть шотландской армии уже успела пройти шесть миль в северном направлении, когда внезапное известие о том, что принц намерен драться, вынудило ее повернуть назад, вновь присоединиться к англичанам и действовать с ними заодно. Только это и ничто другое могло заставить врагов короля на время забыть о собственных раздорах, и если бы опрометчивость принца не подарила им такой счастливой возможности, то на другое утро шотландцы наверняка продолжили бы марш на север, графу Манчестеру пришлось бы отступать в пределы своей ассоциации, и тогда принц Руперт мог бы спокойно решить, которую из неприятельских армий атаковать и уничтожить.

Те же войска, с которыми принц поспешно удалился от Йорка на другое же утро после битвы, постепенно растаяли без сколько-нибудь крупных сражений, не принеся делу короля особой пользы, а их офицеры погибли большей частью в мелких стычках. Похоже, о намерении Ньюкасла сесть на корабль и покинуть Англию принц узнал еще до того, как маркиз послал ему об этом сказать; охваченный гневом Руперт велел сообщить маркизу, что он уходит со своей армией. Но если бы в ту минуту рядом с принцем и маркизом оказался какой-нибудь честный и благоразумный человек, то ему, вероятно, удалось бы их успокоить и помирить; во всяком случае он убедил бы их отложить свои намерения и хорошенько поразмыслить о том, что следует делать дальше. К несчастью, все произошло слишком быстро, и об их безрассудном намерении стало известно лишь после того, когда оно было исполнено. >

В оправдание же маркиза можно сказать лишь одно: он был настолько утомлен службой и образом жизни, совершенно противным его характеру, природным наклонностям и воспитанию, что уже не задумывался о допустимости тех действий и средств, которые могли вывести его из такого положения и навсегда освободить от подобных забот. И изумляться здесь следует скорее тому, что маркиз так долго переносил тяжкие труды и невзгоды войны, нежели тому, что он избавился от них таким безрассудным образом. Он был утонченный джентльмен, деятельный и храбрый, обожал верховую езду, танцы и фехтование и, как подобает человеку благородного воспитания, в совершенстве владел этими искусствами. Сверх того он был влюблен в музыку и поэзию, коим и посвящал главным образом свое время, и ничто на свете не могло бы заставить маркиза сойти с пути наслаждений, по которому он, обладатель обширного состояния, безмятежно шествовал, кроме чувства чести и пылкого желания послужить королю, когда он увидел его в беде, покинутого большинством тех, кто удостоился высочайших милостей от короля и в наивысшей степени был ему обязан. Маркиз любил монархию – как источник и основание его собственного величия; церковь – как учреждение, способное поддержать блеск и обеспечить безопасность короны; и религию – ибо она защищала и отстаивала принцип порядка и послушания, столь необходимый для первых двух, но он оставался равнодушным к особым мнениям, возникшим в ее лоне и расколовшим ее на партии, кроме тех случаев, когда замечал в них что-либо, способное нарушить общественный мир.

< Он питал глубокое уважение к особе короля и с теплым чувством относился к принцу Уэльскому, ибо в свое время удостоился чести быть его воспитателем (не обладая, впрочем, всеми качествами, необходимыми для такой роли). Хотя маркиз оставил высокие должности и, не в силах более выносить зложелательство враждебных ему вельмож, удалился от двора, но когда королю понадобились солдаты и крепости, он мгновенно откликнулся на призыв Его Величества: овладел Ньюкаслом (это был первый английский порт, оказавшийся в руках короля) и, опираясь на собственный авторитет и влияние своих многочисленных друзей на севере, набрал несколько полков пехоты и кавалерии, нимало при этом не обременив казну Его Величества, неспособную выдержать подобные расходы.

