Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 49 (всего у книги 78 страниц)

Принц ответил, что дело это слишком важное и торопиться здесь не следует; что он получил от королевы приказ ехать во Францию и отправил к ней членов Совета с объяснением, почему ее воля не может быть исполнена немедленно; и что он намерен дожидаться их возвращения, а также известий от отца, находясь здесь, на Джерси, где ему ничто не угрожает.

Столь разумный ответ не удовлетворил Дигби. Он попытался отговорить принца от поездки во Францию как от чрезвычайно опасного предприятия, которое-де никогда бы не одобрил его отец, и вызвался написать королеве, в уверенности, что убедит ее отказаться от этого плана. Доводы его не имели успеха, и тогда лорд Дигби обратился к одному из членов Совета, с которым был особенно дружен. Он упорно доказывал, что бегство принца во Францию погубит короля, и даже заявил, что сам он настолько уверен в разумности своего плана и в абсолютной необходимости немедленного его осуществления, что готов, если собеседник ему в этом поможет, увезти принца в Ирландию даже без его согласия – то есть, сыграв на любопытстве молодого человека, пригласить его на борт фрегата для осмотра последнего, а затем поднять паруса и взять курс на Ирландию.

Возмущенный собеседник отверг это предложение как противное разуму и долгу, но Дигби недолго горевал из-за его отказа, ибо плодовитая его фантазия тотчас же произвела на свет новый план, и он загорелся идеей лично отправиться в Париж, нисколько не сомневаясь, что сможет убедить королеву дать согласие на отъезд принца в Ирландию, а французов – послать туда крупную сумму денег, после чего он, лорд Дигби, приобретет в этом королевстве всеобщее уважение и станет там самой влиятельной после лорда-лейтенанта фигурой.

Явившись в Париж, Дигби имел беседу с королевой, но та осталась тверда в своей решимости добиться немедленного переезда принца во Францию (несмотря на все доводы посланных к ней с Джерси лордов Совета). Затем Дигби посетил кардинала, и Мазарини, отлично зная этого человека и все его слабости, принял его чрезвычайно любезно, вошел с ним в обстоятельный разговор об английских делах, с великой похвалой отозвался о его храбрости, проницательности, благоразумии, верности и неутомимой энергии и посетовал, что Франция слишком поздно поняла собственную ошибку. Французы, объяснил кардинал, хотели лишь ослабить внутренней смутой прежнее могущество короля, дабы он не смог причинить вреда соседям, но никогда не желали, чтобы он оказался в полной власти мятежников, к чему, по всей вероятности, идет дело; теперь же они готовы его поддержать, как того и желает королева Англии, которая, как ему, кардиналу, известно, охотно прислушалась бы к советам Дигби.

16. Но коль скоро, продолжал Мазарини, французская корона решила помочь королю, то пребывание принца во Франции становится абсолютно необходимым; действовать же, по его мнению, следует так: королева Англии укажет человека, которого она считает самым подходящим кандидатом на роль посла французской короны при Парламенте, французский король назначит его на эту должность, и, как только принц прибудет во Францию, посол отправится в Англию, имея при себе инструкцию, составить которую, как ему, кардиналу, представляется, надлежит его светлости; затем посол потребует от Парламента скорейшего ответа на вопрос, готовы ли Палаты удовлетворить требования французского двора, и в случае их отказа это сделать, тотчас же объявит им войну от имени своего владыки и немедленно покинет английское королевство, после чего принц Уэльский получит в свое распоряжение армию, во главе которой он сможет восстановить власть и честь своего отца.

Когда кардинал закончил свою речь, лорд Дигби, превознеся до небес сей благородный и великодушный план, заговорил о положении дел в Ирландии, но Мазарини тотчас же его прервал, объявив, что ему отлично известно, что он прибыл именно оттуда и намерен туда вернуться; что он знает о поведении нунция и о доблести маркиза Ормонда; что Франция не собирается делать свое дело по частям, но твердо намерена всюду оказать королю всевозможную помощь; и что он, Дигби, вернется в Ирландию с крупной денежной субсидией, за которой вскорости последует партия оружия и боевых припасов.

