Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 78 страниц)

Посему мы обязаны довести до сведения Вашего Величества, что, будучи законным Парламентом, мы твердо решили, не щадя нашего имущества и самой жизни, защищать и охранять права и полномочия Парламента. Мы умоляем Ваше Величество поверить, что единомыслие с нами в этом вопросе и станет самым легким и действенным средством обеспечения прочного мира во всех владениях Вашего Величества и восстановления совершенного согласия между Вашим Величеством и Вашим народом. Если же эта чудовищная война, увлекающая все три королевства Вашего Величества к гибели, продолжится, то Ваше Величество не окажется тем, кто пострадает в наименьшей степени и в последнюю очередь.

Надежда на мир нисколько не ослабила усилий, прилагаемых в Оксфорде ради поиска средств на содержание армии. Найти их, однако, было совсем не просто, ибо хотя значительная часть Англии находилась под властью Его Величества, ее жители часто страдали от грабительских набегов неприятеля, да и не чувствовали себя в безопасности от войск короля, которые также стали предаваться всевозможным вольностям и бесчинствам.

В конце концов, не желая обременять весь народ регулярным обложением, собравшиеся в Оксфорде члены Палат решили, с согласия короля, пожертвовать ему известные суммы, а также разослать письма в графства к состоятельным особам из числа своих земляков с просьбой сделать то же самое. Таким путем Его Величеству удалось собрать около 150 000 фунтов и до некоторой степени удовлетворить нужды армии.

Между тем вестминстерские Палаты, называвшие себя (и часто именуемые в нашем повествовании) Парламентом, ввели неслыханный прежде в Англии налог – акцизный сбор на вино, пиво и другие товары. Их примеру последовали в Оксфорде; обе стороны издавали пространные декларации, горько сетуя на жестокую необходимость, заставившую их прибегнуть к подобному средству, и обещая тотчас же отменить акциз после войны – но их словам верили немногие.

Ясно видя, что вестминстерские Палаты не хотят мира, но замышляют погубить короля, церковь, а с ними всех истинных англичан и верных подданных Его Величества, члены оксфордского собрания в особой декларации изложили причины, побудившие их покинуть Парламент в Вестминстере, а также объявили государственными изменниками и врагами страны всех, кто голосовал за набор солдат в войско графа Эссекса, за изготовление Большой печати и за приглашение в Англию шотландской армии, либо тем или иным образом потворствовал совершению этих преступных деяний. >

Если бы в эту зиму королю не пришлось заниматься ничем другим, кроме поиска денежных средств и усиленной подготовки своей армии к весенней кампании – когда, разумеется, представилось бы немало случаев использовать ее в деле, а неготовность войск к походу обернулась бы для короля тяжкими последствиями, – это стало бы для него великой удачей. Однако вторжение, предпринятое шотландцами в разгар зимы и поднявшее дух неприятеля, лишило его всякой передышки даже в это время года. После того, как в январе месяце, невзирая на жестокие морозы и сильные снегопады, шотландцы вступили в Англию – их командиры надеялись достичь Ньюкасла прежде, чем тот будет укреплен, и уверяли своих солдат, что город капитулирует по первому же требованию – маркиз Ньюкасл двинулся туда со всей своей армией, твердо решив дать им бой, пока они не успели соединиться с английскими мятежниками (еще раньше туда был послан отряд бдительного сэра Томаса Глемема). Командование же в Йорке, равно как и над всеми войсками, призванными защищать это графство, он поручил полковнику Джону Белласису, сыну лорда Фоконберга, человеку изумительного мужества и энергии, пользовавшегося большим влиянием в Йоркшире. Но вследствие названных мер и перемещения армии маркиза так далеко на север неприятель в этих краях чрезвычайно усилился. Теперь он мог не только тревожить своими набегами Йоркшир – стянув крупные отряды пехоты и кавалерии из Дербишира, Стаффордшира и Линкольншира, враг осадил гарнизон Его Величества в Ньюарк-апон-Трент, в полной уверенности, что сумеет захватить город и таким образом прервать всякое сообщение между Его Величеством и маркизом Ньюкаслом. Сэр Томас Ферфакс, во главе значительных сил из Гулля, атаковал стоявшие близ Селби, неподалеку от Йорка, части полковника Джона Белласиса и совершенно их разгромил, захватив артиллерию и взяв в плен многих офицеров, в том числе и самого полковника. Это было первое сражение, заставившее Англию заговорить о сэре Томасе Ферфаксе, коему в скором времени предстояло возвыситься до поста верховного главнокомандующего парламентской армией. Неудача эта, и сама по себе чувствительная, усугублялась порожденными ею опасениями за судьбу города Йорка – опасениями настолько сильными, что маркиз Ньюкасл, до сих пор весьма успешно сдерживавший шотландцев, нашел нужным отвести назад свою армию и с частью войск спешно двинулся к Йорку, чтобы предотвратить беды еще худшие. Шотландцы, таким образом, вольны были теперь наступать в любом направлении, а Ферфакс мог снискать себе новую славу внезапным и стремительным маршем в Чешир.

