Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 78 страниц)

КНИГА VI

Глава I
(1642)

Когда король поднял свой штандарт в Ноттингеме, а было это 22 августа, он обнаружил там гораздо меньше людей, нежели, по его расчетам, должна была привлечь слава его знамени. На другой день он получил известие, что главная армия мятежников (ибо таковыми он их теперь объявил) – конница, пехота и артиллерия – располагалась в Нортгемптоне, не считая того большого отряда, который в конце Книги Пятой мы оставили в Ковентри. Между тем его собственные немногочисленные орудия вместе со скудными боевыми припасами все еще находились в Йорке, так как по-прежнему недоставало лошадей для их перевозки и пехотинцев для их охраны, хотя преданный Его Величеству сэр Джон Хейдон, командовавший артиллерией короля, употреблял всевозможные старания для того, чтобы привести ее в порядок и подготовить к походу. В Ноттингеме же помимо небольших отрядов милиции, которые деятельный шериф этого графства сэр Джон Дигби привел в старый полуразвалившийся замок, удалось пока призвать на службу не более трехсот пехотинцев. А потому даже те, кто не был подвержен чрезмерным страхам, теперь, убедившись, что широкую реку Трент (а в ней видели единственную защиту и спасение города) можно без труда перейти вброд во многих местах, а дело набора войск для обороны Ноттингема не продвинулось далее водружения королевского штандарта, начали всерьез опасаться за особу монарха, так что сэр Джейкоб Астли, назначенный генерал-майором его будущей армии, заявил Карлу, что если мятежники внезапно предпримут решительное нападение, то он уже не сможет ручаться за то, что Его Величество не захватят прямо в постели. Все понимали, что единственной надеждой короля была его кавалерия, находившаяся тогда под начальством принца Руперта в Лестере и не превышавшая числом восьмисот всадников, причем лишь немногие из них имели какое-либо иное оружие, кроме палашей, тогда как менее чем в двадцати милях от этого города неприятель располагал вдвое более многочисленной конницей, отлично вооруженной и экипированной, а также пятитысячным корпусом хорошо обученной и вымуштрованной пехоты. Было совершенно ясно, что это войско, решись оно наступать, непременно рассеет слабые королевские отряды и вынудит Его Величество удалиться на еще более значительное расстояние от Лондона, поставив его таким образом в чрезвычайно опасное и затруднительное положение.

Пока сторонники короля, обескураженные подобной перспективой, пребывали в крайней растерянности, Его Величеству стало известно, что Портсмут, тесно блокированный с моря и с суши, не продержится и нескольких дней, если срочно не прийти на выручку осажденным. Дело в том, что полковник Горинг, хотя его вовремя предупредили об опасности и он располагал достаточными средствами, чтобы подготовить крепость к обороне, возложил чрезмерные надежды на счастливый случай и возможную помощь и не сделал того, что предпринял бы на его месте всякий бдительный командир. И деньги, и провиант ему должны были доставлять главным образом с острова Уайт, однако он не потрудился занять господствовавшие над проливом небольшие форты и блокгаузы. Как только Горинг объявил себя сторонником короля, гарнизоны последних взбунтовались и перешли на сторону Парламента, разрушив безрассудные расчеты Горинга, так что у коменданта не осталось теперь ни достаточного числа солдат для несения обычной службы, ни запасов провизии, чтобы довольствовать даже этих немногих сколько-нибудь продолжительное время.

Одновременно с этим сообщением из Портсмута пришло достоверное известие о том, что маркиз Гертфорд и все его отряды на западе, которые, как надеялся король, и должны были собственными силами деблокировать Портсмут, уже вытеснены из Сомерсетшира (где влияние и авторитет маркиза считались неоспоримыми) в Дорсетшир и там осаждены неприятелем в Шерборн-касле.