Когда же после битвы при Эджхилле мятежники, усилившись в Йоркшире, стали угрожать из Гулля Западному и Восточному Ридингу, и королю срочно потребовалось назначить главнокомандующего в северных графствах, его выбор, как и следовало ожидать, пал на Ньюкасла (граф Камберленд был всецело предан Его Величеству, но упадок душевных и телесных сил сделал его непригодным для такого поста). Совершив со своими эскадронами стремительный марш в разгар зимы, Ньюкасл освободил Йорк, после чего участвовал во многих сражениях и во всех (исключая последнее) одерживал победы. >

Ему нравились неограниченная власть главнокомандующего, великолепие этой должности, и он в полной мере соблюдал приличествующее ей достоинство. Что до внешних ее атрибутов, пышности и торжественности, то здесь он умел произвести самое лучшее впечатление, и вдобавок был необыкновенно любезен, обходителен, великодушен и щедр – в начале войны это сослужило маркизу хорошую службу, снискав ему на время искренние симпатии людей всякого звания. Однако в том, что относится к важнейшим обязанностям и заботам полководца, он решительно ничего не смыслил (будучи совершенно неопытен в военном искусстве), да и не желал принимать их на себя, препоручая подобные дела своему генерал-лейтенанту. Тем не менее он всегда присутствовал на поле боя, и ни одно сражение не прошло без личного его участия; при этом в минуту опасности маркиз всякий раз выказывал неколебимое мужество и бесстрашие, а порой, рискуя жизнью на глазах своих дрогнувших было солдат, даже изменял ход битвы. По окончании же боевых трудов он спешил вернуться в круг милых его сердцу собеседников, к музыке и иным мирным радостям, и предавался этим удовольствиям с такой страстью, что, не желая как-либо отвлекаться, не позволял себя тревожить даже по самым важным поводам. Иногда он по два дня кряду не допускал к себе старших офицеров своей армии, от чего проистекали многие неудобства.

<  По-солдатски убежденный в том, что руководство всеми делами должно принадлежать военным, он не выказывал ни малейшего уважения к членам Тайного совета и яростно противился любым мирным предложениям, а после того, как в Йоркшире высадилась и провела известное время королева, стал даже пренебрегать приказами из Оксфорда; когда же король, предполагавший после взятия Бристоля идти на Лондон с запада, велел Ньюкаслу двинуть свои войска на юг, в пределы ассоциированных графств,тот не исполнил волю Его Величества: уверенный в скором захвате Гулля, он уже видел себя владыкой всего Севера, и ему очень не хотелось, чтобы его затмил принц Руперт. Но когда сам Ньюкасл, оказавшись в беде, заперся со своей армией в стенах Гулля, и выручить его мог лишь принц, он отправил письмо к королю, в котором изъявил полную готовность повиноваться внуку короля Якова. И если бы принц ответил на его доброе расположение любезностью,то он нашел бы в лице маркиза верного сподвижника.

Но безрассудность принца, погубившая армию, которую маркиз собрал и сохранил, привела его в ярость и отчаяние; не чувствуя в себе сил начинать все сначала и вновь приниматься за тяжкий труд, он покинул Англию в надежде, что прежние заслуги перевесят нынешний его проступок. С ним уехал генерал Кинг, и те, кто щадил самого маркиза, именно на него обрушили упреки в измене, вероломстве и сговоре с соотечественниками – обвинения совершенно безосновательные, ибо генерал всегда был человеком чести, блестяще показал себя на высоких постах в шведской армии, а злобная ненависть иных шотландцев, не простивших ему службы в войсках короля, преследовала Кинга до конца дней, даже за границей. >

Разговоры и потере Йорка и о чересчур поспешном оставлении северных графств умолкли довольно быстро: слишком скоро пришло время оплакивать потерю всей Англии. Стойкость же и благородное поведение маркиза при всех поворотах его судьбы, бодрость и мужество перед лицом нужды, бедствий и невзгод, неотделимых от участи изгнанника, нежелание о чем-либо просить узурпаторов – которые завладели всем его имуществом и причинили ему громадный и непоправимый ущерб, безжалостно разорив принадлежавшие маркизу и стоившие огромных денег леса, но которых он по-прежнему в равной степени ненавидел и презирал – вместе с его рвением и готовностью при первой же удобной возможности вновь вступить в борьбу за дело короля, столь успешно примирили с ним всех благомыслящих людей, что они теперь больше принимали в расчет того, что он совершил и претерпел ради короля и отечества, не желая вспоминать о том, чего он не сделал или сделал не так, как должно.

