Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 62 (всего у книги 78 страниц)

Собственное предложение короля, если выразить его в немногих словах, заключало в себе лишь следующие три пункта: 1. Он должен пользоваться свободой. 2. Ему должны быть возвращены его доходы. 3. Должен быть принят Акт об амнистии. Король отлично знал, что последнее условие чрезвычайно обрадует тех, кто, как можно было подумать, ценил этот пункт менее всего, ведь это позволило бы оградить его друзей от великого множества незаконных и несправедливых притеснений.

Дать собственный ответ на это предложение комиссары не имели полномочий, однако послать его Палатам они решительно отказались, заявив, что оно представляет собой не отдельное, частное предложение, но общий ответ на все их предложения, и что единственная его цель – снискать расположение народа; на что король возразил, что добиваться расположения народа ему подобает больше, чем кому-либо другому. Когда же комиссары категорически отказались сообщить об этом предложении Палатам, король послал с ним в Парламент собственного курьера. Затем, после нескольких дней прений, Палаты объявили, что предложение короля неудовлетворительно – это было все, что они ему ответили.

Между тем комиссары настоятельно требовали от короля ответа на первое их предложение, относительно упразднения епископата. Пространное описание этого спора, а также доводов, использованных обеими сторонами при обсуждении данного вопроса, было бы чрезвычайно утомительным и совершенно излишним. Однако кроме всех аргументов, представленных ими публично – которые Его Величество, обнаружив необыкновенную остроту ума, полностью опроверг, – комиссары (вернее, те из них, кто, как всем было известно, сочувствовали ему) нашли способ конфиденциально сообщить королю, что они согласны с мнением Его Величества относительно существующей формы правления, которую, как они уповают, удастся сохранить, – но не с помощью того метода, какого держится ныне Его Величество. Единственная разумная надежда на спасение короны заключается в отделении Парламента от армии, чего можно будет добиться лишь в том случае, если король удовлетворит требования, касающиеся церкви. Благодаря такому шагу будет достигнуто единодушие в самом Парламенте (исключая немногих его членов), к Парламенту присоединится Сити, где пресвитериане пользуются огромным влиянием, после чего Парламент сразу же получит возможность реформировать свою армию и распустить те части, которые этой реформе воспротивятся. Затем король явится в Лондон, дабы личным своим присутствием в Парламенте довершить то, что должно быть подготовлено в ходе настоящих переговоров. И тогда словесные выражения этих биллей, а также формальности, связанные с процедурой их принятия, предоставят удобную возможность внести в них многочисленные изменения – попытка же добиться этого уже сейчас всё погубит и, примирив Парламент с армией, сделает гибель короля неизбежной.

Лица, внушавшие подобные мысли королю, несомненно, верили в то, что говорили; они действительно полагали, что все произойдет именно так, как они предсказывают, и сами совершенно искренне этого желали. На короля, однако, сильнее подействовало воспоминание о тех обещаниях относительно церкви, которые дал он шотландцам в заключенном на острове Уайт договоре – о чем, и он не мог этого не понимать, отлично знали многие пресвитериане в Англии. Король рассудил, что все то, что обещал он тогда, единственно лишь в надежде набрать армию, он может с разумным основанием предложить теперь, после того, как армия эта оказалась разгромленной, а надежд создать новую у него уже не осталось. А потому, хотя и весьма неохотно, король предложил комиссарам то самое, что некогда пообещал шотландцам, а именно упразднить на три года епископальную систему, после чего, по совещании Парламента с Комиссией богословов (в которой, среди прочих, должны заседать двадцать назначенных им самим членов), и будет принято решение о том, какой порядок управления следует установить в церкви; он не сможет кого-либо принуждать к принятию Ковенанта, сам же получит право иметь собственную часовню, пользоваться Книгой общих молитв и поклоняться Богу так, как делал это прежде, а всем желающим будет позволено принять Ковенант и пользоваться новым служебником. В общем, он соглашался на все, что предложил некогда в договоре с шотландцами относительно церковного устройства, в том числе и на распродажу церковных земель, с той лишь оговоркой, что прежние ренты следует сохранить за их законными владельцами и их наследниками.