Расставшись с королем в Беверли, маркиз, передвигаясь обычным порядком и нигде подолгу не задерживаясь, прибыл в Бат, на самую границу Сомерсетшира, и как раз в тот день, когда там проводилась сессия суда присяжных. Гертфорд встретился со всеми влиятельными джентльменами этого обширного графства и, найдя в них людей благонадежных, готовых верно служить королю (исключая весьма немногих особ, чьи взгляды были хорошо известны), начал совещаться с теми, от кого рассчитывал получить помощь. Маркизу нужно было определить, в каком месте ему удобнее всего обосноваться, дабы наилучшим образом использовать искреннее расположение народа и набрать войска, чтобы воспрепятствовать любым попыткам Парламента атаковать их самих или, с помощью Ордонанса о милиции, нарушить мир в графстве, чего они и ожидали в первую очередь. Некоторые высказали мнение, что самым подходящим местом был бы Бристоль – большой, богатый и многолюдный город, овладев коим, сторонники короля могли бы с легкостью подчинить своей власти Сомерсетшир и Глостершир и обезопасить самих себя от внезапного бунта беспокойной черни. Этот совет, если бы ему тогда последовали, принес бы, вероятно, самые благие плоды. Нашлись, однако, несогласные, заявлявшие, что нет никаких оснований полагать, будто его светлость встретят в Бристоле именно так, как он рассчитывает, ибо назначенный в Бристоль лейтенантом м-р Голлис энергично муштрует местную милицию, и совершенно ясно, что в этом городе имеется немало недовольных, в том числе и среди людей высокого звания. Возражали также, что если маркиз, попытавшись вступить в Бристоль, потерпит неудачу, то это мгновенно расстроит все их замыслы; что сам город лежит за пределами графства Сомерсет, а следовательно, они не смогут привести туда своих сторонников, не нарушив закон; и что если они укроются за стенами укрепленного города, то это будет истолковано как боязнь и неверие в собственные силы, как если бы они страшились того, что могущество противной стороны способно их сокрушить. Почти все родовитые и состоятельные джентльмены Сомерсетшира, кроме Попема и Хорнера, либо уже находились рядом с маркизом, либо считались настроенными враждебно к Парламенту, а потому они предложили его светлости избрать своим местопребыванием Уэллс, славный городок в самом сердце графства. На том и порешили, и именно туда направились маркиз и бывшие с ним люди. По пути он разослал приказы ближайшим отрядам милиции идти ему навстречу и теперь пребывал в уверенности, что благодаря его собственному авторитету (чрезвычайно высокому в тех краях), а также усердию сопровождавших его джентльменов он уже в самом скором времени сможет столь прочно завоевать сердца и столь основательно просветить умы жителей графства, что Парламенту уже не удастся их совратить и привлечь на свою сторону или внушить им нежелание служить Его Величеству.

Пока его светлость, выказывая всевозможную мягкость, пытался рассеять народные страхи и опасения и, действуя исключительно мирными средствами, согласно существующим законам, стремился убедить каждого в чистоте намерений и справедливости поступков

Его Величества, противная партия, с обыкновенной своей дерзостью и энергией, тайно внушала людям мысль, будто маркиз явился сюда затем, чтобы привести в исполнение приказ о наборе ополчения, согласно которому у каждого фермера и зажиточного йомена должны якобы отобрать значительную часть его имущества. Сторонники Парламента утверждали, будто некие лорды заявляют, что любому крестьянину за глаза хватит на жизнь и двадцати фунтов в год; и, пользуясь тем, что приказ был составлен на латыни, переводили его на английский так, как им было выгодно. Благодаря подобным уловкам они убедили состоятельных йоменов и фригольдеров в том, что упомянутый приказ обернется для них потерей, самое меньшее, двух третей имущества; людям же попроще и победнее они вбили в голову, будто теперь им придется каждую неделю платить королю налог в размере дневного заработка; что все они окажутся в самом настоящем рабстве у лордов; и что спастись от этой невыносимой тирании они сумеют лишь в том случае, если поддержат Парламент и подчинятся Биллю о милиции, который-де и был принят для того, чтобы народ мог дать отпор этим ужасным посягательствам на его вольности и права.