Этот роковой удар, который так круто изменил положение короля, внушавшее дотоле блестящие надежды, подействовал на Его Величество лишь в том смысле, что побудил его еще энергичнее приняться за осуществление прежнего плана погони за графом Эссексом – ничего другого, сказать по правде, королю теперь и не оставалось. Однако, получив известие, что долгих переходов граф Эссекс не делает, Его Величество замедлил свой марш, с тем чтобы пополнить армию войсками из Бристоля и других городов – в твердой уверенности, что он успеет навязать бой армии графа Эссекса, уже подходившей к Эксетеру, еще до того, как граф сможет вернуться в Лондон.

Между тем военное счастье начало изменять Эссексу: действовавший теперь, против своего обыкновения, опрометчиво и неискусно, он попал в лабиринт, из которого так и не сумел выбраться. Когда граф подступил к Эксетеру и, совершенно убежденный, что уже не встретит неприятеля, способного ему помешать, вознамерился было осадить город – ведь он оставил короля в отчаянном положении и вдобавок в соседстве с грозным войском сэра Уильяма Уоллера – вдруг пришло известие, что сэр Уильям Уоллер разбит, а король со всей своей армией движется на запад, в погоню за ним, Эссексом, причем ни Уоллер, ни какие-либо другие войска уже не пытаются его преследовать, чтобы затруднить или замедлить его марш. Известие это ошеломило графа, внушив ему подозрение, что сам Парламент его предал и коварно замышляет его погубить.

В самом деле, взаимное недоверие между ними чрезвычайно к тому времени усилилось. Когда Эссекс двинулся на запад, поручив преследование короля Уоллеру, Парламент истолковал этот шаг как прямую декларацию того, что сражаться против особы Его Величества он более не намерен. Со своей стороны, граф ясно видел, сколь несходные чувства питает и как по-разному заботится Парламент о его армии и об армии графа Манчестера – которую Палаты ценили так высоко, что, заключал Эссекс, судьба его войска стала им совершенно безразличной; в противном случае, рассуждал он, невозможно объяснить, почему Уоллер после своей, не такой уж серьезной неудачи не смог двинуться в погоню за королем и тревожить его армию на весьма пересеченной и закрытой местности, через которую ей нужно было идти. Получив это известие, граф, неожиданно для себя оказавшийся в затруднительных обстоятельствах, немедленно решил повернуть назад, навстречу королю, и дать ему бой прежде, чем тот вступит в Девоншир – или, может быть, еще в Сомерсетшире. В любом из этих графств Эссекс не испытывал бы недостатка ни в провианте, ни в пространстве для маневра, и ему не пришлось бы начинать сражение на невыгодной позиции или по воле неприятеля. Исполнив этот замысел, Эссекс поступил бы благоразумно, однако лорд Робартс, один из генералов его армии – человек мрачный и нелюдимый по характеру и притом нрава весьма горячего, любитель спорить и возражать, но превосходивший своими способностями окружающих настолько, что любые возражения он мог с легкостью подкрепить убедительными с виду доводами – решительно воспротивился возвращению, настойчиво требуя, чтобы армия продолжала идти к Корнуоллу. А там, самоуверенно заявлял Робартс, он пользуется столь громадным влиянием, что с появлением армии графа Эссекса целое графство, в чем он нисколько не сомневался, как один человек выступит на стороне Парламента, и тогда все проходы в Корнуолл можно будет с легкостью прикрыть и защитить с таким успехом, что королевской армии не удастся ни прорваться в Корнуолл, ни отступить из Девоншира без больших потерь до того, как Парламент вышлет против нее новые войска.

