Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 57 (всего у книги 78 страниц)

Непримиримая партия из числа духовенства, которая настолько боготворила Ковенант, в самом строгом и буквальном его понимании, что не соглашалась больше находиться в какой-либо зависимости от короля, но хотела его отстранить и устроить правление без него (как это решили сделать ее собратья в Англии), прямо-таки не расставалась с английскими комиссарами, охотно принимая от них специально на сей случай приготовленные и доставленные подарки и пенсии, так что для превращения ее сторонников в верных друзей были розданы изрядные суммы. А потому обо всем, что предлагалось или решалось на самых тайных совещаниях, комиссары тотчас же получали сведения и сообщения, сами же они вели себя так властно и надменно, как будто в любой момент могли опереться на помощь английской армии.

От комиссаров не укрылось, что в Эдинбург стекается множество народа, и что многие из этих людей в свое время сражались против Парламента; и они потребовали, чтобы подобные особы были высланы из королевства или выданы им, для последующей передачи в руки английского Парламента. Они так шумно этого добивались, и их претензии встретили такую поддержку, что пригласившие английских роялистов лица не осмелились открыто представить их соотечественникам, но тайно им посоветовали, пока не утихнет буря, оставаться где-нибудь вне города. Даже сэру Мармадьюку Лангдейлу и сэру Филипу Масгрейву предложили либо вновь покинуть Эдинбург, либо сидеть дома и не показываться на людях до той поры, когда будет набрана армия и назначен главнокомандующий, который и позаботится об их защите. Шотландские лорды не скрывали от английских джентльменов своей полной уверенности в том, что главнокомандующим станет герцог Гамилтон. Последний часто имел с англичанами конфиденциальные беседы и каждый раз заверял их, что, вступив в командную должность, которую прочат ему друзья, он немедленно выкажет твердую решимость объединиться с партией короля для защиты истинных интересов короны. Он попросил их не смущаться тем, что они не замечают пока никаких признаков набора армии – каковой будет начат и быстро завершен непривычным для англичан способом – но написать своим друзьям в Англии и настоятельно им посоветовать приступить к осуществлению своих замыслов как можно скорее и во всех частях королевства, где это только окажется возможным, ибо они вправе твердо рассчитывать, что помощь к ним придет прежде, чем враги сумеют их одолеть. С этой же целью джентльмены написали королеве, выразив желание, чтобы принц был в готовности присоединиться к ним, когда шотландская армия завершит приготовления к походу, иначе говоря, заверили они королеву, – к началу мая. Люди, получавшие в Англии такого рода известия, слишком охотно верили подобным обещаниям, а потому взялись за дело раньше, чем следовало. Впрочем, их торопили такие события, которые просто не оставили им иного выбора.

Когда находившийся в Гемптон-Корте король решил вырваться из рук армии, он, как уже говорилось, велел герцогу Йорку – уже достигшему такого возраста, когда его можно было посвятить в подобные тайны – при первой же благоприятной возможности бежать на континент, где он должен будет следовать указаниям своей матери. Теперь же, когда ожидались важные события, способные повлечь за собой повсеместные перемены, Его Величество нашел способ сообщить герцогу, что это будет чрезвычайно удобный момент для бегства. Устроить его поручили полковнику Бампфилду – человеку энергичному, умевшему расположить к себе и достаточно ловкому, чтобы добиваться успеха во всех делах, коими он сам руководил. Он не принадлежал к числу слуг короля и хотя сражался в недавней войне под его знаменами в чине пехотного полковника, не сумел отличиться настолько, чтобы вызвать подозрения противной стороны; а теперь с пресвитерианами он поддерживал гораздо более тесные сношения, чем с приверженцами короля. Поэтому частые посещения Бампфилдом того места, где находились герцог Йорк и прочие дети короля, не навлекли на него ни малейших подозрений.

Герцога, вместе с братом и сестрой, держали тогда в Сент-Джеймсском дворце, где они могли свободно выходить в сад и в парк для прогулок и развлечений, а лордам, знатным дамам и прочим особам высокого звания дозволялось наносить им визиты. Пользуясь этим, там несколько раз побывал и Бампфилд; объяснив герцогу, что ему нужно будет сделать, и обнаружив среди его посетителей несколько надежных людей – с которыми он общался, чтобы его самого ни в чем не заподозрили, заметив, что он часто с ним беседует – Бампфилд приготовил небольшое судно, которое должно было ожидать их у здания таможни, и раздобыл разрешение на отплытие в Голландию. После чего он предупредил герцога, что тот должен быть наготове поздним вечером: в это время мальчик обыкновенно играл с другими детьми в комнате, лестница из которой вела в сад; он мог незаметно по ней спуститься, а затем выйти через калитку из сада в парк, где его и должен был встретить Бампфилд. План этот был так хорошо продуман, что герцог вовремя оказался в условленном месте, где Бампфилд его встретил, немедленно посадил в заранее приготовленную карету и привез в один особняк. Там герцог оставался недолго: переодевшись в припасенное для него женское платье, он тотчас же, в сопровождении одного лишь Бампфилда, сел в приготовленную для них двухвесельную лодку. Проплыв под мостом, он взошел на приготовленное для него судно, которое, подняв паруса, благополучно прибыло в Голландию, причем ни единый из членов команды даже не догадывался, какой груз они везут.

Сойдя на берег и устроившись в приготовленном для него помещении, герцог сразу же решил больше не пользоваться женской одеждой; он сообщил о своем прибытии сестре, принцессе Оранской, которая быстро приняла все нужные меры для его переезда в Гаагу. Оттуда обо всем уведомили королеву, так что о местонахождении герцога она узнала сразу же после того, как ей стало известно и его побеге из Лондона.

Лорд Кейпл – посвященный в самые секретные подробности всех затевавшихся тогда в Англии интриг, ведь он пользовался полным доверием тех, кто не стал бы доверять ни единому из пресвитериан и не открыл бы им собственные замыслы, – написал канцлеру Казначейства, все еще находившемуся на Джерси, о своих надеждах на то, что обстоятельства сложатся благоприятно, и о своем решении принять личное участие в выступлении, когда все будет готово. Он также сообщил ему волю короля: как только от канцлера потребуют прибыть к принцу, он должен будет немедленно исполнить это распоряжение. Кроме того, король со всей определенностью написал королеве, что, когда отъезд принца из Франции станет необходимостью, об этом нужно будет известить канцлера и послать ему приказ явиться к особе Его Королевского Высочества. Примерно в начале мая 1648 года лорд Кейпл написал канцлеру, что все уже готово и что принц, по его мнению, вскоре сочтет свое дальнейшее пребывание во Франции нецелесообразным; а затем настоятельно попросил канцлера быть готовым, если его вызовут – а это, он уверен, произойдет – явиться к Его Высочеству.

Около середины мая королева, исполняя волю Его Величества, послала канцлеру на Джерси приказ явиться к принцу в Париж, в Лувр – однако письмо это попало в руки канцлера на другой день после даты, назначенной для его приезда королевой. Получив это распоряжение, канцлер немедленно пустился в путь и прибыл в Нормандию. Сойдя на французский берег, он со всей поспешностью направился в Руан, где нашел лорда Коттингтона, по-прежнему занимавшего должность государственного казначея Англии, а также графа Бристоля и государственного секретаря Николаса; будучи его друзьями, все они чрезвычайно обрадовались его приезду. Эти люди вместе жили в Руане, где в ту пору находилось немало знатных англичан, оказавшихся в таком же положении: изгнанные из Англии за верность королю, они привезли с собой кое-какие средства, на которые рассчитывали существовать за границей, пока какая-нибудь благоприятная перемена не позволит им вернуться на родину. Теперь они вели скромный и пристойный образ жизни в этом городе, где пользовались большим уважением. Через несколько дней они получили известие, что принц взошел на корабль в Кале и направляется в Голландию, откуда им следует ждать указаний о том, как им надлежит действовать далее. Тогда все они решили перебраться из Руана в Кале, откуда в случае необходимости могли бы затем отплыть в Голландию.

Столь внезапный отъезд принца из Парижа объяснялся одним поразительным событием в Англии, которое можно было принять за глас с неба. Парламент, как обычно, снарядил для летней дозорной службы сильный флот из десяти или двенадцати кораблей и назначил адмиралом Рейнсборо. Сын недавно умершего знаменитого флотоводца и сам воспитанный на море, Рейнсборо, однако, после создания армии Нового образца пошел служить пехотным офицером в армию, где снискал репутацию отличного полковника и стал одним из самых близких к Кромвелю людей. Именно это назначение так оскорбило графа Уорвика, побудив его присоединиться к замыслам брата. В таком же раздражении пребывал и капитан Баттен, ведь в свое время он так потрудился, чтобы настроить моряков против короля и склонить флот к измене, и с тех пор занимал пост парламентского вице-адмирала. Именно на этого человека Палаты главным образом и полагались в морских делах, а сам Рейнсборо, пока оставался во флоте, служил под его началом. И граф, и Баттен отлично понимали, что Рейнсборо поставили командовать этой эскадрой как раз для того, чтобы они – пресвитериане – не смогли оказать на нее ни малейшего влияния. А потому они с большим усердием старались внушить морякам недовольство подобной переменой в командовании, а в самом Рейнсборо видели человека, который их предал, предпочтя морской службе армейскую.

Моряки – совершенно особый народ, люди своенравные и капризные, неистовые и грубые, чрезвычайно упрямые во всех своих замыслах и желаниях, но нетвердые и непоследовательные в их осуществлении и готовые в любой момент взбунтоваться против тех, кому еще вчера безропотно повиновались. И вот эти люди, видя всеобщее недовольство в стране, понимая, что хотя Парламент, опираясь на силу армии, принудил всех к покорности, однако сам Парламент и армия сделались для народа ненавистны, и слушая бесконечные рассказы о том, что шотландская армия уже готова вторгнуться в Англию, пришли к заключению, что власть короля будет восстановлена. Затем, вспомнив, что мятеж на флоте явился преддверием потери Его Величеством власти и в других местах, а также причиной всех его бедствий, моряки вообразили, что могли бы теперь заслужить себе громкую славу, первыми выступив на стороне короля и возглавив борьбу за его реставрацию. Об этом много толковали между собой простые матросы, ничего не сообщавшие о своих планах офицерам в ранге капитана. Подобные настроения весьма усиливались благодаря всеобщей готовности жителей Кента к восстанию в пользу короля, а также общению с местными джентльменами, которые (по существовавшему в этом графстве обыкновению) поднимались на борт судов и всячески старались укрепить моряков в их благих намерениях.

В это самое время в Кенте стихийным образом обнаружились те же пылкая преданность королю и желание ему послужить, что и у моряков, но порядка, обдуманности и осторожности в использовании этих настроений там было выказано гораздо меньше; впрочем, в обоих случаях почин принадлежал отнюдь не тем особам, которые руководили делами короля и замышляли восстания, вспыхнувшие впоследствии в других частях королевства. Вожди королевской партии ничего не знали, вернее, ничем не способствовали брожению умов в среде моряков, хотя и питали известные надежды на то, что после решительных перемен в других местах, на флоте так же могут произойти благоприятные для интересов короля события. Они уповали на Кент, где, как им было известно, народ в большинстве своем отличался благонамеренностью, и в частности, рассчитывали на нескольких местных джентльменов, которые некогда служили в королевской армии, а теперь были полны решимости, как только представится удобный случай, выставить несколько кавалерийских эскадронов. Общий план, однако, предусматривал, что вооруженные выступления в соседних с Лондоном графствах начнутся лишь после того, как шотландская армия перейдет границу королевства и таким образом вынудит парламентскую армию двинуться на север ей навстречу; к тому же творцы этого плана полагали, что Лондон и страна должны подняться одновременно. Поэтому все кентские джентльмены, сколько-нибудь посвященные в этот замысел, тайно находились в Лондоне, избегая любого участия в заговорах своих земляков, так что все случившееся в Кенте впоследствии произошло не по заранее составленному плану, а по чистой случайности, которую невозможно было ни предвидеть, ни предотвратить.

Вышло так, что около этого времени на какой-то веселой пирушке в Кенте оказался м-р Летранж. Младший сын в почтенном норфолкском семействе, он всегда твердо стоял за короля и за попытку совершить в родном графстве какие-то действия в пользу Его Величества был взят по приказу Парламента под стражу и приговорен военным трибуналом к смертной казни. Но поскольку его продержали в тюрьме до конца войны, то затем он был выпущен на свободу, как человек, более не представлявший никакой опасности. Летранж, однако, сохранил прежние симпатии и чаще вспоминал о жестоком обращении, коему подвергся, нежели о том, что враги поступили с ним не так жестоко, как могли бы. М-р Летранж был большим другом м-ра Хейлса, молодого джентльмена, жившего в Кенте и женатого на одной богатой даме знатного происхождения. М-р Хейлс являлся наследником самого крупного состояния в графстве, но получение им этого наследства зависело от милости старого сурового деда, который не позволял пока молодой чете предаваться каким-либо излишествам. Мать его супруги имела столь же строгий и угрюмый нрав, при этом оба они были столь твердыми приверженцами Парламента, что не желали допустить, чтобы хоть какая-то часть их имущества могла быть использована в интересах короля.

М-р Летранж находился в гостях у этого самого м-ра Хейлса, когда благодаря тесному общению, которое всегда имело место между жителями графства и командами стоявших в Даунсе судов, пришло первое известие о том, что флот готов немедленно принять сторону короля; из рассказов же сошедших на берег моряков можно было заключить, что к ним намерен присоединиться Лондон. Это побудило многих благонамеренных кентских джентльменов посетить корабли; вернулись же они еще более уверенными в истинности того, что им довелось услышать. Большинство жителей этого графства питало особую слабость к дружеским застольям, и наш молодой наследник, всегда воспитывавшийся среди земляков, старался вести себя так, чтобы им понравиться. Дом его служил сборным местом для любителей подобного времяпрепровождения, которые каждый день приносили известия о твердом желании флота поддержать короля; вдобавок все тогда только и говорили, что о глубокой ненависти к армии и Парламенту, охватившей целое королевство. М-р Летранж был человек неглупый, с богатым воображением, смелый и предприимчивый; наблюдая же за поведением многочисленных гостей, являвшихся в дом Хейлса, он заключил, что все это обширное и многолюдное графство твердо стоит за короля. Тогда он принялся внушать м-ру Хейлсу, что тот не смог бы совершить деяния боле славного, чем стать во главе родного графства (которое с охотой признает его своим вождем), дабы – когда шотландцы вступят в северную Англию и за оружие возьмется все королевство – он, Хейлс, мог бы, предводительствуя воинством из своих земляков, двинуться на Лондон. Это вынудит Сити и Парламент присоединиться к нему, и таким образом на его долю выпадет честь восстановить власть короля.

Компания, собиравшаяся в доме Хейлса, нашла речи Летранжа чрезвычайно разумными и посчитала, что подобное предприятие непременно завершится блестящим успехом. Молодая хозяйка, исполненная пылкой приверженности к королю, очень хотела, чтобы ее супруг стал орудием его спасения. Сам же молодой джентльмен не был настолько сведущ в мирских делах, чтобы уразуметь опасность и рискованность такой затеи, а потому вверился сам и поручил все это предприятие руководству м-ра Летранжа, которого вся компания, наслушавшись его речей, сочла отличным солдатом. Он послал письма нескольким джентльменам, которые, как ему сообщили, примут их благосклонно, и подписал собственным именем (прежде никому в графстве не известным) распоряжения окружным констеблям, именем Его Величества требуя, чтобы все жители в назначенное время явились в назначенное место для общего совета, а также для того, чтобы воспользоваться удобным случаем, который может представиться для помощи королю и освобождения его из заключения. В указанное место явилось невероятное множество кентцев; туда же прибыл и сам м-р Летранж, с м-ром Хейлсом и прочими особами, посещавшими обыкновенно их компанию.

М-р Летранж обратился к собравшимся с чрезвычайно оригинальной речью, которая подействовала на них тем сильнее, что ее нельзя было назвать слишком ясной и вразумительной. Выступая словно человек, облеченный властью, Летранж гневно осудил тиранию армии, подчинившей себе Парламент, варварское заточение, коему подвергла она короля, и заговор, который она составила с целью его убить; он сказал, что Его Величеству отлично известна преданность этого славного графства, а потому он велел стоящему в Даунсе флоту присоединиться к кентцам; что Кент и флот, действуя сообща, станут неодолимы для его врагов, у которых, надо думать, окажется довольно забот во многих других местах, где они сами вынуждены будут обороняться; что Его Величеству было угодно, чтобы кентцы имели главнокомандующим хорошо известного им джентльмена из собственного графства, и назначил таковым м-ра Хейлса, (присутствовавшего на собрании).

Ни единый из слушателей даже не попросил Хейлса показать соответствующий патент или какое-то другое полномочие от короля, но все искренне и единодушно объявили о своей готовности присоединиться к Хейлсу и выступить в поход туда, куда прикажет их главнокомандующий. А потому были назначены день и место для записи в полки и их формирования. Между тем м-р Летранж издавал такие декларации и воззвания, которые, как он полагал, могли всего сильнее подействовать на народ, и требовал, чтобы их читали во всех церквах, что и делалось. На следующую сходку явилось еще больше кентцев, выказывавших прежний пыл; многие пехотинцы и кавалеристы пришли с оружием и прямо-таки рвались в бой. Тогда главнокомандующий вручил несколько патентов командирам полков и назначил день для нового общего сбора, на который все должны были явиться вооруженными, а затем держаться вместе, пока не настанет час для похода на Лондон.

Все знали, что флот покинул Даунс, но ведь столь же хорошо было известно и о том, что моряки решительно отказались служить Парламенту и прогнали всех своих офицеров. Нетрудно было убедить народ, что флот ушел выполнять какое-то важное задание и скоро вернется; людям внушали, что флот направляется к острову Уайт, чтобы вызволить короля, который затем возвратится с флотом в Кент. Это побудило кентцев поспешить с приготовлениями.

Парламент был отлично осведомлен о волнениях среди моряков и потому распорядился погрузить лишь половину провизии на суда, которые, в большинстве своем уже готовые выйти в море, стояли в Даунсе и ожидали лишь недостающей части провианта, необходимого для летней службы. Однако находившиеся на кораблях офицеры, видя, что матросы лишь смеются и потешаются над ними, каждый день слали Парламенту известия о мятежных настроениях на флоте. Поэтому Парламент направил туда Рейнсборо и нескольких других офицеров, предполагая, что присутствие адмирала всех успокоит. Рейнсборо, человек грубый и властный, поднявшись на борт своего корабля, тотчас же начал строгое расследование прежних беспорядков и мятежных действий. Тогда вся команда отступила в старую свою крепость «Один за всех и все за одного», немедленно схватила Рейнсборо, посадила его и еще нескольких офицеров в шлюпку и отправила на берег. Едва узнав об этом, матросы других кораблей последовали ее примеру и поступили со своими офицерами точно так же. Несколько дней подряд моряков щедро угощали и носили на руках жители Кента – а некоторые местные джентльмены взошли на борт, чтобы присоединиться к ним и помочь с заготовлением необходимых запасов – после чего флот вышел из Даунса и взял курс на Голландию, чтобы найти герцога Йоркского, назначенного адмиралом, и стать на якорь у Брилля. О том же, чем занимались кентские джентльмены на суше, и с каким успехом, будет сказано ниже. В этом мятеже, вспыхнувшем на флоте как нельзя более вовремя, в обстоятельствах, когда от него можно было ожидать стольких выгод, увидели верное предзнаменование грядущего спасения короля. Когда стало известно, что корабли находятся близ Кале, было решено, что принцу (до сих пор не помышлявшему ни о чем другом, кроме приглашения от шотландцев и о том, как ему к ним добраться) следует со всей поспешностью отправиться в Кале. Он сразу же туда выехал, сопровождаемый, помимо собственных слуг, принцем Рупертом, лордом Гоптоном, лордом Колпеппером и еще несколькими джентльменами. Обнаружив близ Кале один из английских фрегатов и предположив, что герцог Йорк уже выехал из Гааги в Гелветслюйс и присоединился к стоявшему там флоту, Его Высочество, подгоняемый нетерпением (ему очень не хотелось, чтобы брат его опередил и взялся за дело первым), немедленно поднялся на борт. На флоте его встретили бурным ликованием и шумными возгласами радости, столь привычными для моряков; точно такой же восторг выразили они несколькими днями ранее по случаю прибытия герцога Йорка.

Как только в Голландии узнали о приезде принца Уэльского, принц Оранский и его супруга-принцесса немедленно к нему отправились, чтобы оказать Его Высочеству наилучший прием, какой только был возможен в том месте, а главное – чтобы предаться общей радости, ведь не виделись они с тех пор, как были детьми. Весьма своевременное прибытие принца в Гельветслюйс предотвратило многие неприятности, коих иначе не удалось бы избежать. К морякам при появлении Его Высочества сразу вернулась прежняя бодрость, а так как принц понимал, что сохранить такое настроение лучше всего поможет участие в деле, то он настойчиво потребовал выхода в море в уверенности, что там его флот превзойдет числом любые силы, которые в столь краткое время сумеет выставить против него Парламент. На судах, однако, уже обнаружилась нехватка многих видов провизии и прежде всего пива, но благодаря помощи и содействию принца Оранского провиант был доставлен быстро и в большом количестве. Тогда принц взял курс на Даунс, предварительно отослав брата, герцога Йорка, и прочих членов своего семейства в Гаагу, с приказом там и оставаться. Хотя герцогу было чрезвычайно досадно покидать флот, на который его уже приучили смотреть как на собственную сферу деятельности, он не мог не признать, что им с братом было бы неблагоразумно подвергать себя опасности на море одновременно. А поскольку принц твердо решил принять личное участие в деле, то герцог подчинился его воле и остался с сестрой.

Принц посвятил в рыцари капитана Баттена и назначил его вице-адмиралом флота, полагая, что не сможет сделать ничего более приятного и угодного морякам, чем вновь поставить начальником над ними того самого человека, который уже командовал ими много лет. Но вскоре принц обнаружил, что принятая им мера ошибочна и что моряки, желавшие служить королю на чистых принципах верности и повиновения, совсем не любят Баттена, так как тот погрешил некогда в обоих отношениях, а ныне принадлежал к партии, ни малейшего почтения которой они не питали. Дело в том, что принц, соответствующим образом настроенный королевой, явился на флот в убеждении, что ему следует всецело полагаться на пресвитерианскую партию, которая, как считалось, могла опереться не только на мощь шотландской армии – ее вторжение в Англию ожидалось со дня на день – но и на всю силу и влияние лондонского Сити.

Несколько дней принц курсировал вдоль побережья – чтобы во всем королевстве узнали о его присутствии у берегов Англии; после чего сочли целесообразным, чтобы весь флот вошел в устье Темзы и там оставался. Таким образом надеялись добиться двух важных преимуществ: во-первых, принудить к открытому выступлению Сити – когда граждане его увидят, что их торговля полностью прекратилась, а направляющиеся в Лондон суда, коих в ту пору года ожидалось великое множество, попадают в руки принца; а во-вторых, пребывание кораблей принца в Темзе должно было помешать Палатам собрать моряков и выслать в море флот, который снаряжали они для борьбы с флотом принца. Парламент же в этой крайности счел нужным вновь прибегнуть к услугам графа Уорвика и поручил ему командование своим флотом.

Когда Парламент впервые услыхал о волнениях в Кенте и увидел распоряжения, разосланные и подписанные никому не ведомым Летранжем – заседавшие в Парламенте кентские джентльмены заверили, что такого джентльмена в их графстве нет, а сэр Эдуард Хейлс, также при этом присутствовавший, заявил, что твердо уверен в том, что его внук не мог участвовать в подобном предприятии – Палаты решили этим пренебречь, посчитав его хитрым замыслом с целью направить их усилия в ложную сторону. Но когда они услышали, что собрания в Кенте продолжаются, увидели опубликованные там декларации и вполне убедились, что молодой Хейлс действительно выступает в роли командующего, они наконец сочли, что дело это заслуживает их внимания. Поэтому они приказали своему главнокомандующему послать в Кент для подавления мятежа несколько кавалерийских эскадронов – сэр же Эдуард Хейлс, пытаясь теперь как-то оправдаться, обрушил на внука поток грубой брани и злобных угроз и торжественно заявил, что тот никогда не станет его наследником.

Граф Голланд (назначенный главнокомандующим) и прочие участники задуманного предприятия еще не завершили своих приготовлений – ведь шотландцы еще не вторглись в Англию; вдобавок, они ничего не могли понять в кентских событиях. И, однако, когда их заверили, что тамошние роялисты собрали отряд, и настолько сильный, что командиры направленных для их подавления войск сообщили Парламенту, что не решаются наступать, ибо неприятель гораздо сильнее и каждый день увеличивается в числе, и что кентские роялисты послали письмо лондонскому Сити с предложением присоединиться к ним – сторонники короля сочли нужным оказать кентцам всю посильную помощь и поддержку. А потому они направили в Кент тех офицеров, которые, как предусматривалось по их плану, должны были возглавить отряды этого графства, когда созреют условия для выступления, а пока, дабы избежать подозрений, скрывались в Лондоне. Им приказали собрать своих друзей, как только появится возможность для соединения с соседями, и сообщили, что в скором времени они получат главнокомандующего от короля – ибо м-р Хейлс, по их мнению, не годился для этой должности.

Граф Голланд собрал вокруг себя многих офицеров, ранее служивших королю и Парламенту; все они находились теперь в Сити, и Голланд, не намереваясь пока созывать их для совместных действий, решил прежде дождаться выступления сторонников короля на севере. А потому, после того как Голланд посовещался с остальными и обнаружил, что граф Норидж не прочь возглавить роялистов в Кенте, где его хорошо знали и любили – преданность графа королю и пылкая готовность ему служить сомнений не вызывали – было решено, что именно он туда и отправится. А поскольку у Голланда и его друзей имелось немало чистых патентов на командные должности, коими предполагалось распорядиться по обстоятельствам, то в один из них они внесли имя графа Нориджа, который получил таким образом начальство над всем Кентом и право вести его жителей туда, куда потребуют интересы короля.

С этими полномочиями граф поспешил а Кент и нашел в Мэдстоне войско из пехоты и кавалерии, вооруженное лучше, чем можно было ожидать, и достаточно многочисленное, чтобы сразиться с любой армией, которую, насколько можно было тогда судить, способен был выставить против него Парламент. Все эти люди встретили графа бурным ликованием и поклялись исполнять его приказы. М-р же Хейлс – получив известие, что в Кент прибудет другой главнокомандующий, и столкнувшись с потоками неистовой ярости и угроз, которые, с одной стороны, обрушил на него дед, а с другой – на его жену ее мать, и наконец, ясно сознавая, что сам он никак не соответствует этой должности (хотя его преданность королю нисколько от всего этого не пострадала) – сумел, вместе с женой и своим другом м-ром Летранжем (уже успевшим потерять доверие народа) перебраться в Голландию с твердым намерением, как только ему удастся так устроить свою жену, чтобы она стала недосягаемой для собственной матери, вернуться в Англию и рискнуть жизнью на службе тому делу, которое ему не довелось возглавить. И уже вскоре м-р Хейлс предпринял самые усердные попытки исполнить свой план.

Настойчивые призывы, с которыми обращались шотландцы к своим корреспондентам-пресвитерианам, известия о том, что сэра Мармадьюка Лангдейла радушно встретили в Эдинбурге, куда теперь каждый день стекается множество английских офицеров и солдат, но прежде всего – полученные из Парижа обещания прислать оружие, боеприпасы и деньги сразу же, как только они потребуются участникам восстания, привели в движение все прочие силы, которые готовились к выступлению в течение всей зимы. Наиболее важным событием, которое, казалось, уже внесло войну в самое сердце Англии, стало то, что некоторые джентльмены, ранее служившие королю в гарнизоне Ньюарка, а также в северной армии под начальством сэра Мармадьюка Лангдейла (действуя по плану, совместно ими принятому еще до отъезда сэра Мармадьюка в Шотландию, и по приказу, полученному от него впоследствии, когда он заключил, что шотландцы вскоре будут готовы начать свой поход), неожиданным ударом сумели захватить замок Понтефракт в Йоркшире. Понтефракт-касл представлял собой величественное строение, находившееся в собственности короны. Местоположение его само по себе было чрезвычайно выгодным, ибо ни над одной его частью не господствовали какие-либо высоты. Здание было очень большим, имело все необходимые для королевской резиденции службы, и хотя построено оно было почти на самой вершине холма (так что с него открывался вид на значительную часть Западного Райдинга в Йоркшире, а также Линкольншира и Ноттингемшира), оно было отлично снабжено водой. Комендант гарнизона, введенного в Понтефракт по приказу Парламента, чрезвычайно суровым образом осуществлял свою власть над округой; населяло же ее множество джентльменов и солдат, которые всю войну служили королю и, как всем было известно, по-прежнему сохраняли ему преданность, хотя внешне выказывали полную покорность существующему правительству. При малейшем подозрении или просто по капризу коменданта этих людей хватали, везли в замок, осыпали бранью, а порой даже подвергали заключению, что не могло внушить им теплых чувств к этому человеку. Когда же появились первые надежды на то, что шотландцы соберут армию для спасения и освобождения короля, сэр Мармадьюк Лангдейл по пути в Шотландию посетил кое-кого из своих земляков и старых друзей, смирно живших теперь по соседству с Понтефрактом, и имел с ними беседы. Они договорились, что когда станет ясно, что шотландцы формируют армию – а это неизбежно привлечет в северные графства войска Парламента – и что восстание готовится и в других частях королевства, эти джентльмены попытаются внезапным ударом захватить замок, после чего, укрепившись в Понтефракте и заготовив достаточные запасы, чтобы выдержать осаду, соберут в нем столько людей, сколько смогут дать соседние графства. Составив этот план, они условились с сэром Мармадьюком Лангдейлом об удобных способах поддержания связи, так что впоследствии часто посылали ему известия и получали от него инструкции касательно дальнейших мер. Готовые к действию, они, как и прежде, вели себя тихо и смирно, комендант же замка, вопреки своему обыкновению, стал выказывать в обращении с ними меньше подозрительности и больше гуманности.