Названные уступки, как свой окончательный ответ, король довел до сведения комиссаров, большинство коих сочло тогда, что этот шаг избавит Его Величество от новых требований и домогательств в этом вопросе.

Следующее предложение касалось милиции; комиссары принимали его особенно близко к сердцу, и именно здесь обнаруживалось различие между шотландскими и английскими пресвитерианами. Первые никогда не выказывали желания посягнуть на эту бесспорную прерогативу короны; последние в действительности вожделели ее так же страстно, как и самого пресвитерианского строя; в данном пункте пресвитериане были заодно с Кромвелем, нисколько, впрочем, не сомневаясь, что с помощью этой прерогативы им вскоре удастся одолеть его самого. В этом требовании они выказали обычную свою скромность и, если изложить суть дела в немногих словах, заявили претензию на право оставить под знаменами уже существующую армию, а в будущем набрать столько войска, сколько им самим заблагорассудится – что давало им власть над личностью любого их подданных, к какому бы званию и состоянию он ни принадлежал. Во-вторых, они домогались права взимать деньги тем путем и с помощью таких методов и средств, какие они сами сочтут целесообразными, для использования и содержания этих военных сил – тем самым получая в свое полное и неограниченное распоряжение богатства и имущества всех без исключения англичан. В-третьих, командование и распоряжение всеми сухопутными и морскими силами должно осуществляться только так, как они найдут нужным, и никак иначе. Все эти умеренные права и полномочия предоставлялись лордам и общинам на двадцать лет.

Как будто этого было мало, они потребовали, чтобы во всех тех случаях, когда лорды и общины объявят, что дело идет о безопасности королевства, а король не утвердит поданный ему билль о сборе денежных средств, соответствующий билль имел силу парламентского акта, как если бы он уже получил королевскую санкцию. Здесь король должен был подумать и решить, следует ли ему теперь полностью принять это требование или целиком его отвергнуть – или же у него есть разумная надежда ограничить это требование таким образом, чтобы Палаты могли удовлетвориться полученной ими властью, а за ним, королем, осталась та ее доля, которая необходима для обеспечения его собственной безопасности. Однако Парламент отверг предложенное королем ограничение, а комиссары отказались одобрить соответствующую преамбулу к договору, и Его Величество, которому и принятие, и отклонение этого требования внушали едва ли не равное отвращение, в конце концов уступил настойчивости друзей и врагов и позволил объявить о своем согласии.

Кому-то, пожалуй, покажется удивительным, что после того, как король, одобрив три упомянутые выше предложения, зашел таким образом достаточно далеко, у него при обсуждении прочих вопросов могли возникнуть какие-либо сомнения и колебания. И, однако, после всех этих уступок общего характера – которые в равной мере затрагивали как его самого, так и народ в целом, и когда суровая необходимость, вынудившая его против воли дать на них согласие, могла бы, казалось, послужить оправданием и для удовлетворения всех остальных требований – и, однако, говорю я, когда комиссары стали настойчиво домогаться от короля согласия в пунктах, касавшихся единственно лишь частных и отдельных лиц, то есть отмены всех указов, коими он уже пожаловал различные титулы и должности особам, верно ему служившим, а также изъятия многих из них из амнистии, что обрекало их на жестокие кары со стороны Палат, грозившие им лишением имущества и самой жизни, невозможно выразить словами, в какую печаль и душевную скорбь повергло короля это требование. И поначалу король, несомненно, готов был скорее умереть, только бы не подчиняться ему. Однако затем друзья принялись настойчиво доказывать королю, что он уже успел сделать очень многое, а те, кто более других должен был пострадать после принятия им подобного требования – что он должен сделать еще больше, и что поскольку он уже согласился с многими вещами, не доставившими ему ни малейшего удовлетворения, то теперь ему следует удовлетворить требования Парламента в столь полной мере, чтобы сам он мог наконец испытать радость от того, что королевство обретет мир и безопасность.