Лорд Робартс, хотя он и стоял ниже Эссекса в армейской иерархии, пользовался гораздо большим доверием у Парламента. Граф не мог думать, что Робартс желает ему добра, ведь Робартс действовал тогда заодно с сэром Генри Веном, человеком, которого Эссекс считал своим врагом и люто ненавидел. Эссекс никогда не бывал в Корнуолле и ничего не знал о положении дел в этом графстве, однако некоторые из его офицеров, а также другие особы (при армии находилось тогда четверо или пятеро влиятельных корнуолльских джентльменов) полностью согласились с Робартсом и заверили Эссекса, что армию его, если она двинется в Корнуолл, ждет большой успех.

В конце концов граф изменил свое решение и согласился с Робартсом. Со всей своей армией, пехотой, конницей и артиллерией, он двинулся прямым путем в это гористое графство, где преследовал принца Морица и другие отряды, без сопротивления отступавшие перед ним на запад, до тех пор, пока сам не попал в западню.

Между тем король после недолгой остановки в Эксетере, где он нашел свою юную дочь, коей недавно разрешилась от бремени королева, на попечении и под надзором леди Далкейт (в скором времени, по кончине отца своего супруга, получившую титул графини Мортон), которую Их Величества уже давно назначили на должность воспитательницы, двинулся прямо в Корнуолл. Там, неподалеку от побережья, он обнаружил графа Эссекса и вскоре, без больших боев, благодаря дружному содействию стекавшихся отовсюду корнуолльцев – на чью помощь граф, поверив Робартсу, возлагал столь великие надежды – сумел взять войска Эссекса в такие тиски, что последний, казалось, уже не мог ни прорваться со своей армией, ни навязать сражение королю. По сути дела он был окружен в Фоуи и его окрестностях, король же стоял лагерем у Лискерда; и теперь ни дня не проходило без стычек, в которых граф нес более значительный урон, теряя пленными лучших своих офицеров. И тут произошло событие, которое вполне могло бы обернуться для короля большим несчастьем, лишив его всех выгод, на которые он тогда рассчитывал. Король всегда находился в армии, все вопросы обсуждались в его присутствии и с участием состоявших при его особе членов Тайного совета, а поскольку умом и красноречием они превосходили офицеров, то им обыкновенно удавалось убедить короля в своей правоте – по крайней мере сделать так, чтобы он соглашался не со всеми предложениями военных. Этими советниками, как уже говорилось, были лорд Дигби, государственный секретарь, и сэр Джон Колпеппер, хранитель свитков, чьи мнения, даже в отношении дел военных, король ставил выше, чем суждения большинства офицеров, почему вся армия и питала к ним самую крайнюю злобу.

Командовал армией генерал Рутвен, возведенный к тому времени в достоинство графа Брентфорда; однако по причине преклонного возраста и глухоты он мало говорил и советовал, едва мог разобрать чужие предложения, а собственные мысли излагал темно и путано; впрочем, судить о происходящем вокруг ему помогали скорее собственные глаза, а не уши, и на поле боя он умел найти правильное решение. Генерал-лейтенант кавалерии Уилмот, в ту пору – второй по званию в армии, обладал в ней большим влиянием и авторитетом, чем кто-либо, однако употреблял их, как подозревал король, отнюдь не к его выгоде. Человек гордый, честолюбивый и нетерпимый к возражениям, Уилмот как командир не показал ничего выдающегося ни в маневрировании своими войсками, ни в руководстве ими на поле боя. Зато он сильно пил и имел громадную власть над всеми пьяницами, а их в армии было великое множество. По части острословия он превосходил даже своего главного соперника Горинга, в веселых компаниях его ценили выше, и он никак не мог смириться с тем, что лорд Дигби и сэр Джон Колпеппер пользуются у короля таким доверием на военных советах.