Лорд Дигби получил то, чего больше всего желал; с ним произошло нечто вроде обращения в другую веру, и теперь он твердо пообещал кардиналу обратить в нее и всех обитателей Джерси в убеждении, что принц должен строго выполнять волю своей матери. Королева предложила в посланники месье Бельевра (которого и желал видеть на этой должности кардинал), лорд Дигби составил для него инструкцию, кардинал ее одобрил и велел выдать Дигби 6 000 пистолей – гораздо меньше, чем надеялся получит Дигби после высокопарных речей Мазарини, но вполне достаточно для его собственных нужд; после чего лорд Дигби вместе с лордами-членами Совета возвратился из Парижа на Джерси.

Там он тотчас же попытался привлечь на свою сторону друга, чтобы общими усилиями побудить принца к скорейшему переезду во Францию.

Он пересказал ему свой разговор с кардиналом, не упустив ни одного лестного выражения, употребленного по его адресу его преосвященством, а также заявил, что посла назначили по его совету, что он сам составил для него инструкцию, что посол будет строго ей следовать (как это ни удивительно, но Дигби действительно так думал, ведь он обладал такой властью над самим собой, что мог заставить себя поверить в любые вещи, лестные для его самолюбия); что в случае отказа Палат удовлетворить требования посла, Франция немедленно объявит им войну – для того же, чтобы приступить к выполнению этого великого замысла, не требуется теперь в сущности ничего, кроме скорейшего прибытия Его Высочества во Францию.

Друг Дигби, который искренне его любил, хотя лучше других знал все его недостатки, ответил, что не изменит собственного мнения на сей счет, пока не станет известна воля короля. Он напомнил его светлости, как его в свое время обманул другой французский посол, граф д’Аркур, инструкцию для которого готовил сам же Дигби и который так скверно с ним обошелся. А потому, сказал далее друг, он не удивляется, что его снова провели с помощью той же самой уловки, и не может не думать, что составленные им ныне инструкции будут выполняться лишь постольку, поскольку это соответствует целям кардинала, чья добросовестность вызывает серьезные сомнения. >

Лорд Кейпл и лорд Колпеппер провели в Париже с королевой целых три недели, но смогли уговорить ее лишь отложить посылку принцу приказа об отъезде с Джерси до того момента, когда она получит ясные известия о местонахождении короля и о том, как с ним обращаются, причем королева объявила о своей твердой решимости добиться прибытия принца в Париж, какими бы ни оказались эти известия. Наконец, лорды получили надежные сведения о том, что Его Величество явился в лагерь шотландской армии под Ньюарком и тотчас же по своем туда прибытии приказал гарнизону сдать город, после чего шотландцы немедленно двинулись к Ньюкаслу; что они настойчиво добивались от короля выполнения их требований, а когда он решительно отказался это сделать, приставили к нему крепкий караул и больше никому не позволяли являться к нему и говорить с ним, так что Его Величество счел себя пленником. < М-ру Ашбурнему, единственному слуге, сопровождавшему короля на пути из Оксфорда, запретили с ним видеться, и если бы он не успел сесть на голландское судно и отплыть во Францию, его бы выдали Парламенту – настолько взбесили шотландцев его протесты против их дурного обращения с королем.

Затем он прибыл в Париж, и королева еще сильнее утвердилась в своем решении, ведь Ашбурнем, как говорят, привез ей письмо от короля (расшифрованное лордом Джермином), в котором Его Величество выразил мнение, что принц может найти полную безопасность лишь рядом с королевой, и потребовал, чтобы его как можно скорее увезли во Францию. То же самое, как уверял Монтрель, король передал ему устно, хотя Ашбурнем, оставивший короля за день до отъезда Монтреля (и, как никто другой в Англии, пользовавшийся абсолютным доверием Его Величества), признался в беседе с лордом Кейплом, что отъезд принца во Францию еще до того, как станет известно, как обошлись с королем шотландцы, он считает пагубным для Его Величества шагом, и что единственной причиной желания короля поскорее отправить его туда может быть лишь неуверенность в его безопасности на Джерси. Лорд Кейпл вызвался лично посетить Ньюкасл, чтобы узнать истинную волю короля, > но королева потребовала, чтобы принц, не теряя времени, ехал к ней, и, желая добиться скорейшего выполнения своего приказа, отправила на Джерси лорда Джермина (губернатора Джерси), лорда Дигби, лорда Уэнтворта, лорда Уилмота, а также других лордов и джентльменов, которых еще раньше принц послал к ней с двумя лордами-членами Совета. Пока же они находятся в пути, было бы уместно задаться вопросом, каким образом король попал в то затруднительное положение, однажды в котором оказавшись, он уже не смог впоследствии возвратить себе свободу.