По заключении перемирия в Ирландии король назначил маркиза Ормонда своим наместником в этом королевстве и приказал ему воспользоваться зимней порой (пока парламентские корабли не способны добраться до ирландского побережья) для перевозки в Честер тех пехотных полков, без которых можно было обойтись в период перемирия и которые в самой Ирландии содержать было не на что. Принять и разместить эти войска по квартирам велено было лорду Байрону, начальствовавшему в Честере и графстве Чешир. Из Честера же Его Величество мог бы без труда перебросить их весной в Оксфорд – по сути, они представляли собой главное пополнение, получив которое, как надеялся король, он сможет начать новую кампанию. В самом деле, это был весьма крепкий пехотный корпус, ведь как офицеры, так и солдаты в нем были отличные воины; внушая великий страх мятежникам с момента своей высадки, они быстро очистили Северный Уэльс от неприятеля, который уже начинал там прочно утверждаться. Высадились они в конце ноября, но когда король разрешил лорду Байрону использовать их для таких предприятий, которые могли бы обезопасить край от врага, позднее время года нисколько не смутило этих людей, уже привыкших в Ирландии к тяжелым воинским трудам. Всегда готовые сражаться и прямо-таки рвавшиеся в бой, они в течение месяца взяли штурмом и приступом немало важных укрепленных пунктов – Говарден-касл, Бистон-касл, Кроу-хаус и другие. Встретив же близ Миддлвича крупный отряд мятежников, они наголову его разгромили, учинив неприятелю жестокую бойню, а всех, кто уцелел и не попал в плен, загнали в Нантвич – единственный город в Чешире, остававшийся в руках враждебной партии, укрепленный и занятый гарнизоном еще в начале смуты и теперь последний ее оплот, где искали спасения бунтовщики из Чешира и соседних графств. Движимые гордостью недавними своими победами, равно как и убеждением, что самое их имя внушает страх неприятелю, ирландские полки направились туда в это столь неподходящее для войны время года, ведь когда лорд Байрон подступил со своей армией к Нантвичу и потребовал его сдачи, стояла уже первая неделя января. Нельзя не признать, что при тогдашних обстоятельствах взятие этой крепости принесло бы громадную пользу делу Его Величества, так как между Нантвичем и Карлайлом все сколько-нибудь крупные города (исключая единственно лишь Манчестер) поддерживали короля, и если бы два этих многолюдных графства, Чешир и Ланкашир, удалось объединить против Парламента, то они образовали бы мощный бастион на пути шотландцев.