Многочисленные друзья в Лондоне и других местах убеждали короля в своих письмах, что переговоры давно пора завершить, дабы Парламент, располагая всеми ответами Его Величества и опираясь на них, мог принять решение о дальнейших своих действиях еще до того, как армия приблизится к Лондону – что она непременно предпримет в самом скором времени, как только войска на севере кончат дело, а Ферфакс возьмет Раглан-касл, который не способен долго продержаться и по овладении коим руки у Ферфакса будут совершенно развязаны. Близился конец октября, сроком же, определенным для завершения переговоров, было 4 ноября. В конце концов, после самых настойчивых уговоров как со стороны тех, кому суждено было пострадать, так и со стороны тех, кому предстояло радоваться их страданиям, удалось получить согласие Его Величества на большую часть требований, содержавшихся в остальных предложениях комиссаров, и теперь все, включая короля, считали переговоры оконченными. Его Величество выразил желание, чтобы комиссары – поскольку он уже пожертвовал множеством собственных прав, дабы удовлетворить Парламент – сделали, со своей стороны, все возможное, чтобы от него, короля, больше ничего не требовали, ибо то немногое, в чем он им отказал, имеет столь тесную связь с убеждениями его совести, что он не в силах сделать какие-либо новые уступки, не пойдя ей наперекор и не утратив душевного покоя. Он попросил комиссаров употребить те же способности и то же красноречие, с помощью которых им удалось убедить его самого, дабы втолковать обеим Палатам, что королевство, если его не спасут настоящие переговоры, окажется в крайне прискорбном положении. Речь свою король закончил милостивым и пространным выражением благодарности за любезности, оказанные ему лично, а также другими добрыми словами, что произвело глубокое впечатление на всех комиссаров, хоть сколько-нибудь способных испытывать жалость и сострадание.

После этого король ожидал и предполагал, что комиссары явятся к нему на следующий день с прощальным визитом – они, однако, посетили его в тот же вечер, дабы сообщить, что ими получены новые приказы и инструкции, предусматривающие продолжение и продление переговоров еще на две недели, что совершенно не обрадовало Его Величество. Члены Палат, сочувствовавшие королю, также не хотели продлевать ранее установленный срок, и было нетрудно догадаться, что подобное предложение могло исходить лишь от тех, кто не желал, чтобы переговоры принесли какие-либо благие плоды, но еще не мог помешать успешному их завершению, поскольку армия еще не везде кончила свое дело. Выдвинутые комиссарами новые требования вскорости показали, что единственной их целью было затянуть переговоры. Его Величество, однако, строго держался прежних своих ответов по всем пунктам, а в заключение объявил, что с большей радостью предался бы ныне на милость Божью, надеясь обрести в ней поддержку и защиту в любых, сколь угодно страшных бедствиях, какие могут его постигнуть, но не стал бы из каких-либо хитроумных политических расчетов, способных, как можно подумать, послужить восстановлению его власти, лишать себя душевного мира и покоя.

Здесь следует напомнить, что в последний день, когда переговоры должны были завершиться, комиссары объявили королю о решениях, принятых Палатами по поводу его послания, так долго остававшегося без ответа. В этих резолюциях говорилось, что 1) сразу же после того, как достигнутые на переговорах соглашения будут утверждены парламентскими актами, королю возвратят все его дома, маноры и земли, а также все прочие законные доходы короны; 2) сверх того он, в соответствии с законами страны, сможет вновь пользоваться должным почетом, свободой и безопасностью; 3) тогда же будет принят акт об амнистии, с теми изъятиями и исключениями, о которых договорятся стороны.

Срок, на который были продлены переговоры, истекал 21 ноября, и комиссары, в полной уверенности, что они больше не продолжатся, простились с королем и на следующий день рано утром отбыли в бухту Коуэс, чтобы сесть там на корабль. Но отлив помешал им покинуть остров, и в ту же ночь к ним явился гонец с приказанием продолжать переговоры до 25-го, то есть еще четыре дня, так что 23-го они возвратились в Ньюпорт и уведомили о случившемся Его Величество.

В это самое время была обнародована грозная декларация армии, объявлявшая, что она твердо решила преобразовать всю систему правления и ни на какие меньшие изменения уже не согласится. Для короля это событие стало побуждением к тому, чтобы предпринять все возможное для сплочения Палат, дабы те оказались в силах выдержать подобный удар, и можно было ожидать, что для Палат оно явится не менее убедительным доводом в пользу единства и совместных действий с королем, ведь их интересам угрожала теперь ничуть не меньшая опасность.