В это трудно поверить, однако столь грубая клевета всюду имела успех. Ибо хотя джентльмены из старинных фамилий, издавна владевшие поместьями в Сомерсетшире, держали по большей части сторону короля и ясно видели, что за клика заправляет теперь в Парламенте, в этом графстве были также люди звания более низкого, которые, с успехом занимаясь земледелием, суконной торговлей или иными прибыльными промыслами, нажили весьма крупные состояния. Постепенно прибирая к рукам имения дворян, они с досадой убеждались, что не пользуются таким же почетом и славой, как прежние их владельцы, а потому с величайшим усердием искали всевозможных способов выделиться и занять высокое положение. Эти особы с самого начала твердо стояли за Парламент, а теперь, согласно недавнему Биллю о милиции, многие из них были назначены помощниками лорд-лейтенантов. Обнаружив, что народ уже вполне созрел, они собрали его, чтобы, пока никто еще не догадался об их замысле, окружить Уэллс и, внезапно напав на маркиза, застать его врасплох. Ибо они всегда имели одно важное преимущество над королевской партией – принятые ими решения можно было осуществлять без малейшего промедления, так как исполнители низшего ранга слепо и безоговорочно повиновались своим вождям; те же с помощью собственных агентов, действовавших в полной тайне и с изумительной ловкостью, успевали к назначенному сроку создать нужные условия и подготовить людей. Напротив того, все планы партии короля обсуждались чрезвычайно долго, с дотошным соблюдением формальностей; когда же то или иное решение наконец принималось, исполняли его таким же порядком, педантически следуя букве закона, ибо иного способа устранить предубеждение против двора, кроме полного и открытого обнародования всех решений и приведения их в строжайшее соответствие с очевидными требованиями разума и справедливости, доступными пониманию даже самых заурядных умов, просто не существовало.

Маркиз таким образом оказался в окружении врагов, которые уже захватили едва ли не все королевство. Все его силы состояли из эскадрона кавалерии, набранного м-ром Джоном Дигби, сыном графа Бристоля, и еще одного эскадрона, выставленного сэром Фрэнсисом Хоули (оба были набраны в этих краях с тем, чтобы впоследствии присоединиться к королю на Севере), конного отряда и отряда драгун, набранных и вооруженных за свой счет сэром Ральфом Гоптоном, и, наконец, примерно сотни пехотинцев, которых собрал подполковник Генри Лансфорд, предполагая затем включить их в полк, также долженствовавший выступить на соединение с главной армией короля. Эти отряды, вместе с лордом Полетом и двадцатью восемью самыми знатными и родовитыми джентльменами графства, их слугами и свитами, и составляли все войско маркиза. Действовали же они с величайшей осторожностью. Получив известие о том, что энергичные приверженцы враждебной партии назначили общий сбор в одном городке в нескольких милях от Уэллса, он отправил туда сэра Ральфа Гоптона с его собственным небольшим отрядом и несколькими добровольцами из числа джентльменов: он должен был принять меры к тому, чтобы задуманное сборище не нанесло ущерба делу короля. Но не успел он прибыть на место, как оставшиеся с маркизом джентльмены, чьими советами последний считал совершенно необходимым руководиться (дабы они убедились, что он действует со всевозможной осмотрительностью, вступая в войну – которую, как отлично понимал сам маркиз, следует вести совершенно по-иному, коль скоро мы уже в нее вступили), послали сказать Гоптону, чтобы тот воздержался от всяких враждебных актов, ибо в противном случае они объявят о своем несогласии с любыми его действиями. Между тем храбрые люди сэра Ральфа Гоптона были настроены столь решительно, а беспорядочные толпы мятежной черни, равно как и их предводители, отличались таким малодушием, что если бы упомянутое предупреждение не помешало использовать этот немногочисленный отряд с надлежащей энергией, как того требовали командиры, то он прогнал бы из графства всех этих фанатиков еще до того, как последние успели бы заразить своей злобой прочих его жителей. У нас есть все основания так думать, исходя из последующих событий, когда м-р Дигби, сэр Джон Стэуэлл с сыновьями и добровольцы-джентльмены, в общей сложности каких-нибудь восемьдесят кавалеристов и четырнадцать драгун, смело атаковали гораздо более крупный отряд конницы мятежников, а с ним шестьсот пехотинцев, и, не потеряв ни единого бойца, уложили на месте семерых, многих ранили, взяли в плен старших командиров и столько солдат, сколько захотели сами, – одним словом, учинили бунтовщикам такой погром, что все их воинство, побросав оружие, мигом обратилось в бегство.