Король помнил прежние проступки Уилмота, и в частности, его скверную роль в деле графа Страффорда, и не питал к нему ни малейшей симпатии; однако последующие события заставили короля доверить Уилмоту весьма ответственный пост. Отлично об этом зная, Уилмот предвидел, что если война продолжится, его быстро затмят другие военачальники, и потому желал вовремя положить ей конец. Еще в Бекингемшире он заговорил о необходимости мира и с тех пор беспрестанно твердил, что королю следует послать мирные предложения Парламенту. На марше в Корнуолл, пытаясь осуществить прежний свой умысел, он плел интриги в среде офицеров, убеждая их составить петицию к королю с просьбой еще раз предложить мир Парламенту, а также запретить лорду Дигби и сэру Джону Колпепперу присутствовать на военных советах. При этом авторы петиции давали понять, что если их желания не будут удовлетворены, то они поищут какие-то другие средства. Благоразумие некоторых офицеров удержало их товарищей от подачи петиции, но король был настолько ею разгневан, что твердо решил при первой же удобной возможности избавить себя от этого беспокойного человека. В этом благом намерении его постоянно поддерживал лорд Дигби, и как только пришло известие о поражении на севере и об отъезде маркиза Ньюкасла из Англии, он убедил короля послать за Горингом, после чего Его Величество задумал назначить главнокомандующим своего племянника принца Руперта, а начальником кавалерии сделать Горинга – мера, против которой Уилмот не смог бы возразить (ведь Горинг всегда занимал в армии более высокие посты), и, однако, способная нанести по его самолюбию такой удар, от которого он уже никогда не сумел бы оправиться.

Уилмот почуял что-то неладное (этот подозрительный человек обладал чрезвычайно тонкой проницательностью) или же был просто увлечен своим неугомонным, мятежным духом, но он уже не оставил королю времени для мягких действий, а буквально вынудил Его Величество обратиться к средствам более скорым и суровым. В продолжение всего марша он неустанно твердил, что король должен предложить графу Эссексу действовать сообща, дабы таким образом заставить Парламент согласиться на мир. Уилмот также заявлял, что имеет в неприятельской армии надежных осведомителей, а потому точно знает, что подобное предложение возымеет действие и будет принято графом, который, о чем ему, Уилмоту, доподлинно известно, крайне недоволен тем, как его трактует Парламент. Уилмот оказался настолько опрометчив, что попросил одного джентльмена (который, отнюдь не будучи близким его другом, имел пропуск для поездки на континент и должен был следовать через расположение армии графа) заверить Эссекса, что армия Его Величества столь страстно жаждет мира, что никто из находящихся при особе короля лиц уже не сумеет помешать его заключению, если только его светлость пожелает обсудить разумные условия. Обо всех этих речах и поступках быстро и во всех подробностях короля уведомлял лорд Дигби, а собственная антипатия короля к Уилмоту превращала всякую искру подозрений в пламя глубокого недоверия. А потому, когда король прибыл в Корнуолл, и вся его армия выстроилась в боевой порядок на вершине холма (граф Эссекс, битва с которым ожидалась со дня на день, стоял в низине), и после новых вздорных речей Уилмота, внушаемых ему гордыней и тщеславием (ибо и прежде он не имел в своей душе ничего похожего на твердый и определенный умысел мятежа), Маршальский суд, при содействии Тома Элкиста, обвинил его именем короля в государственной измене, приказал спешиться перед строем его собственных эскадронов, арестовал и приставил к нему охрану. Уилмота немедленно отправили под стражей в Эсксетер, что, впрочем, не повлекло за собой никаких дурных последствий, коих не без основания опасались, ведь он действительно был любимцем армии, а никто из тех, кому, как мнилось иным, Уилмота принесли в жертву, не пользовался в войсках уважением – тем не менее единственным дурным последствием этой меры стал глухой ропот, к тому же быстро утихший.