Тогда Его Величество вручил комиссарам свой окончательный ответ; после всех уступок и тяжело давшихся ему решений в церковном вопросе он рассчитывал, что от него здесь больше не станут ничего домогаться – ведь дело шло о его заветных убеждениях и о его совести. Король сказал, что, по теперешнему своему разумению, он не вправе упразднять епископальную систему управления церковью, однако, страшась новых гибельных раздоров в королевстве и надеясь, что Палаты уступят перед истиной, как только ее сделают для них очевидной, он еще раз изъявляет желание провести совещание с богословами предложенным им ранее порядком, а пока выражает готовность лишить на время епископов прежней власти, как в деле посвящения в духовный сан, так и в области судопроизводства, – до того момента, когда обе Палаты определят, какая система управления должна быть установлена в церкви на будущее. Что до епископских земель, то он не может согласиться на полное их отчуждение и отнятие у церкви, но, дабы удовлетворить интересы покупателей этих земель, готов дать согласие на аренду, пожизненную или же на срок не более 99 лет. По всем остальным пунктам он повторил прежние свои ответы. Получив таким образом окончательный ответ короля, комиссары простились с ним и на следующее утро отправились в Лондон.

Король послал своему сыну, принцу Уэльскому, письмо – целых шесть листов, написанных его собственной рукой. В нем он подробно изложил мотивы и причины, побудившие или заставившие его сделать упомянутые уступки; отсюда главным образом и взяты сведения, приведенные в нашем повествовании. Тем же, что после вопросов церкви и религии, по-видимому, всего сильнее удручало короля и, как он сам говорил, часто служило предметом тяжелых раздумий, были суровые кары, коим должны были подвергнуться его сторонники. Впрочем, король искренне верил, что, когда его договор с Парламентом начнет приводиться в исполнение, он сможет защитить интересы этих людей с большим успехом, нежели удалось ему это сделать в ходе переговоров. Ибо, писал король, он не может не думать, что ни единый из тех, кто согласен и далее признавать его своим королем и жить под его властью, не захочет, чтобы в завершении всего дела на его партию легло столь отвратительное клеймо позора, за которое всем его сторонникам придется нести ответственность в будущем. Король, однако, выражал надежду, что все его друзья примут в расчет не те уступки, на которые он вынужден был пойти, но его настойчивые усилия уберечь их от множества бед, и заклинал принца – именно по той причине, что ему, королю, удалось сделать для своих сторонников немного – признать это своим долгом и, с Божьей помощью, постараться сделать для них больше. Он готов забыть, продолжал король, как далеко зашли в своем предательстве иные из его подданных, однако таких доказательств верности, какие представили ему другие особы, никогда не получал ни единый король, и хотя Господь, желая покарать его подданных и его самого, отказал в благословении некоторым из их предприятий, история не знает другого примера, чтобы столько людей, поначалу введенных в заблуждение, в конце концов возвратилось к ясному сознанию верноподданнического долга. Заключительная часть письма всего лучше рисует нам характер этого превосходного короля и заслуживает того, чтобы, высеченная золотыми буквами, она навсегда осталась в нашей памяти. Звучит же она так:

«Из сказанного ты можешь видеть, как долго и упорно мы добивались мира – не падай же духом и следуй по нашим стопам. Используй все достойные средства, чтобы возвратить свои права, но отдавай предпочтение мирному пути. Если Бог благословит тебя успехом, выказывай великодушие, дабы побеждать врагов скорее прощением, нежели наказанием. (Позволь нам здесь утешить тебя той мыслью, в коей мы сами черпаем утешение: хотя нынешние несчастья способны навлечь на нас человеческое осуждение, мы смотрим на них так, как если бы им было суждено, по милости Божией, если не привести к полному избавлению нас самих, то, во всяком случае, обеспечить благоденствие тебе.) Если бы ты видел, насколько непримиримость наших зложелателей недостойна мужественного человека и противна христианству, то стал бы избегать подобного расположения духа. Не порицай нас за то, что мы отреклись от весьма многих из наших прав. Цена высока, но ведь за нее мы могли получить безопасность для себя и мир для нашего народа, и мы уверены, что следующий Парламент вспомнит, как важна королевская власть для защиты народной свободы. Поверь нашему опыту, никогда не домогайся большего могущества и более широких прерогатив, чем те, которые в действительности способны послужить истинному благу подданных, а не прихотям фаворитов. Употребляя свою власть подобным образом, ты никогда не будешь знать недостатка в средствах для того, чтобы быть добрым отцом для всех и щедрым государем для каждого, кого пожелаешь отличить особенной своей милостью. Тебе известно: все люди без боязни вкладывают свои сокровища в то, из чего могут извлечь прибыль, и если государь, подобно морю, принимает все воды, которые несут ему реки, и возвращает их с лихвой, то реки уже ничего не пожалеют для моря, но с радостью сделают все, чтобы превратить его в океан. Следуя этим правилам, ты сможешь стать столь же великим и сильным государем, сколь жалок и слаб ныне твой родитель, и положение твое будет столь же прочным, сколь шатким является мое. Ибо подданные наши (осмелимся предположить) уже уразумели, что их победы над государями суть их собственные поражения, а потому в будущем они не станут с прежней готовностью внимать речам о переменах. Англичане – народ здравомыслящий, какая бы блажь ни владела их умами в настоящее время.

Кто знает, быть может, сейчас мы в последний раз обращаемся к тебе и к миру открыто. Нам известно, в чьи руки мы попали, и однако, благодаря Богу, нам доступны те духовные утешения, над коими не властна вся злоба наших врагов. Мы научились удовлетворяться собственным обществом, уходя от мира в глубину нашей души, и потому в силах выдержать все, что ниспошлет нам судьба, в твердой вере, что Промысел Божий обуздает мощь наших врагов и обратит их свирепость к вящей своей славе.

В конце скажу так: если Господь дарует тебе успех, пользуйся им со смирением и беги всяких мыслей о мщении. Если же Он восстановит тебя в прежних правах на суровых условиях, исполняй все, что бы ни пришлось тебе пообещать. Эти люди, чьей обязанностью было сохранять те самые законы, которые они растоптали, еще увидят, сколько мучений и тревог принесет им нынешнее их торжество. Ты же знай: нет в мире цели, которой стоило бы добиваться бесчестными и несправедливыми средствами. Ты – наш любимый сын. И теперь, веля тебе как следует обдумать наши советы, мы уверяем, что с не меньшим усердием, чем за тебя (коему являемся природным родителем), мы станем молиться о том, чтобы древнюю славу и величие нашего государства не погубили безбожие и фанатическое неистовство, чтобы все наши подданные (для коих мы – родитель политический) исполнились здравомыслия и искали для себя мира не в новых откровениях, но в правоверном исповедании христианской религии, как она была установлена в нашем королевстве после Реформации, чтобы старинные законы, толкуемые в согласии с общеизвестными обычаями, снова стали для них надежной защитой, и чтобы ты, когда придет срок, мог ими править, а они – тебе повиноваться, в страхе Божием, о чем и возносит Господу свои молитвы

 
Твой любящий отец.
Ньюпорт, 25 ноября 1648 года
 

Всем казалось, что, пока шли переговоры, король мог бы совершить побег. Большинство людей, ему сочувствовавших, считали, что такую попытку обязательно следует предпринять, и сам король к этому склонялся, полагая, что любая свобода окажется предпочтительнее нынешней неволи. Но затем другие лица стали отговаривать короля от осуществления подобного замысла и в конце концов убедили от него отказаться, приведя его, однако, в сильнейшее душевное смятение. Невозможно себе представить, до какой степени некоторые особы во Франции страшились его побега и какой ужас внушала им мысль о возможном его прибытии туда. Объяснялось же это вовсе не недостатком заботы о безопасности короля, но искренним опасением, что отсутствие должного уважения, с которым он там непременно столкнется, станет для него ударом более страшным, чем тяготы и невзгоды самого строгого заключения. И действительно, во всем христианском мире не существовало тогда двора, которому хватило бы благородства и великодушия, чтобы принять короля с радостью. Не исключено также, что люди, желавшие ему добра, не желали его побега потому, что видели в его заключении самое худшее, что способны уготовить для короля злейшие его враги, ведь пока он оставался в неволе, они могли бы самым основательным образом учредить и укрепить республиканское правление. Никому тогда и в голову не приходило, что они намереваются создать подобное государственное устройство с помощью злодейского убийства – ведь после него титул монарха по закону немедленно перешел бы к другому лицу, которое имело возможность заявить свои права на трон и начать борьбу за их осуществление.