Однако этот успех сторонников короля обескуражил только тех его противников, которые сами бежали с поля боя. Прочие же попытались представить это поражение как доказательство кровавых замыслов маркиза, и уже через несколько дней сэр Джон Хорнер и Александр Полем, вожди дворян-приверженцев Парламента в этом графстве, с помощью своих друзей в Дорсетшире, Девоншире и Бристоле, собрали более чем двенадцатитысячное войско – кавалерию и пехоту при нескольких пушках – с которым и расположились на вершине господствовавшего над Уэллсом холма. Невзирая на близость неприятеля, маркиз оставался там еще два дня и только забаррикадировал город. Но затем, обнаружив, что бывшие с ним немногочисленные милиционеры начинают разбегаться, одни по домам, другие же – к своим товарищам на вершине холма; и узнав, что Парламент послал против него новые войска или, во всяком случае, офицеров получше прежних, он вышел в полдень из Уэллса и на глазах громадного полчища мятежников, без малейшего урона и беспокойства, отступил к Сомертону, а оттуда к Шерборну. В течение двух последующих дней к его светлости в Шерборн явились Джон Беркли и полковник Ашбурнем, а с ними достаточное число опытных солдат, и если бы не крайний недостаток во всех прочих отношениях, то с их помощью можно было сформировать крупную армию. Но не успели они долго там пробыть (а решить, куда следует направиться теперь, было не так уж просто, ибо у сторонников короля не имелось никаких оснований полагать, что в каком-нибудь другом месте их встретят лучше, чем в Сомерсете, откуда они были только что вытеснены), как граф Бедфорд, командующий парламентской кавалерией, с м-ром Голлисом, сэром Уолтером Эрлом и другими эфорами и превосходно вооруженным корпусом не менее чем в семь тысяч человек пехоты под командованием Чарльза Эссекса, их генерал-майора, весьма опытного военачальника, заслужившего боевую славу в Нидерландах, а также восемью полными эскадронами кавалерии во главе с капитаном Претти, при четырех пушках, подошел к Уэллсу, а оттуда двинулся на Шерборн. Между тем маркиз уже довел число своих пехотинцев до четырехсот, и огромное неприятельское воинство не рискнуло войти в город, расположившись лагерем в поле, примерно в трех четвертях мили от замка. Здесь мы и оставим нашего маркиза и его маленькую доблестную армию.

Никто не мог взять в толк, почему парламентская армия не двинулась прямо на Ноттингем. Сделай она это, и слабые отряды Его Величества были бы мгновенно рассеяны, а сам он был бы принужден бежать либо отдаться в руки Парламента, что весьма многие уже готовы были ему посоветовать, а если бы даже королю удалось спастись, то, чтобы заставить его покинуть королевство, хватило бы одного кавалерийского полка, отправленного за ним в погоню. Но Господь ослепил его врагов, и они даже не двинулись к Ноттингему. Некоторые особы из свиты короля стали теперь жалеть о том, что Его Величество покинул Йорк, и советовали туда вернуться, но к их мнению не прислушались. Те же, кто в свое время убеждал его остаться в этом городе и возражал против перехода к Ноттингему, теперь выступали решительными противниками возвращения в Йорк, ибо последнее выглядело бы как настоящее бегство. Они предлагали спешно набирать войска, терпеливо выжидая, пока замыслы неприятеля не обнаружатся вполне. Всех охватила глубокая тревога, и тут некоторые из лордов заявили, что Его Величеству следует направить послание Парламенту, дабы попытаться склонить Палаты к переговорам. Предложение это было тотчас же поддержано большинством, и ни у кого из присутствовавших не хватило духу высказаться против. До крайности раздосадованный король объявил, что никогда на это не согласится, а чтобы никто не мог настаивать, немедленно распустил Совет. Однако на другой день, когда Совет собрался вновь, лорды подали ту же мысль и защищали ее еще энергичнее, чем прежде. Граф Саутгемптон, человек великого благоразумия, едва ли кому-либо уступавший по своей репутации, твердил, что предложенная мера может принести королю большую пользу и уж точно не нанесет ему ни малейшего ущерба. На возражения короля – подобный шаг усугубит дерзость мятежников и покроет позором его самого – отвечали, что дерзость мятежников обернется к выгоде короля, и что, отвергнув попытки к примирению, они сделаются еще ненавистнее для народа, который по этой причине обнаружит более готовности поддержать короля. Лорды нисколько не сомневались, что мирные предложения будут отклонены, и полагали, что как раз поэтому их и следует теперь сделать. Они упорно твердили, что в настоящий момент Его Величество не может оказать врагу никакого сопротивления; что под Шерборном, Портсмутом и Нортгемптоном неприятель располагает тремя армиями, слабейшая из которых способна изгнать Его Величество из Англии; и что весь оставшийся у него выбор таков: либо он сделает своим противникам справедливые предложения и таким образом выкажет свое стремление к миру, что непременно обеспечит ему искренние симпатии народа, либо он позволит взять себя в плен, чего королю в любом случае не избежать в ближайшем будущем и что даст его врагам могущество, влияние и авторитет, чтобы впредь действовать против Его Величества (а может быть, и его потомков) так, как подскажет им глубоко укоренившаяся злоба.