Эти соображения, вместе с убежденностью в том, что город капитулирует при первом же требовании, и привели к его стенам армию лорда Байрона. Пылкие же мечты о славе, а также совершенное презрение к войскам противника – как к запершимся в самом Нантвиче, так и любым другим отрядам, которые попытались бы прийти ему на выручку – побудили ее к новым дерзким предприятиям, а потому, установив батареи, она приступила к правильной осаде города. Января семнадцатого дня, незадолго до рассвета, начался генеральный штурм сразу в пяти пунктах, однако защитники Нантвича не уступали в храбрости ирландским полкам, и последние потеряли в этом деле около трехсот человек убитыми и ранеными – что, казалось бы, должно было заставить их отказаться от прежних замыслов. Но столь решительный отпор вовсе не умерил, но, пожалуй, еще сильнее разжег их воинский пыл и желание драться, невзирая на любые опасности, причем осаждающие не меньше осажденных мечтали увидеть наконец идущую на помощь Нантвичу армию, так что обе стороны с равным нетерпением ждали одного – ведь ирландцы (именно так, для ясности, называем мы здесь этот пехотный корпус, хотя ни единого природного ирландца в нем было) полагали себя выше любого неприятеля, который рискнул бы сразиться с ними в открытом поле, кавалерия же лорда Байрона имела столь же веские основания смотреть свысока на возможного своего противника.

Пока ирландцы пребывали в такой уверенности, к городу подоспела подмога, а в войсках короля возникло замешательство – и то и другое гораздо скорее, чем это можно было предположить. Ибо сэр Томас Ферфакс после своей победы под Селби привел сильный корпус кавалерии из Йоркшира в Манчестер; из этого последнего и из окрестных городов он взял три тысячи пехоты и, соединившись с сэром Уильямом Бреретоном, а также с частями из Стаффордшра и Дербишира, разбитыми при Миддлвиче, неожиданно подошел к Нантвичу. Ирландцы же были настолько убеждены в том, что он не осмелится их атаковать, что, даже получив известие о его приближении, по-прежнему воображали, будто самое большее, о чем мечтает сэр Томас, – это вынудить их своими тревожащими маневрами снять осаду города, а самому затем отступить, не ввязываясь с ними в бой. По этой причине ирландцы слишком долго оставались на осадных позициях; когда же наконец нашли нужным их покинуть, небольшая река, разделявшая силы осаждающих, из-за внезапной оттепели разлилась так широко, что лорд Байрон с большей частью кавалерии и находившейся по эту сторону реки пехотой оказался отрезанным от прочих своих войск и чтобы соединиться с ними, вынужден был совершить марш в четыре-пять миль. Но в это время остальная часть его армии, атакованная с одной стороны сэром Томасом Ферфаксом, а с другой – гарнизоном Нантвича, была наголову разгромлена, а все старшие офицеры ее укрылись в церкви Актончерч, которая стала для них настоящей ловушкой, ведь кавалерия лорда Байрона из-за непроходимых после неожиданной оттепели дорог, обилия живых изгородей и иных преград так и не сумела пробиться к ним на выручку – в итоге они принуждены были сдаться тому самому неприятелю, которого еще за два часа до своей капитуляции ни во что не ставили. Под Нантвичем (помимо всех старших пехотных офицеров) было взято до полутора тысяч солдат, вся артиллерия и весь обоз; лорд же Байрон со своей кавалерией и остатками пехоты отступил в Честер. Нельзя найти лучшего, да, пожалуй, и какого-либо другого объяснения этой катастрофы – помимо, разумеется, воли Верховного Промыслителя (каковая стала здесь следствием первопричины) – кроме беспредельного презрения и пренебрежения ирландцев к неприятелю и их самонадеянной убежденности в собственной силе, храбрости и воинском искусстве. Потому-то и не устремляли они все свои помышления к Творцу и не возлагали, как должно, свои упования на Того Единственного, Кто определяет исход всякой битвы; хотя следует признать, что офицеры их были по большей части люди на редкость трезвого ума и добрых нравов, по характеру своему весьма скромные и благочестивые – столь трудно бывает обуздать известные душевные движения, которые личная доблесть, военный успех и даже сознание правоты своего дела способны породить в душах, казалось бы, не слишком склонных к гордыне.