<  Я не был знаком с месье Монтрелем и никогда с ним не общался, и то, что будет сказано о нем далее, не может проистекать ни из личной симпатии, ни из какого-либо предубеждения. Я также не намерен специально опровергать жестокие упреки, которыми поныне осыпают его как англичане, так и шотландцы; упреки, коих справедливость, как можно подумать, доказывает постигшая его по возвращении из Англии опала, когда по воле Мазарини ему запретили являться ко двору и жить в Париже, после чего он вскорости и умер от душевной печали. Но поскольку для министров такого ранга обычное дело приносить в жертву своим темным замыслам подобные орудия, даже совершенно невинные, то весьма вероятно, что немилость эта продолжалась бы недолго, и единственной ее целью было не допустить сношений Монтреля с английским двором, ведь тот мог бы выказать понятное любопытство к таким вещам, которые французский двор желал сохранить в тайне. Если же кое-что из сказанного далее и в самом деле покажется попыткой снять обвинения, позорящие память этого джентльмена,то единственным тому объяснением является любовь к истине, которая должна оставаться душой всякого исторического повествования. А поскольку в моем распоряжении находится вся переписка Монтреля с королем (подлинные письма либо верные их копии), то я считаю своим долгом очистить его память от хулы и дать беспристрастное истолкование его тогдашних действий.

Монтрель был молодой дворянин, по своему уму достойный доверия кардинала и порученной ему миссии, а по характеру отнюдь не склонный к обману и притворству. Пока он делал выводы лишь на основе бесед с шотландскими комиссарами в Лондоне и с тамошними пресвитерианами, он не пытался внушить королю иллюзий, будто союз с этими людьми можно купить ценой меньшей, чем полное изменение епископальной системы управления церковью и безусловное принятие Ковенанта, но упорно доказывал Его Величеству, что других путей к соглашению с ними не существует; когда же Монтрель убедился, что король никогда не пойдет на эту отвратительную уступку вопреки своей совести, он предпринял упомянутую поездку, дабы выяснить, господствует ли и в среде старших офицеров шотландской армии тот же суровый и непримиримый дух, который владел шотландскими комиссарами в Вестминстере.

Шотландская армия стояла тогда под Ньюарком, и по дороге туда Монтрель посетил короля в Оксфорде, где еще раз убедился, что даже самые несчастные обстоятельства не заставят его пожертвовать церковью. Что же до уступок честолюбию и алчности отдельных лиц (а названные мотивы всегда имели неодолимую власть над этой партией), то здесь король дал Монтрелю полное право обещать от его имени удовлетворение любых, даже самых непомерных требований, только бы они не пошли во вред Монтрозу, которого он твердо решил никогда не оставлять своим покровительством.

Первые впечатления французского посланника от бесед с вождями шотландской армии были довольно благоприятны. Они обрадовались желанию короля искать у них убежища, обещали ему достойный прием, полную свободу и безопасность, проявляли готовность выслать ему навстречу кавалерийский отряд и, как можно было подумать, давали понять, что готовы смягчить свои требования.

Ободренный этими авансами и поощряемый самими же офицерами, Монтрель составил особое Обязательство, в котором от имени французского короля и королевы-регентши обещал и ручался, что если король Великобритании отдаст себя в руки шотландской армии, то шотландцы примут его как своего законного государя, оградят его от всякой опасности, войдут с ним в соглашение и используют свои войска, дабы помочь Его Величеству восстановить свои права и добиться справедливого мира.

Этот документ – после того, как его прочли и одобрили шотландские начальники – Монтрель отправил с курьером королю.

Затем, однако, их настроение изменилось: они стали вести себя уклончиво, отказывались от своих слов, брали назад свои обещания, и встревоженный их двусмысленным поведением Монтрель послал к королю еще одного гонца, с рекомендациями противоположного свойства, но тот был захвачен в плен, и хотя впоследствии бежал и возвратился к Монтрелю, доставить Его Величеству письмо с предостережением не смог. Между тем шотландцы опять заговорили по-другому и снова выразили желание видеть короля в своей армии, встретить его по пути в ее лагерь и даже просили назначить день встречи. Обо всем этом Монтрель честно и подробно известил короля в письме от 15 апреля к государственному секретарю Николасу.

Когда же король предложил вождям шотландской армии объединиться с войсками Монтроза,те ответили, что не могут на это пойти, ибо Монтроз успел пролить кровь многих членов знатнейших шотландских фамилий; после чего король предложил назначить его своим чрезвычайным посланником во Франции. Они согласились на любую другую страну, кроме Франции, но, самое главное – сообщал в том же письме Монтрель – категорически потребовали, не ограничивая, правда, короля определенными сроками, установления в Англии пресвитерианской системы. В конце письма посланник взял на себя смелость посоветовать королю, если тот все еще надеется найти для себя другое убежище и добиться лучших условий, не принимать этих предложений; но если положение Его Величества всюду стало отчаянным, то по его, Монтреля, мнению, королю следует явиться в шотландский лагерь, где он по крайней мере найдет личную безопасность.

В последующих своих письмах (от 16 и 20 апреля) Монтрель сообщал, что шотландцы готовы выслать навстречу Его Величеству кавалерийский отряд и уже принимают меры к тому, чтобы король не попал в руки англичанам; что они обещают не принуждать короля к поступкам и решениям, противным его совести, – но тут же предупреждал, что Его Величеству не следует надеяться на большее, дабы не обмануться в своих расчетах.

Таким был образ действий месье Монтреля во всей этой истории, и если после первых встреч с шотландскими офицерами он питал известные иллюзии, то уже вскоре совершенно от них избавился; а после того, как Его Величество предал себя в руки шотландцев, Монтрель прямо обвинял их в обмане и вероломстве и пытался доказать кардиналу, каким бесчестьем для французской короны станет нарушение обещаний и обязательств, данных от ее имени – почему и был немедленно отозван на родину по прибытии короля в Ньюкасл: его возмущение раздражало шотландцев, а вдобавок (чего очень не хотелось кардиналу) могло бы открыть глаза английскому Парламенту на то, как далеко зашла Франция в этом деле. И, несомненно, советы и предостережения Монтреля удержали бы короля от столь рискованного шага, если бы у Его Величества в тот момент был какой-то другой, лучший выбор. >

Король надеялся собрать из все еще остававшихся в его руках крепостей такой корпус кавалерии и пехоты, который позволил бы ему ранней весной открыть кампанию, хотя определенного плана действий он не имел. Но уже в самом начале эти расчеты были разрушены полным разгромом и поражением лорда Астли. Он вышел из Вустера в Оксфорд с двумя тысячами кавалерии и пехоты, а король предполагал встретить его с другим отрядом в полторы тысячи кавалеристов и пехотинцев, однако соответствующие письма и приказы не дошли по назначению, так были перехвачены неприятелем, который, узнав таким образом об их замыслах, стянул из своих гарнизонов в Глостере, Уорвике, Ковентри и Ившеме гораздо более крупные силы. Как только лорд Астли выступил из Вустера, неприятель пустился за ним в погоню, и на следующий день, когда Астли, маршировавший всю ночь, решил, что ему уже удалось благополучно миновать вражеские квартиры, обрушился на его утомленных переходом солдат, которые хотя и оказали упорное и мужественное сопротивление, были в конце концов наголову разбиты, а сам лорд Астли, генерал-лейтенант кавалерии сэр Чарльз Лукас и большинство офицеров (из тех, кто не погиб в бою) попали в плен. Немногие спасшиеся рассеялись и пали духом настолько, что уже не вернулись под знамена, у короля же с тех пор больше не было возможности собрать для полевой кампании какие-либо другие войска. Каждый день приносил известие о потере какого-нибудь города, Ферфакс уже установил дальнюю блокаду Оксфорда кавалерией, присланной им с запада с этой целью, а также затем, чтобы наблюдать за действиями короля и, если он покинет Оксфорд, преследовать его; вскоре Ферфакс овладел Эксетером и еще несколькими укрепленными пунктами в Девоншире. Их коменданты, не имея явных и очевидных оснований надеяться на чью-либо помощь и к тому же рассчитывая на выгодные условия капитуляции, сочли себя вправе сдаться прежде, чем неприятель доведет их до последней крайности, хотя было замечено, что лучшие и более почетные условия получали только те, кто защищал вверенные им крепости вплоть до того момента, когда провианта у них оставалось не более, чем на сутки, о чем мы подробнее расскажем ниже.