Однако на короля эти доводы впечатления не произвели. Ибо, заявил он, искать мирного соглашения сейчас значило бы внушить мысль, будто он покорно примет любые требования Парламента, между тем даже величайшие бедствия и неудачи, какие только могут постигнуть его при попытке себя защитить, не способны поставить его в положение худшее, чем это. А сколь умеренными могут оказаться требования Палат, мы вправе судить по Девятнадцати предложениям, выдвинутым Парламентом еще в ту пору, когда, насколько можно было тогда разумно предполагать, он не обладал таким очевидным превосходством в силах, как ныне. Теперь же, когда ему, королю, уже нечего терять, кроме чести, он поведет себя совершенно непростительно в глазах всего света, если не употребит всю свою энергию, чтобы остановить бурный поток, грозящий ему неминуемой гибелью. Душевное благородство и спокойное мужество Его Величества казались чем-то слишком возвышенным и бесконечно далеким от лихорадочной заботы о собственном спасении, владевшей умами других людей. И, к великому несчастью для короля, ни единый из тех, кто держался одних с ним мыслей (а такие люди, пусть и весьма немногие, были), не решился заявить об этом открыто: идея мирных переговоров пользовалась в стране такой популярностью, что всякий, кто осмелился бы против нее возразить, непременно был бы заклеймен всеми как явный враг своего отечества.

Соображения, перед которыми Его Величество в конце концов чрезвычайно разумно уступил (и впоследствии это действительно принесло ему немалую пользу), заключались в следующем. В высшей степени вероятно (а ведь теперь его успех всецело зависел от точного расчета вероятностей), что Парламент, из собственной гордыни и из презрения к бессилию короля, попросту не пожелает вступать с ним в переговоры. Подобный шаг вызовет в Англии всеобщее возмущение, а значит, Его Величество, сделав предложение о мире, доставит своему народу величайшую радость; враги же короля, его отвергнув, лишатся народных симпатий. Это одно поможет Его Величеству собрать для себя армию. Если же Парламент решится на переговоры, то король и тут наверняка окажется в выигрыше, так как, отвечая на предложения, которые представят ему Палаты, он сможет изложить истинные причины нынешнего спора столь ясно, что для всего королевства станет еще очевиднее, чем прежде, что настоящая война является со стороны Его Величества чисто оборонительной, ибо он никогда не отказывал и теперь не намерен отказывать своему Парламенту в каких-либо разумных и справедливых просьбах. Эти самые мирные предложения повлекут за собой, разумеется, более или менее продолжительные дебаты сторон, что неизбежно замедлит военные приготовления Парламента и приостановит действия его армий; прочие же англичане будут в это время с тревогой ожидать исхода переговоров. Между тем Его Величество не станет ослаблять своих усилий; напротив, он еще энергичнее поведет подготовку к войне, ускорив набор солдат, уже начатый по его приказу. Эти доводы, вместе с почти единодушным мнением и настойчивыми просьбами членов его Совета, убедили короля, и, на третий день по водружении королевского штандарта, он отправил к обеим Палатам графов Дорсета и Саутгемптона, сэра Джона Колпеппера, канцлера Казначейства, а также сэра Уильяма Юделла (которому король дозволил, воспользовавшись удобным случаем, заняться улаживанием собственных имущественных дел) со следующим посланием:

«Уже долго, с невыразимой сердечной скорбью, взираем мы на смуты, постигшие наше королевство, и самая душа наша не избавится от мук и терзаний, пока не изыщем мы какое-либо средство, способное предотвратить страшные бедствия, коими грозит государству приближающаяся гражданская война. И хотя все наши усилия, клонившиеся к мирному разрешению злосчастных споров между нами и обеими Палатами нашего Парламента (хотя и прилагавшиеся нами со всевозможным усердием и полнейшим чистосердечием), не принесли до сих пор столь чаемого нами успеха, однако наша неизменная и ревностная забота о сохранении общественного мира такова, что, нимало не обескураженные, мы не преминем употребить любые меры, которые, если благословит их милосердный Господь, могли бы заложить прочные основания мира и счастья для всех наших добрых подданных. С этой целью, а также приняв в расчет, что послания, петиции и ответы, имевшие место между нами и обеими Палатами Парламента, успели породить множество недоразумений, коих можно было бы избежать, обратившись к иному способу ведения переговоров, при котором спорные вопросы толковались бы с большей ясностью, а обсуждались с большей легкостью и свободой, мы почли за благо предложить вам назначить нескольких подходящих особ, дабы те, вступив в переговоры с равным числом лиц, уполномоченных нами, вели их таким образом и с такой свободой обсуждения, какие могли бы всего лучше споспешествовать тому счастливому исходу, коего страстно желают все благомыслящие люди, миру в королевстве. Мы обещаем нашим королевским словом совершенную безопасность и всевозможное содействие тем, кто будет послан к нам, если вы пожелаете вести переговоры там, где мы ныне находимся (каковой выбор мы всецело предоставляем вам), рассчитывая на такую же заботу с вашей стороны о безопасности особ, которых отправим к вам мы, если вам будет угодно назначить иное место. Мы заверяем вас, равно как и всех наших верных подданных, что, действуя в полную меру нашего разумения, не упустим, со своей стороны, сделать все потребное, чтобы поддержать истинную протестантскую религию, обуздать папизм и суеверие, защитить законы страны, на которых основываются как наши справедливые прерогативы, так и собственность и свобода подданных, укрепить все справедливые полномочия и привилегии Парламента и сделать таким образом нас самих и народ наш подлинно счастливыми через доброе согласие между нами и обеими Палатами нашего Парламента. Да будет и ваша решимость исполнить свой долг столь же твердой, и пусть все добрые люди молят вместе с нами Всемогущего Господа благословить это предприятие. Если же настоящие предложения будут вами отвергнуты, то Бог отпустит нам вину за всякую кровь, могущую пролиться впоследствии, ибо свой долг мы исполнили до конца. И какого бы мнения ни держались иные о наших нынешних силах, мы заверяем вас, что к этому шагу нас подвигла единственно лишь праведная христианская забота о предотвращении кровопролития, поскольку и людей, и оружия, и денег у нас теперь довольно, чтобы надежно защититься от любых насилий вплоть до той поры, когда Богу угодно будет открыть глаза нашему народу».

Послание это было встречено так, как и предполагал Его Величество: его приняли с оскорбительным высокомерием и неслыханной дерзостью. Граф Саутгемптон и сэр Джон Колпеппер, очень хотевшие быть на месте еще до того, как станет известно о предстоящем их приезде, времени не теряли и явились в Вестминстер рано утром, тотчас по открытии заседаний Палат. Но едва граф Саутгемптон вошел в Палату пэров и занял свое место, как ему приказали, притом в весьма грубой форме, выйти вон; хотя он объявил лордам, что привез им послание от короля, и напомнил, что его присутствие в Палате не может вызывать никаких законных возражений, ибо сама же Палата в свое время дозволила ему сопровождать особу Его Величества. Тем не менее графу пришлось удалиться, и тогда к нему отправили парламентского пристава, чтобы потребовать у него послание, на что граф отвечал, что, по приказу короля, обязан вручить его лично, и отказывается передавать его с приставом – если только лорды не объявят особым распоряжением, что он не должен вручать послание сам. Они так и сделали, граф передал им через пристава послание, получив которое, Палата тотчас же послала ему сказать, что она снимает с себя всякую ответственность за его безопасность, что ему надлежит немедленно покинуть Лондон и что пэры позаботятся о том, чтобы он получил ответ на королевское послание. Выехав из Лондона, граф Саутгемптон остановился в доме одного знатного человека в семи или восьми милях от столицы, где нашел прием более любезный. Пока граф спорил с лордами, сэр Джон Колпеппер имел дело с общинами. Он поостерегся входить в Палату без дозволения, ибо коммонеры постановили, что всякий член, не явившийся в назначенный ими день, лишается права участвовать в заседаниях до тех пор, пока не уплатит 100 фунтов штрафа и не представит удовлетворительного объяснения причин своего отсутствия. Сэр Джон Колпеппер известил спикера о том, что он привез общинам послание от короля и желает вручить его, заняв прежде свое место в Палате. После недолгих дебатов (ибо оставались еще люди, полагавшие равно противным разуму и установленному порядку отказывать члену Палаты – которого еще не обвинили в каких-либо предосудительных действиях и который к тому же входил в состав Тайного совета и всегда пользовался в Палате большим уважением в праве вручить королевское послание со своего места, в качестве законного члена Палаты) общины решительно заявили, что сэр Джон не может участвовать в заседаниях и что он должен передать свое послание у парламентской решетки, после чего немедленно удалиться. Так он и сделал.