< Когда шотландская армия вторглась в Англию, король с большим, чем прежде, вниманием начал прислушиваться к тем представителям этой нации, которые давно уже предлагали ему способ доставить своим соотечественникам серьезные хлопоты в их собственной стране, чтобы отбить у них охоту беспокоить соседей. Граф Монтроз, решительный молодой человек, потомок древнего рода и в начале смуты одни из самых рьяных ковенантеров, убедившись в незаконности действий своих единомышленников, оставил пост главнокомандующего их армии и, когда король после заключения мира прибыл в Шотландию, предложил ему свои услуги, чем вызвал бешеную ненависть мятежной партии и ее вождя графа Аргайла.

Когда же в Эдинбурге открылся Парламент, и стало ясно, что герцог Гамилтон не намерен ему сопротивляться, Монтроз тайно покинул Шотландию, явился в лагерь под Глостером и первым подробно рассказал королю о действиях Гамилтона. Он предложил Его Величеству собственный смелый план, обсуждать который в тот момент не было возможности; но когда после битвы при Ньюбери король возвратился в Оксфорд и от прибывших к нему из Шотландии вельмож получил еще более полные сведения, а также узнал, что герцог Гамилтон и его брат граф Ланарк направляются к нему в Оксфорд, он проявил готовность выслушать мнение Монтроза и прочих шотландцев о том, что следует теперь предпринять для предотвращения грядущих бедствий. Те, однако, настойчиво просили короля не посвящать в их планы герцога, ибо, твердили они, это изменник, который пальцем не пошевелил, чтобы разрушить замыслы врагов Его Величества, хотя имел полную возможность этого добиться. Король, все еще не готовый совершенно лишить Гамилтона своего доверия, велел графу Монтрозу, графу Киньюлу, лорду Огилви и прочим шотландцам дать под присягой письменные показания, а все их обвинения против герцога приказал рассмотреть, не предавая дела огласке, лорд-хранителю печати, двум его секретарям, хранителю свитков и канцлеру Казначейства.

Из представленных Монтрозом и его единомышленниками свидетельств явствовало, что герцог нарушил долг верности: он решительно отказался взять под стражу людей, готовившихся затеять новую смуту; дал согласие – вопреки закону и прямому запрету Его Величества – на созыв Парламента; а еще раньше, превратно описав положение дел и состояние умов в Шотландии, обманул короля и добился от него письменного одобрения своих будущих действий. Король еще не успел принять какого-либо решения, когда герцог и его брат прибыли в Оксфорд; к ним тотчас же приставили охрану и велели не покидать своих покоев. Его Величество намеревался рассмотреть дело в Тайном совете, с оглашением свидетельских показаний и очной ставкой, но уже на следующее утро граф Ланарк, подкупив или обманув стражу, с помощью одного джентльмена-шотландца бежал в Лондон, где его встретили весьма радушно. Гамилтон же был арестован, посажен в Бристольский замок, оттуда переведен в Эксетер, и наконец, заключен в замок Пенденнис, где мы его пока и оставим. >

Около этого времени участники совещаний в Вестминстере лишились главной своей опоры по причине смерти Джона Пима, который, после ужасных мук и страданий, умер от какой-то странной и потому породившей немало толков болезни, Morbus pediculosus[34]34
  Morbus pediculosus (лат.) – педикулез; Кларендон воспроизводит один из слухов о причине смерти Пима, который, согласно современной версии, скончался от рака. (Примеч. ред.)


[Закрыть], сделавшей его под конец омерзительным для тех, кто прежде всего более им восхищался. Ни один человек не нес большей ответственности за несчастья нашего королевства и не приложил в большей степени свою руку и ум, чтобы их вызвать; я, однако, полагаю, что бедствия эти уже при его жизни зашли гораздо дальше, чем замышлял он сам. Лицо довольно скромного происхождения, весьма далекое от высших сфер, Пим получил свое образование на службе в Казначействе; способности же его являли собой скорее плод упорного труда, нежели дар щедрой природы, украшенный искусством. Его хорошо знали в прежних Парламентах, вдобавок он был одним из тех немногих, кто заседал в нескольких Парламентах кряду, а так как из-за долгого перерыва в созыве этих собраний почти не осталось людей, знакомых с принятыми в них правилами и порядками, то Пим приобрел известное уважение и авторитет в глазах вновь избранных членов.

<  Впервые он обратил на себя внимание участием в религиозных спорах, выразив глубокую тревогу из-за покровительства церковных властей так называемым «арминианам», что сообщило ему немалый авторитет в кругах тех, кто был недоволен существующим церковным устройством и ростом могущества духовных лиц, хотя сам он усердно изображал из себя искреннего приверженца Церкви Англии. Он часто выступал в Коротком парламенте, где производил внушительное впечатление ученостью и особого рода гладким и степенным красноречием. Хорошо зная расположение умов в стране, он замечал все ошибки и промахи двора и умел представить их более серьезными, чем они были на самом деле. После злосчастного роспуска Короткого парламента он жил по большей части в Лондоне и, пользуясь своей высокой репутацией в глазах далеких от двора лордов, ловко внушал им недоверие к правительству.

С открытием настоящего Парламента он выступил одним из самых яростных гонителей графа Страффорда, и хотя в тайных интригах он следовал за Гемпденом и Сент-Джоном, именно его считали самым влиятельным членом Палаты общин. Когда же двор задумал расположить к себе наиболее могущественных особ в обеих Палатах и король пообещал ему должность канцлера Казначейства, Пим изъявил готовность верно служить Его Величеству и его речи в Палате несколько смягчились – что явно не пошло на пользу его авторитету в глазах прочих коммонеров. Убедившись, что причинять зло у него получается гораздо лучше, чем творить добро, Пим пришел в уныние и горько сетовал на неразумие и непостоянство людских симпатий. В конце концов, то ли потеряв надежду на обещанное возвышение,то ли зная за собой какие-то дурные поступки, которые могли бы открыться после его перехода на сторону двора, то ли просто по недостатку мужества, он позволил увлечь себя тем, кто не пожелал следовать за ним, и остался одним из вождей враждебной королю партии, выдвигавшей самые крайние предложения.

В его речах и действиях на процессе графа Страффорда с очевидностью обнаружилась личная вражда; поговаривали, что он прибегал к уловкам и обманам, недостойным порядочного человека, не гнушаясь даже подкупом свидетелей. >

Нет сомнения, что его талант по части ловких политических ходов, равно как и оказания добрых услуг отдельным лицам, был необыкновенным, и что он действительно спас от суровой кары немало тех, в ком раздраженные Палаты видели главнейших делинквентов; высокое же положение многих из них наводило на мысль, что свое покровительство Пим продавал им за весьма существенное вознаграждение. С того времени, как король обвинил его в государственной измене, Пим уже не помышлял о какой-либо умеренности в действиях, но всякий раз решительно противился любым мирным предложениям и попыткам достичь согласия. Когда же граф Эссекс стал было склоняться к переговорам, влияние и хитрость м-ра Пима совершенно переменили настроения главнокомандующего, внушив ему тот образ мыслей, от которого впоследствии он уже никогда не отступал. С поразительной настойчивостью Пим добивался того, чтобы на помощь Парламенту пришли шотландцы, хотя его телесные недуги были столь тяжелы, что вполне могли отразиться и на состоянии его ума. Во время своей болезни он представлял собой весьма жалкое зрелище, но так как людей, в чем-либо с ним не согласных, к нему тогда не допускали, то его последние мысли и намерения остались нам неизвестны. Умер Пим в конце декабря, еще до вступления в Англию шотландцев, и был похоронен с величайшей пышностью и торжественностью в том самом месте, где покоятся останки английских королей и принцев.

Поражение полковника Джона Белласиса при Селби от сэра Томаса Ферфакса, полный разгром ирландских полков лорда Байрона, а также появление грозной шотландской армии настолько воодушевили и разнуздали всех врагов короля в Северной Англии, совсем недавно верной Его Величеству, что его сторонники, еще до того, как пришло удобное время для открытия кампании, всюду оказались в отчаянном положении. Граф Дерби, который прежде довольно крепко держал в своих руках Ланкашир, а всех противников короля в этом графстве запер в Манчестере, принужден был теперь разжать тиски и отойти от названного города, что уже в самом скором времени должно было увеличить число тамошних мятежников. Гарнизон Ньюарка, весьма важной крепости в Ноттингемшире, который ранее не только подчинил это небольшое графство – за исключением одного лишь Ноттингема, защитники коего, впрочем, были тогда тесно блокированы в собственных стенах – но и взимал контрибуции со значительной части обширного Линкольншира, теперь действиями неприятельских сил из этого графства под начальством шотландца Мелдрема, а также отрядов из Гулля, был доведен до столь бедственного состояния, что вынужден был просить помощи у короля в Оксфорде, ведь маркиз Ньюкасл имел довольно своих забот – сдерживать шотландцев и готовить к осаде Йорк на тот случай, если ему придется рассчитывать на крепость стен этого города.

Ввиду описанных затруднений и чтобы надежнее обеспечить оборону Шрузбери, Честера и Северного Уэльса – все они были обескуражены разгромом лорда Байрона – король, хотя дело было в разгар зимы, нашел нужным выслать из Оксфорда сильный корпус отборной кавалерии и драгун, а также отряд пехоты во главе с Рупертом, велев принцу посетить Шрузбери и Честер, приложить все мыслимые усилия для набора в тех краях новых войск, а затем попытаться выручить Ньюарк, с потерей коего всякое сообщение между Оксфордом и Йорком оказалось бы перерезанным. Ньюаркский гарнизон, состоявший главным образом из горожан и джентльменов графства, терпел сильнейший недостаток во всем, что требуется осажденным – кроме мужества и твердой решимости стоять до конца. Неприятель же окопался вокруг города и не спеша вел апроши, полагая, что времени у него вдоволь, ибо никто теперь не в силах ему помешать; да и в самом деле, королю было совсем непросто изыскать средство к спасению Ньюарка. Посылать туда части из Оксфорда казалось весьма рискованным предприятием, ведь враг был так силен, что мог бы немедленно отправить за ними в погоню свои войска. Оставалась единственная надежда – на помощь из Шрузбери и Честера, принц же Руперт вселил такую бодрость в жителей тех краев и собрал там столь крупный отряд, что неприятель так и не сумел извлечь особой выгоды из недавней своей победы и захватить новые территории. Его высочество, твердо решив сделать все возможное для спасения Ньюарка, взялся за дело, еще не успев к нему подготовиться – и именно поэтому добился успеха. Ибо неприятель, чья разведка всегда работала превосходно, настолько уверовал в то, что силами, необходимыми для такого серьезного предприятия, Руперт не располагает, что принц успел приблизиться к осаждающим на расстояние шести миль, прежде чем они сообразили, куда он идет. Атаковав и разгромив часть парламентской кавалерии, он преследовал ее так стремительно, что блокировал своей конницей вражескую армию в ее укрепленном лагере, хотя его собственная пехота отстала на четыре мили. Охваченные паническим страхом неприятели – а они вообразили, будто принц, коль скоро он сумел поставить их в столь отчаянное положение, ведет с собой громадное войско – принуждены были согласиться на капитуляцию и получили право покинуть лагерь, иначе говоря, разойтись, оставив победителям все свое вооружение, имущество и обоз. Принц Руперт, таким образом, спас осажденный Ньюарк, а вдобавок захватил четыре тысячи мушкетов, одиннадцать медных орудий, две мортиры и свыше пятидесяти бочек пороха – в продолжение всей войны ни одна из сторон не одерживала более неожиданной и ошеломительной победы. Описанием этого блестящего успеха, который был достигнут 22 марта, мы и закончим рассказ о событиях этого года.