До начала переговоров, но уже после принятия постановления и Декларации о не-обращении, когда с ним обходились весьма сурово, король всерьез думал о бегстве и был уже близок к исполнению своего замысла. Окружали его тогда единственно лишь особы, приставленные теми, кто менее всего желали ему добра, а потому избирали орудия, разделявшие, как им казалось, те же самые принципы. Одним из таких орудий был некто Осборн, молодой человек дворянского происхождения, которого назначили на должность церемониймейстера, что позволяло ему почти неотлучно находиться при особе короля. Достоинство, с которым держался короля, и его любезное обращение с окружающими, произвели за несколько месяцев сильное впечатление на юношу, а потому, из преданности Его Величеству и из сочувствия к его страданиям, он загорелся искренним желанием оказать королю какую-нибудь важную услугу. В качестве церемониймейстера Осборн обыкновенно держал в своих руках перчатки короля, пока тот находился за столом, и вот однажды, воспользовавшись этим обстоятельством, он вложил в один из пальцев перчатки короткую записку, в которой выразил свои верноподданнические чувства. Король не спешил принимать на веру пылкие излияния человека, столь мало ему знакомого, которого, как он отлично понимал, никогда бы не приставили к его особе, если бы не считали сторонником определенного рода взглядов. Однако затем, после более продолжительного наблюдения за Осборном и разговоров с ним в обществе других лиц в саду (где королю дозволялось гулять), Его Величество начал верить в чистосердечие юноши, а потому часто оставлял в своей перчатке записки и таким же способом получал известия от него.

В тамошнем гарнизоне капитаном пехотной роты служил некто Ролф, которого Кромвель послал на Уайт в качестве главного своего конфидента. Человек низкого происхождения и весьма посредственных способностей, Ролф еще рядовым был посвящен во все интриги армии, а впоследствии, будучи одним из агитаторов, по наущению Кромвеля внушал нужные мысли солдатам, на которых имел огромное влияние. Не в силах себя сдерживать, он чрезвычайно скверно и злобно отзывался о короле даже тогда, когда старшие офицеры вовсю изощрялись в лицемерии. Ролф близко сошелся с Осборном и был совершенно уверен, что имеет дело с человеком, готовым на все ради собственного возвышения. И вот однажды, разразившись обычной своей бранью по адресу короля, Ролф воскликнул, что ему очень хотелось бы, чтобы Его Величество поскорее отправился на тот свет, ведь пока он жив, никакое умиротворение страны невозможно. Ему доподлинно известно, продолжал Ролф, что армия желает королю смерти, и что Гаммонд получал из армии письма с приказом устранить его с помощью яда или иным способом, однако он, Ролф, понимает, что осуществить подобный план здесь не получится. А потому, если Осборн пожелает к нему присоединиться, они могли бы забрать короля отсюда, после чего сделали бы свое дело без всякого труда. Когда же Осборн спросил, как можно увезти отсюда короля без его собственного согласия и против воли Гаммонда, Ролф ответил, что короля можно было бы выманить из Ньюпорта, как когда-то из Гемптон-Корта, письмами от его друзей с предупреждением о грозящей ему здесь опасности, после чего он сам захочет отсюда бежать, и тогда его можно будет совсем легко прикончить.

Обо всем этом Осборн немедленно сообщил королю. Король велел Осборну продолжать дружеские сношения с Ролфом и пообещать ему свою помощь в подготовке побега. Король таким образом рассчитывал обратить гнусный замысел Ролфа в средство для собственного спасения. Он рекомендовал Осборну одного из солдат, как человека, на которого тот мог бы положиться. Он также посоветовал ему довериться некоему Доусетту, с которым король был давно знаком и которого теперь назначили охранять черную лестницу. Доусетт и в самом деле был человек честный; к тому же Его Величество просто не сумел бы осуществить побег без ведома и участия лиц, которые могли бы помочь бы ему выбраться из замка и позаботиться о нем впоследствии.

Осборн твердо заверил Ролфа в том, что в конце концов сумеет склонить короля к побегу, хотя король, похоже, все еще питает известные сомнения, опасаясь, быть обнаруженным и схваченным. Во всем этом деле Осборну с большой охотой помогал Доусетт; другой солдат, на котором остановил свой выбор король, также оказался честным человеком и даже сумел соответствующим образом повлиять на нескольких своих товарищей, обыкновенно стоявших на часах в том самом месте, где король намеревался покинуть замок. Наконец, все было готово, и королю передали пилу и напильник; орудуя ими, он, хотя и с превеликим трудом, перепилил решетку на окне, через которое должен был выбраться на волю.

Итак, в назначенную для побега ночь Осборн явился туда, где ему было приказано поджидать короля. Но один из солдат донес Ролфу обо всех его действиях. Догадавшись, что Осборн его обманывает, Ролф велел солдату возвратиться на свой пост и не покидать его; сам же Ролф, а с ним еще несколько надежных солдат, вооружившись, расположились поблизости с пистолетами наготове. В полночь король подошел к окну с намерением выбраться наружу, но, едва принявшись за дело, заметил, что рядом с замком находится больше, чем обыкновенно, людей. Король подумал, что план побега, по-видимому, раскрыт, а потому затворил окно и снова лег в постель. Вот и все, что на самом деле стояло за слухом, который распространился впоследствии – будто король, наполовину высунувшись из окна, застрял в нем и, не способный ни двинуть вперед туловище, ни просунуть назад голову, принужден был звать на помощь – но это чистая выдумка.

О замысле короля Ролф сообщил Гаммонду; тот немедленно направился в комнату Его Величества, где обнаружил, что король находится в своей постели, но оконная решетка надвое перепилена и снята. Заключив отсюда, что сведения Ролфа верны, Гаммонд тотчас же арестовал Доусетта, однако не сумел схватить Осборна, который то ли бежал с острова, то ли где-то на нем укрылся, так что найти его не удалось. Ролф не смог удержаться от того, чтобы не оскорбить Доусетта уже в тюрьме и с издевкой спросил, почему же его король, подойдя к окну, не спустился вниз, ведь он, Ролф, с добрым, отлично заряженным пистолетом, уже готов был его встретить. Когда же Осборн оказался в безопасном месте, он отправил по письму каждому из спикеров, сообщив им обо все случившемся. В Палате общин этими известиями пренебрегли и оставили их без внимания, однако на Верхнюю палату они произвели более сильное впечатление, и пэры с необычной для них ныне настойчивостью предложили общинам немедленно вызвать Ролфа, а Осборну выдать охранную грамоту на сорок дней, чтобы он мог явиться в Лондон и выступить в качестве обвинителя.

Ролф привез в Лондон письмо от коменданта Гаммонда, в котором тот ручался за его честность и пространно исчислял его заслуги перед государством. Осборн также явился к решетке Палаты лордов, где подтвердил под присягой все свои прежние показания и обязался представить новые доказательства. Палате общин не хотелось продолжать разбирательство, но возмущенный народ так громко этого требовал, что после долгих проволочек Палата постановила передать дело коллегии присяжных в Вестминстере. Туда, в качестве единственного судьи для этого округа, коммонеры послали своего верного и испытанного пристава Уайлда, и в его присутствии в список присяжных, коим предстояло теперь судить Ролфа, была включена большая часть заседателей, в свое время признавших виновным капитана Берли. Осборн и Доусетт (отпущенный под залог для участия в процессе) явились, чтобы обосновать свое обвинение и под присягой сообщили все, что слышали от Ролфа (изложенное нами выше).