Таким образом, Ферфакс был уже в трех переходах от Оксфорда, когда король еще не выехал из него и даже не решил окончательно, что ему следует делать. Несколько ранее король послал сказать двум старшим командирам, осуществлявшим дальнюю блокаду Оксфорда, что если они обяжутся честным словом (слишком ненадежная гарантия безопасности со стороны людей, уже успевших нарушить столько клятв!) немедленно препроводить его к Парламенту, то он предаст себя в их руки: король, под влиянием прежних внушений, все еще держался хорошего мнения о лондонском Сити и был бы не прочь оказаться именно там. Офицеры, однако, не пожелали дать ему подобного обязательства; вдобавок были приняты все меры, чтобы король не смог попасть в Лондон, для чего подступы к нему были прикрыты крепкой стражей. Что же оставалось делать королю? Одной вещи он более всего страшился и твердо решил избежать, а именно оказаться запертым в Оксфорде, а затем быть выданным при капитуляции города или взятым в плен индепендентской армией, от которой, как все его предупреждали, ему следовало ожидать самого варварского обращения.

Находясь в столь затруднительном положении, король решил предаться в руки шотландской армии – от полного доверия к которой, однако, он был настолько далек, что не сообщил шотландцам заранее о своем приезде и не попросил выслать ему навстречу обещанный отряд кавалерии. Вместо этого он выехал из Оксфорда ранним утром 27 апреля, сопровождаемый лишь Джоном Ашбурнемом и одним духовным лицом, неким Хадсоном, который превосходно знал все главные и проселочные дороги и оказался отличным проводником. В их обществе он и покинул Оксфорд в понедельник, оставив тех из членов Совета, которые знали о его отъезде, в полном неведении о том, направится ли он теперь в шотландскую армию или же попробует тайно попасть в Лондон и оставаться там, не обнаруживая своего присутствия до тех пор, пока не определит для себя наилучший образ дальнейших действий. Впрочем, все полагали, что король сам не имел еще тогда твердого решения на сей счет, доказательством чему служит то обстоятельство, что о его местонахождении стало известно лишь на девятый день по оставлении им Оксфорда, так что Ферфакс, подступивший к Оксфорду на пятый день по отъезде короля, успел начать осаду и устроить циркумваллационную линию прежде, чем узнал, что король уже в шотландской армии. Король же побывал за это время в разных местах, в том числе в усадьбах некоторых джентльменов; он хотел добыть сведения о положении маркиза Монтроза и – это было сильнейшее его желание – отыскать безопасный путь к нему; но в конце концов отправился в шотландскую армию под Ньюарком, послав сказать Монтрелю, чтобы тот выехал ему навстречу.

Ранним утром король явился на квартиру шотландского главнокомандующего и открыл ему свою личность, а тот, чувствуя (или изображая) крайнее изумление и смущение при виде Его Величества и не зная, что сказать, немедленно сообщил о прибытия короля комиссарам, которые растерялись ничуть не меньше. Тотчас же послали курьера в Вестминстер, чтобы уведомить о случившемся английский Парламент и представить дело так, будто сами шотландцы не ожидали ничего подобного. Известие это привело Палаты в такое смятение, что поначалу они решили отдать своему главнокомандующему приказание снять осаду Оксфорда и, не теряя времени, идти к Ньюарку; однако шотландские комиссары в Лондоне отговорили их от этого шага, заверив, что шотландские войска будут строго повиноваться их, комиссаров, распоряжениям. В итоге Палаты ограничились краткой депешей, из которой явствовала их убежденность в том, что король прибыл к шотландцам по приглашению, а не по собственному почину, и в которой говорилось, что вскоре английская армия получит от Парламента дальнейшие указания, а пока она должна принять все меры, чтобы король не отправился куда-нибудь еще. В шотландской же армии всячески старались выказывать в обращении с королем единственно лишь учтивость и глубокое почтение, намеренно избегая любых выражений любви и подчинения, а потому главнокомандующий никогда не обращался к нему за указаниями или распоряжениями и не позволял своим офицерам бывать у Его Величества и о чем-либо с ним беседовать. На Монтреля шотландцы смотрели косо, как на человека, который без их согласия поставил их в столь неудобное положение, но он не боялся прямо и открыто напоминать им о том, что произошло между ними ранее, о данных ими обещаниях и о взятых на себя обязательствах. И, однако, хотя король был недоволен тем, как с ним обходились, он все еще опасался, что Ферфакс может немедленно получить приказ оставить все прочие предприятия и подойти со своей армией еще ближе к шотландской (хотя они уже стояли совсем рядом), а потому он тотчас же велел лорду Беласису сдать Ньюарк, чтобы шотландцы поскорее двинулись на север (что они и сами собирались сделать); и когда Беласис на почетных условиях сдал эту крепость (которая могла бы продержаться еще несколько месяцев против такого противника), шотландцы спешно выступили к Ньюкаслу, чему король был весьма рад, хотя с ним самим шотландцы обращались как прежде, строго следя, чтобы н не мог общаться ни с кем, кроме хорошо известных им лиц, а тем более получать от кого-либо письма.

В ту пору многие обратили внимание, что впервые это поразительное известие было обнародовано с церковной кафедры, и по тому, какой текст избрал своей темой проповедник, паства получила возможность судить, какими вероятнее всего станут следующие меры Парламента или государственного совета. Первая проповедь, читанная в присутствии короля после выступления армии из Ньюарка в Ньюкасл, основывалась на стихах 41-43 главы 19 2-й книги Самуила:

41. И вот, все Израильтяне пришли к царю и сказали царю: зачем братья наши, мужи Иудины, похитили тебя и проводили царя и дом его и всех людей Давида с ним через Иордан?

42. И ответили все мужи Иудины Израильтянам: затем, что царь ближний нам, и из-за чего сердиться вам на это? Разве мы что-нибудь съели у царя, или получили от него подарки?

43. И отвечали Израильтяне мужам Иудиным и сказали: мы десять частей у царя, также и у Давида мы более, нежели вы, зачем же вы унизили нас? Не нам ли принадлежало первое слово о том, чтобы возвратить нашего царя? Но слово мужей Иудиных было сильнее, нежели слово Израильтян.

Этими словами проповедник внушал своим слушателям мысль, что теперь, когда они получили обратно своего короля, им следует удержать его у себя и хранить ему верность. Но как только Его Величество прибыл в Ньюкасл, месье Монтреля лишили всякой возможности говорить с ним, а м-ру Ашбурнему дали совет поскорее позаботиться о собственной безопасности, иначе его выдадут Парламенту. Оба они явились в Париж, когда королева отправила лордов на Джерси, чтобы ускорить отъезд принца.

37. Прибыв в конце июня с многочисленной свитой на Джерси, упомянутые лорды привезли с собой письмо королевы к принцу, в котором она объявила, что полученные ею из Ньюкасла и Лондона известия совершенно убедили ее в том, что принц больше не может оставаться на Джерси, не подвергая себя очевидной опасности попасть в руки врагам; что если он оттуда не уедет, враги уже вскоре сделают все возможное, чтобы силой или изменой овладеть его особой; а потому Ее Величество категорически потребовала, чтобы принц немедленно подчинился приказам короля, изложенным в письме, которое Его Величество послал недавно с сэром Дадли Уайаттом (и которое было упомянуто нами выше), и еще раз – в письме, которое она получила впоследствии через месье Монтреля. Затем Ее Величество сообщила, что имеет самые твердые, какие только могли быть даны, гарантии французской короны, что принц будет принят с почетом и получит полное право остаться во Франции или покинуть ее по своему усмотрению; и что она сама ручается честным словом в том, что когда бы его Совет ни счел целесообразным его отъезд из Франции, она не станет этому противиться, и что во время его пребывания в этом королевстве все важные вопросы, относящиеся до его самого или касающиеся дел Его Величества, будут обсуждаться и решаться им самим и его Советом, как если бы они по-прежнему находились в Англии или на Джерси; в заключение королева велела принцу со всей поспешностью ехать к ней.

Лорды, явившиеся с этим посланием от Ее Величества, не могли даже вообразить, что кто-нибудь посмеет возражать против выполнения Его Высочеством воли королевы, а потому, после того, как их допустили к руке принца, немедленно потребовали созвать Совет; когда же члены Совета явились на заседание (на котором присутствовали также лорды Джермин, Дигби и Уэнтворт), они попросили у принца дозволения огласить письмо его матери, а затем, в полной уверенности, что подчинение Его Высочества приказу короля и королевы не может быть предметом прений, предложили обсудить единственно лишь вопрос о дне его отъезда и порядке его путешествия. Тогда лорды Совета напомнили принцу, что только они и никто другой отвечают перед королем и королевством за все принятые Его Высочеством решения и их последствия, а прочие лорды не имеют права ни подавать свои мнения, ни присутствовать на заседании, поскольку не несут ни малейшей ответственности за то, что решит предпринять Его Высочество. А потому они потребовали должным образом обсудить этот вопрос, принять в расчет, насколько это вообще возможно, нынешнее положение дел короля и рассмотреть как доводы в пользу целесообразности отъезда Его Высочества во Францию, так и то, что можно сказать против этой меры – тем более что король, как всякому известно, не отдавал на сей счет никаких ясных распоряжений, а лишь предположил, что принц не может оставаться на Джерси, не подвергая себя опасности; из того же исходила в последнем своем приказе и королева, однако они, члены Совета, считают, что все эти предположения не имеют под собой ни малейших разумных оснований и что пребывание принца на Джерси может быть, вне всякого сомнения, вполне безопасным. Тут некоторые особы начали между собой спорить, и не без горячности, так что принц счел совершенно необходимым перенести обсуждение на следующий день, дабы лорды, прибывшие из Парижа, и те, которые находились на Джерси, беседуя друг с другом в частном порядке, могли доказать свою правоту другой стороне или утвердиться в собственном мнении по крайней мере чтобы в следующий раз прения велись без вспышек гнева и с соблюдением приличий. Заседание Совета, таким образом, завершилось, после чего отдельные лорды, уже частным образом, прибегли к доводам, которые они считали наиболее пригодными для переубеждения тех или иных лиц, как это попытался сделать еще раньше лорд Дигби в споре со своим другом – с тем же, впрочем, успехом.

На другой день, когда члены Совета собрались вновь, лорд Кейпл представил отчет обо всем, что происходило у королевы с момента прибытия в Париж лорда Колпеппера. Он сказал, что изложенные лордами доводы принца показались ей настолько убедительными, что она решила не принимать окончательного решения, пока не получит дополнительных известий о воле короля; и что сведения, полученные королевой от месье Монтреля, по его, Кейпла, мнению, не могут служить достаточным основанием для столь поспешно принятого ею решения; что он по-прежнему твердо убежден, что принц не должен покидать владений Его Величества прежде, чем получит на сей счет прямой и ясный приказ короля, ибо сомневаться в его безопасности на Джерси нет ни малейших причин; что еще в Париже, у королевы, он вызвался лично отправиться в Ньюкасл, дабы узнать волю короля, а теперь делает то же предложение принцу; но так как Его Величество, по всей видимости, держат под строгой стражей и получить к нему доступ нелегко, и поскольку его самого, лорда Кейпла, могут схватить по дороге в Ньюкасл, во время пребывания там или же на обратном пути, и Его Высочество, не получив необходимых известий, останется таким образом в прежней неуверенности относительно решения, которое следует принять – то он, Кейпл, предлагает и заранее соглашается считать своим мнением следующее: если он не вернется на Джерси в продолжение месяца, то принц должен удалиться во Францию при условии, что за это время там будут сделаны те приготовления, которые он считает необходимыми и которые пока еще недостаточны.

Кейпл также сообщил, что, приехав по приказу принца в Париж, он был чрезвычайно любезно принят королевой, которая изволила во всех подробностях рассказать ему, почему она считает необходимым отъезд принца с Джерси и твердо верит в искреннее расположение Франции; однако он по-прежнему не в силах понять, отчего же, если французский двор и в самом деле так жаждет видеть принца Уэльского в своей стране, он так и не удосужился за два месяца пребывания Его Высочества на Джерси направить к нему какого-нибудь дворянина с соответствующим приглашением, и почему особы, явившиеся ныне от королевы, не привезли ему даже паспорта для поездки во Францию. Он не может не заметить, продолжал Кейпл, что вся помощь, полученная нами до сих пор от Франции, ни в коей мере не оправдала наших надежд – например, пять тысяч пехотинцев, коих ждали мы на западе еще до отъезда принца, так туда и не прибыли; и что теперь у нас стало еще больше причин для недоверия, ведь именно по совету Франции король предал себя в руки шотландцев, а потому и в вопросе о распоряжении особой принца нам следует относиться к советам французов с большой настороженностью. В заключение лорд Кейпл объявил, что не может подать мнения в пользу отъезда принца во Францию или согласиться с подобной мерой, пока не станет известна воля короля, или же пока во Франции не будут созданы надлежащие для того условия, до сих пор отсутствующие.