Затем Палаты собрались на конференцию, где с величайшим высокомерием заслушали послание короля; а уже через два дня, без больших споров, с невероятной легкостью и единодушием, утвердили свой ответ. Ни единый из лордов или коммонеров не оказал за это время королевским посланникам – особам столь высокого звания – даже самых обыкновенных знаков вежливости. Те, кто сделал бы это весьма охотно, не осмелились к ним приблизиться, ибо страшились последствий для самих себя; прочие же видели в них слуг господина, с которым они уже обошлись и намерены были обходиться впредь с чрезвычайной суровостью. Посланники Его Величества имели тайные встречи с некоторыми из вождей Палат, и те упорно внушали им одну-единственную мысль: если король хоть сколько-нибудь заботится о самом себе и о судьбе своего потомства, то он должен немедленно вернуться в Лондон, отдать себя в руки Парламента и принять все предложения последнего. Королю же Парламент отправил следующий ответ:

<Ответ лордов и общин на послание Его Величества от 25 августа>

Смиренно просим милостиво принять Его Величество: лорды и общины, собравшиеся в Парламенте, получив послание Вашего Величества от 25 августа, с великой печалью и негодованием видят постигшую это королевство опасную смуту, каковую мы всячески тщились отвратить многочисленными советами и петициями Вашему Величеству, которые, однако, не только остались втуне, но и повлекли за собой то, чего не знали прошлые века и чего в прежние времена не производили даже самые злые козни и помышления, а именно – прокламации и декларации против обеих Палат Парламента, коими их действия объявляются изменническими, а особы их членов – изменниками. Засим Ваше Величество поднял против них Ваш штандарт, лишив таким образом Вашего покровительства обе Палаты Парламента, а в их лице и все королевство.

А посему, пока Вашим Величеством не отменены прокламации и декларации, коими граф Эссекс, обе Палаты Парламента, их сторонники и приверженцы, а также все те, кто, следуя своему долгу, повиновался их распоряжениям и исполнял их приказы, объявлены изменниками или иного рода преступниками; и пока не снят штандарт, поднятый согласно упомянутым прокламациям, мы, по причине действий Вашего Величества, находимся в таком положении, оставаясь в котором, мы не можем, в силу главнейших привилегий Парламента, равно как и ввиду возложенной на нас народом обязанности заботиться об общем благе и безопасности королевства, дать Вашему Величеству на это послание какой-либо иной ответ».

Когда посланцы короля возвратились с этим ответом в Ноттингем, всем стало ясно, чего следует ожидать, а король решил, что теперь уже никто не станет уговаривать его обратиться к Палатам с новыми предложениями. Но поскольку никаких надежд на создание армии или на то, что король сможет оказать сопротивление подобному насилию, как многие думали, уже не осталось, то люди, которым король вполне доверял и которые сами были ему всецело преданы, тайно посоветовали Его Величеству отложить все прочие мысли и, не теряя времени, поспешить в Лондон, чтобы появиться в здании Парламента совершенно неожиданно для его членов. Они полагали, что таким путем он скорее добьется своей цели, нежели с помощью любой армии, которую он мог бы набрать, и если Его Величество предпочел иной образ действий, то единственной тому причиной было величие его души. Король, однако, согласился еще раз воспользоваться к собственной выгоде гордыней и злобой врагов и, обратившись с новым посланием к Парламенту, дать Палатам превосходную возможность вновь выставить их на всеобщее обозрение. А потому через три дня после возвращения его посланников он отправил своего главного государственного секретаря лорда Фолкленда со следующим ответом на их ответ: