Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 78 страниц)

Отправив сердитое письмо лордам и дерзко, без всяких объяснений, отказавшись от фельдмаршальского патента – и следовательно, уже не имея ни малейшего права вмешиваться в военные дела – Гренвилл со своей кавалерией и пехотой встал на постой близ Сент-Мари-Оттри в девяти или десяти милях от Эксетера, где хозяйничал с обычным своим самоуправством: собирал с обывателей столько денег, сколько хотел, и лишал свободы всех, кого ему было угодно. Когда же сэр Джон Беркли приказал констеблям приписанных к Плимуту сотен представить счета на уплаченные ими сэру Ричарду Гренвиллу суммы (желая лишь, как он сам заявил, точно установить размер задолженности и даже в мыслях не имея бросить тень на Гренвилла) последний велел обнародовать во всех церквах графства распоряжение (и кое-где оно действительно было оглашено), предписывавшее всем лицам, понесшим ущерб в деньгах или имуществе от грабежей со стороны сэра Джона Беркли или состоявших под его командой людей, сообщить ему, сэру Ричарду, точные сведения на сей счет; причем упомянутое распоряжение заключало в себе пункты, прямо порочащие репутацию Беркли. Как и следовало ожидать, эта выходка до крайности возмутила сэра Джона, так что девонширским комиссарам пришлось отправить гонца к принцу с убедительной просьбой принять срочные меры к обузданию яростной злобы обеих сторон – иначе, опасались комиссары, неприятель уже в скором времени воспользуется к своей выгоде этими раздорами и вторгнется в их графство еще раньше, чем сделал бы он это при иных обстоятельствах; к их письму прилагалось одно из распоряжений, которое сэр Ричард велел огласить в церквах, и, должен признать, более несусветного приказа мне не доводилось видеть.

Тогда принц велел Гренвиллу немедленно явиться к нему; тот прибыл в Лискерд, где Его Высочество сказал сэру Ричарду, что его отказ от фельдмаршальского патента, то, как это было сделано, равно как и дальнейшие его поступки, он, принц, воспринял как знак неуважения к нему лично; после чего принц спросил, по какому праву Гренвилл позволяет себе ныне командовать солдатами или обнародовать подобные распоряжения. Сэр Ричард ответил, что, будучи шерифом Девоншира, он, пользуясь связанными с этой должностью полномочиями, может выступать против любой вооруженной силы и входить в разбор любых жалоб, дабы, насколько это от него зависит, изыскивать средства для исправления соответствующих зол. Ему было указано, что в качестве шерифа он не вправе собирать или возглавлять людей иначе, как в порядке < posse commitatus >[42]42
  См. примем, на с. 133 т. I.


[Закрыть], каковую он также не вправе созывать по собственному почину, без распоряжения мировых судей; что в военное время он обязан подчиняться командующему королевскими войсками, который, в силу полученных им полномочий, вправе отдавать ему в случае необходимости приказы. Гренвилла спросили, как поступил бы он сам, если бы в пору его командования под Плимутом шериф Корнуолла велел огласить в церквах подобные распоряжения на его счет. Ничего по существу не ответив на эти вопросы, сэр Ричард начал с угрюмым видом превозносить свои заслуги и распространяться о своих страданиях. Тут Гренвилла стали порицать с большей, чем прежде, резкостью; ему было сказано, что, сколько бы он сейчас ни разглагольствовал о собственном состоянии, якобы израсходованном на нужды службы, всем отлично известно, что состоянием этим он обязан единственно лишь великой щедрости короля; что принц всегда относился к нему гораздо снисходительнее, чем сам Гренвилл вправе был рассчитывать; что он, сэр Ричард, отнюдь не отплатил принцу за эти милости подобающим образом – одним словом, если он намерен и далее служить Его Величеству, то должен делать это так, как ему предпишут; если же нет, то ему не следует, прикрываясь званием шерифа, ублажать свою гордыню и удовлетворять свои страсти. Затем укоры принца смягчились, и Гренвилл, после всех любезных к нему обращений со стороны Его Высочества, соизволил ответить, что будет служить принцу так, как ему велят. Отпущенный с миром, он возвратился в свою усадьбу в Уоррингтоне (находившуюся в его распоряжении по праву секвестра, но принадлежавшую сэру Фрэнсису Дрейку), где в продолжение двух недель или около того жил как частное лицо, не вмешиваясь в публичные дела. А теперь посмотрим, как эта трагедия разыгрывалась в других местах.

Король (мы оставили его в Герифорде) еще не решил, куда ему теперь следует направиться; принц же Руперт отбыл в Бристоль, затем нанес короткий визит принцу Уэльскому в Барнстейпле, чтобы сообщить, в сколь затруднительном положении оставил он короля, а оттуда отправился совещаться с Горингом и, что вызвало сильнейшее изумление, познакомившись с состоянием его войск (Горинг находился тогда под Таунтоном) и выяснив численность его кавалерии и пехоты (за каковыми сведениями, как все тогда считали, он к Горингу и ездил), принц не дал королю немедленно совет спешно выступать к Таунтону, но озаботился главным образом подготовкой к обороне Бристоля (защищать который он в ту пору, вне всякого сомнения, собирался всерьез), полагая, что зима придет вовремя и что тогда и можно будет подумать о дальнейших планах.

Вскоре король покинул Герифорд и отправился в Абергавени, главный город Монмутшира, на встречу с комиссарами Южного Уэльса. Будучи, как правило, самыми знатными и состоятельными особами в этих графствах, они с самого начала войны выказывали безусловную преданность и верность королю, отправив в его армию немало отличных полков, в коих служили их сыновья, братья и близкие родственники, многие из которых со славой пали в бою. Теперь, как и прежде, они дали весьма щедрые и далеко идущие обещания, по-видимому, искренне полагая, что сумеют в краткий срок набрать многочисленную армию пехоты, во главе которой король вновь сможет помериться силами с неприятелем; и, соответственно, договорились с Его Величеством о том, сколько солдат выставит каждое из графств. Оттуда король направился в Раглан-касл, великолепную усадьбу маркиза Вустера, в которой находился и сам маркиз, хорошо ее укрепивший и разместивший в ней гарнизон. Там король и решил оставаться до тех пор, пока комиссары не выполнят обширные обязательства, с такой уверенностью ими на себя взятые. Но уже вскоре он понял, что, по причине ли непрерывных и повсеместных успехов парламентской армии, подробные известия о которых жители Южного Уэльса получали от своих друзей; вследствие ли недавних побед врага в Монмутшире и Глостершире; или же из-за многочисленных тягот и обид, которые причиняло им присутствие коменданта, генерала Джерарда (человек вспыльчивый и необузданный, он никогда не умел использовать во благо королю верноподданнические настроения народа, но управлял им с крайней суровостью, равно грубо и бесцеремонно обращаясь как с местным джентри, так и с людьми простого звания), но ему вряд ли удастся набрать армию в этом краю, где во всех сердцах постепенно угасала преданность или, возможно, усиливался страх (что, впрочем, приводило к одним и тем же последствиям). Король оставался в Раглане, пока не пришло известие, что Ферфакс овладел Лестером (сумевшим продержаться не дольше, чем требовалось для того, чтобы добиться почетных условий капитуляции), а затем выступил на запад и разгромил войска Гренвилла при Ленгпорте; а шотландская армия, взяв штурмом одну крепость между Герифородом и Вустером и перебив весь ее маленький гарнизон, находится теперь на марше к Вустеру. Между тем принц Руперт послал приказ всем пехотинцам, уже набранным для новой армии, а также части пехоты генерала Джерарда, идти в Бристоль на подкрепление местному гарнизону, так что у Его Величества не осталось, по-видимому, иного выбора, кроме как переправиться через Северн в Бристоль, а оттуда двигаться к своей армии в западных графствах. Сделать это следовало еще раньше, но и теперь такой образ действий оставался разумным и возможным, и король избрал именно его. Предполагалось также, что кавалерия Джерарда и Лангдейла будет переправлена через Северн, после чего соединится с королем, где бы он в тот момент ни находился.

Обо всем этом было принято столь твердое решение, что король уже прибыл на берег Северна близ Чипстоу, где его ожидали корабли и куда на встречу с ним явился из Бристоля принц Руперт, весьма довольный принятым (хотя и без его участия) планом. Но тут обнаружилось новое препятствие, в очередной раз порожденное злосчастными раздорами среди придворных. Особам, недолюбливавшим принца Руперта и вызывавшим неприязнь у него, было невыносимо думать, что король окажется в полной его власти. Сам же Руперт отнюдь не настаивал на осуществлении Его Величеством замысла, который хотя и пользовался его, принца, одобрением, однако не был следствием его советов и возможный успех коего не мог бы по этой причине быть поставлен ему в заслугу. Король выказал в тот момент чрезмерную нерешительность, в итоге план действий снова переменили, и Его Величество двинулся в Кардифф, где уже вскоре узнал о потере Бриджуотера – после чего люди, отговорившие его от отплытия в Бристоль, обрадовались и возгордились, вообразив себя мудрыми советниками. В действительности, однако, даже тогда целесообразнее было бы держаться первоначального плана, ведь ничто не мешало королю отправиться в Эксетер и присоединиться к своим войскам, что создало бы для него гораздо лучшее положение, нежели те обстоятельства, в которых оказался он впоследствии. Впрочем, падение Бриджуотера, в неприступности которого короля успели убедить, не могло не произвести на него сильнейшего впечатления: король пришел к мысли, что его предали, и уже не знал, кому он может теперь доверять. В самом деле, событие это потрясло всех, к тому же здесь нельзя было отговариваться слабостью укреплений, якобы недостаточных для отпора столь грозной армии: город имел чрезвычайно удобное для обороны местоположение; то же, чего не получил он в этом отношении от природы, можно было восполнить необходимыми фортификациями; комендант его занимал свою должность более трех лет, получал все затребованные им средства и не раз уверял короля, что Бриджуотер устоит; а значит, ему не могло быть никакого оправдания после того, как город, способный продержаться самое меньшее неделю против сколь угодно сильной армии, капитулировал и оказался в руках Ферфакса еще до истечения этого срока.

Вовсе неудивительно, что этот громадный успех врага сломил дух многих сторонников короля и даже поверг их в отчаяние – по-настоящему странным кажется здесь то, что он мог кому-либо внушить надежду на мир. И, однако, пустая эта фантазия оказала столь пагубное влияние, что большинство людей, в уверенности, что предложение о переговорах будет принято и в конечном счете приведет к миру, перестали делать то, что было в их силах, для подготовки к борьбе с дерзким и могущественным неприятелем. Каждый был до такой степени убежден в своей правоте в этом вопросе, что утратил способность воспринимать любые разумные возражения. Комиссары всех графств – то есть самые родовитые джентльмены, безусловно преданные Его Величеству люди, которые, по расчетам короля, и должны были побуждать простой народ идти к нему на службу, – столь твердо держались этого мнения, что вместе со своими единомышленниками из числа офицеров начали плести интриги и искать средства к осуществлению подобных планов. Слишком многие из них уже устали честно исполнять свой долг (или же чувствовали сильнейший стыд оттого, что никогда этого не делали) и теперь уверяли окружающих, что хотят мира ничуть не меньше, чем остальные. Распространившись чрезвычайно широко, это настроение охватило даже принца Руперта, который послал свое мнение на сей счет герцогу Ричмонду, дабы тот познакомил с ним короля, и Его Величество воспользовался случаем, чтобы собственной рукой написать принцу нижеследующее письмо, выразившее его душу с такой живостью, с какой не могло бы это сделать иное перо, и достойное того, чтобы стать известным потомкам – как важная часть портрета этого превосходного человека, чей подлинный облик нередко подвергался искажениям в поддельных или неудачных копиях. Вот его полный текст.

 
Из Кардиффа, в начале августа 1645 года
 

Племянник,

Поводом к следующему ниже послужило ваше письмо, которое показал мне вчера вечером герцог Ричмонд. Во-первых, хочу вас уверить: я всегда старался и впредь буду стараться извещать вас о моих решениях тотчас же по их принятии; и если я велел хранить молчание о том, что не было тайной, то здесь нет моей вины, ибо я полагал, что это являлось тайной, и, я убежден, должно было оставаться тайной до сих пор. Что до мнения о моих делах и ваших советов на сей счет, то вы были бы вполне правы, если бы я вел борьбу не в защиту своей религии, своей короны и своих друзей. Обращаясь к вам исключительно как к солдату или государственному человеку, я признаю, что единственно вероятным исходом остается теперь моя гибель, но как христианину я должен вам сказать, что Бог не допустит торжества мятежников и поражения Своего святого дела; и какие бы кары ни было угодно Господу на меня обрушить, ничто не заставит меня возроптать, а тем более – отказаться от борьбы, каковую, по милости Божией, я твердо решил продолжать, чего бы это мне ни стоило, ибо я знаю, что совесть и честь не велят мне отступаться от Божьего дела, причинять ущерб моим преемникам и бросать моих друзей. Это правда: я не могу тешить себя надеждой на иной успех, кроме возможности окончить свои дни с честью и с чистой совестью, что обязывает меня по-прежнему прилагать усилия в борьбе и, не впадая в отчаяние, верить, что в надлежащее время Бог отмстит врагам Своего дела. Я, однако, вынужден со всей откровенностью сказать своим друзьям: тот, кто останется со мной теперь, должен решиться и быть готовым либо умереть за правое дело, либо, что еще горше, жить, храня ему верность, в самом жалком и несчастном положении, в какое только сможет его поставить злобная ярость дерзких мятежников. Честно и беспристрастно описав вам нынешние мои обстоятельства и ясно уведомив вас о моих твердых решениях, каковые, с Божьей помощью, я никогда не изменю, ибо принял их не вдруг и не в порыве легкомыслия, я настоятельно прошу вас не слушать никаких речей о переговорах. Уверяю вас: как бы тяжело мне сейчас ни было, я ни на йоту не отступлю от предложений, сделанных от моего имени в Аксбридже; хотя, должно признать, если бы Парламент внял тогда доводам разума, это сочли бы истинным чудом – ничуть не меньшим, чем то обстоятельство, что всего за месяц мое положение могло измениться и стать таким, каким было оно накануне битвы при Незби. А потому, ради Бога, не будем обольщаться пустыми химерами; поверьте мне: одна мысль, что вы желаете вступить в переговоры, ускорит мою гибель. И если вы меня любите, то – что бы ни делали вы до сих пор – отныне сообразуйте свои речи с моими решениями и планами. Что касается ирландцев, уверяю вас: им не удастся меня обмануть, хотя они могут в конце концов перехитрить самих себя, ибо, и вы можете в этом не сомневаться, я не намерен даровать ирландским мятежникам того, в чем отказал английским, так как доверяю подобным людям (к какой бы нации они ни принадлежали) лишь постольку, поскольку могу судить о них по их действиям. Вскоре я направлю Ормонду послание, которое наверняка удовлетворит и вас, и всех честных людей; копию с него вы получите при первой же удобной возможности. Наконец, твердо знайте: я не стал бы утруждать ни себя, ни вас настоящим письмом, если бы не питал к вам глубокого уважения и не был вполне уверен в ваших дружеских чувствах к вашему дяде.

Когда король прибыл в Кардифф, его встретили известием о том, что шотландская армия обложила Герифорд, и что если осаду не удастся снять в течение месяца, город непременно попадет в руки неприятеля. Не существовало лучшего средства этому воспрепятствовать, нежели отдать распоряжение шерифам соседних уэльских графств созвать у себя posse commitatus: королю внушили надежду, что подобная мера даст ему для предстоящего похода достаточное число пехотинцев, которые, присоединившись к его кавалерии, смогут затем предпринять против шотландцев самые решительные действия. Но вскоре обнаружилось, что мера эта возбудила дух непокорства, обуздать который было теперь непросто, ибо недовольные джентльмены уэльских графств, собрав на законных основаниях народ, не преминули напомнить своим землякам о несправедливостях и обидах, которые претерпели они по вине генерала Джерарда, и о жестоких поборах, которые уже легли на них невыносимым бременем, а в будущем, если Джерард сохранит свои полномочия, станут, вне всякого сомнения, еще тяжелее. Таким образом, вместо того, чтобы предоставить королю солдат для похода, джентльмены представили ему длинный список жалоб и, пока их самих не избавят о всех перечисленных в нем зол, не желали ничего предпринимать для избавления Герифорда от осады. Всего этого они домогались весьма решительно, а собранные ими толпы народа, числом никак не менее четырех тысяч человек, много дней подряд упорно отказывались расходиться – пока, можно сказать, не принудили короля сделать то, чего они всего настойчивее требовали, а именно лишить генерала Джерарда всякой власти над ними. На его место тут же назначили лорда Астли, к которому местные жители были чрезвычайно расположены и чьи приказы выполняли впоследствии так строго, насколько этого вообще можно было ожидать в смутное время раздоров, несогласий и беспрестанных неудач.

Но король – ибо такова была его жестокая судьба – никогда не мог получить того, что требовалось для службы его особе, не удовлетворив вначале прихоти и вожделения других людей. Джерард – а он тогда командовал по существу всеми войсками, на которые король мог рассчитывать в тех краях – был человеком слишком неистового нрава, чтобы повиноваться кому-либо из соображений благоразумия, совести или долга, и королю, в порядке возмещения за потерю прежнего поста, пришлось удовлетворить желание Джерарда и сделать его бароном. В истории этой присутствует одна чрезвычайно странная и прямо-таки фантастическая подробность. Когда-то жил в Англии человек по имени Чарльз Брандон, впоследствии возведенный в герцогское достоинство, и Джерард мечтал стать бароном Брандоном единственно для того, чтобы на свете появился еще один Чарльз Брандон, честолюбием своих помыслов не уступавший первому. При этом он вовсе не притязал на земли манора Брандон, находившиеся тогда в собственности и владении сэра Томаса Глемема, честного и достойного джентльмена, который в это самое время (и, как видим, весьма некстати) явился к королю в Кардифф во главе примерно двухсот пехотинцев. Он привел их с собой из Карлайла, где в продолжение одиннадцати месяцев держал оборону против Дэвида Лесли и сдался лишь после того, как гарнизон съел всех лошадей; причем ни один город еще не капитулировал на столь почетных условиях, как Карлайл. До Герифорда Глемема препроводил сам Дэвид Лесли, соединвшийся там с остальной шотландской армией, а сэр Томас (который по условиям капитуляции должен был отправиться туда, где находился король) прибыл к Его Величеству в Кардифф – в тот самый момент, когда титул его собственного поместья жаловали джентльмену из другой фамилии, который хотя и являлся особой благородного происхождения, обладал не столь обширным состоянием и, по мнению многих, отнюдь не превосходил Глемема своими достоинствами и заслугами. Жителей графств, от которых король ожидал помощи, несвоевременная эта милость рассердила тем сильнее, что накануне они обвинили Джерарда в преступлениях, заслуживавших, как им казалось, самой суровой кары, а теперь видели, как они требует себе награды – и его действительно жалуют высоким званием, какого он, не будь их обвинений, вероятно, никогда бы не смог получить. И тут, когда все его усилия в Южном Уэльсе оказались бесплодными, у короля возник новый замысел – пробраться в Шотландию к маркизу Монтрозу, совершившему в этой стране чудесные подвиги. Его Величество покинул Кардифф и, пройдя через горы Брекнока и Раднока, миновал квартиры шотландцев и прибыл в Ледлоу прежде чем неприятельская армия что-либо узнала о его марше.

Несколько ранее, едва появившись в Раглане, король послал к принцу гонца, дабы сообщить, что желает как можно скорее видеть у себя лорда Колпеппера и канцлера Казначейства. Путь к принцу был трудным и опасным, так что королевский курьер не скоро добрался до Его Высочества. Канцлер, страдавший тогда от подагры, пуститься в дорогу не смог; лорд же Колпеппер со всей поспешностью оставил Корнуолл, где находился тогда принц, и прибыл к Его Величеству в Кардифф, когда король покидал этот город. Колпеппер сопровождал короля до Брекнока, а оттуда был отправлен обратно к принцу с нижеследующим письмом, каковое, поскольку оно явилось первым из подобного рода распоряжений, сделанных королем, необходимо привести здесь в полном виде.

 
Брекнок, 5 августа 1645 года
 

Карл,

Мне сейчас самое время готовиться к худшему, а потому сегодня утром я говорил о вас с Колпеппером. Считаю нужным представить вам нижеследующее за моей собственной подписью, дабы вы тем охотнее повиновались. Итак, знайте, что воля моя такова: где бы вы ни оказались в тот момент, когда опасность попасть в руки мятежников станет для вас очевидной, вам следует немедленно уехать во Францию и находиться там на попечении вашей матери, которая имеет полное и неограниченное право руководить вашим воспитанием во всем, исключая религию; в дела последней она не должна вмешиваться ни под каким видом, но всецело предоставить их заботам вашего учителя, епископа Солсберийского или же тех, кого назначит он вместо себя на время своего вынужденного отсутствия. Во исполнение сего я предписываю вам требовать помощи и повиновения от всех членов вашего Совета, а также, руководясь в подобных предметах их мнением, добиваться надлежащих услуг от всякого человека, которого вы и они сочтете нужным употребить в этом деле. Надеюсь, что воля моя будет таким образом исполнена (если обстоятельства потребуют ее исполнения) со всяческой покорностью и без малейшего ропота. Пока это все, что имеет сообщить

 
Ваш любящий отец Карл R.
 

Лорд Горинг (мы оставили его в Барнстейпле) пребывал некоторое время в дурном настроении, а затем вошел в переписку с сэром Ричардом Гренвиллом, который, как ему было отлично известно, питал к членам Совета при особе принца такую же неприязнь, как и он сам. Убедившись, что противник предоставил ему передышку и ничем его не тревожит (армия Ферфакса участвовала тогда в другом важном деле), Горинг встретился с Гренвиллом и, поощренный добрым словом и деньгами последнего, написал весьма бодрое и чрезвычайно длинное письмо канцлеру. Датированное 1 августа, оно содержало ряд предложений, подготовленных, по словам Горинга, после совещания с сэром Ричардом Гренвиллом. С этими предложениями он просил познакомить принца, изъявляя готовность, если Его Высочество их примет и утвердит, ручаться собственной жизнью в том, что сумеет быстро собрать войско в десять или двенадцать тысяч человек, которое дисциплиной своей не уступит ни одной армии на свете и немедленно двинется туда, куда ему прикажут. Письмо свое Горинг заключил следующими словами: «У меня есть основания думать, что уже в самом скором времени я буду располагать превосходной армией; копию же настоящего письма я посылаю королю, с твердым заверением, что я готов лишиться жизни и чести, если мы (после того, как будут удовлетворены наши требования) не исполним наши обещания».

Письмо это, врученное Его Высочеству в Лонстоне, было встречено чрезвычайно милостиво, и уже на другой день, 2 августа, принц ответил Горингу полным согласием; тогда же он подписал все представленные ему статьи, а сверх того выразил твердую готовность одобрить (насколько позволят его собственные полномочия) все, что Горинг найдет нужным предложить дополнительно – одним словом, вновь появилась надежда, что тучи над западными графствами рассеются и королевская армия сможет смело смотреть в лицо врагу. На следующий день или около того сэр Ричард Гренвилл, пребывавший, казалось, в великолепном расположении духа, лично явился к принцу; тут же были утверждены все его предложения, и среди прочих такие: сэр Ричард Гренвилл получит для выплаты жалованья своим офицерам определенную долю военных налогов с Корнуолла, а также пять тысяч фунтов задолженности, после чего соберет всех солдат, которые, оставив свои части, возвратились в Корнуолл (то есть, по словам самого Гренвилла, до трех тысяч человек пехоты), а еще три тысячи пехотинцев наберет в Девоншире. Итак, сэр Ричард вновь взялся за дело: он рассылал приказы, вербовал солдат, взимал военные сборы (двести фунтов он ссудил лорду Горингу еще при первой их встрече), созывал < posse >[43]43
  См. примем, на с. 133 т. I.


[Закрыть] в разных частях Девоншира, уверяя, что с помощью этих мер сумеет быстро пополнить свою армию. Но уже в августе его дружба с лордом Горингом охладела. Заметив, что Горинг находится в лучших, чем он рассчитывал, отношениях с сэром Джоном Беркли, и услыхав, что о нем самом Горинг отзывается крайне пренебрежительно (что было правдой), Гренвилл написал ему чрезвычайно резкое письмо, в котором заявил, что больше не желает иметь с ним дела. Впрочем, сам сэр Ричард продолжал действовать с прежней энергией; он постоянно бывал то в Корнуолле, то в Девоншире, где распоряжался, не имея на то ни малейших полномочий, однако весьма своевременно подавил вспыхнувший близ Сент-Айвза мятеж, который в противном случае мог бы повлечь за собой роковые последствия. Наконец, без всякого военного суда он велел повесить несколько человек (как я полагаю, в достаточной степени виновных) и собрал с обывателей столько денег, сколько посчитал нужным, после чего вернулся в свое поместье в Уоррингтоне. Что же до лорда Горинга, то внезапная бодрость, пробудившаяся в нем недавно при известии о потере Шерборна, вновь угасла; теперь он только тем и занимался, что сетовал на нехватку денег и предлагал разместить все войска в гарнизонах – хотя неприятель ничем не мешал осуществлению их с Гренвиллом прежнего замысла, ведь армия Ферфакса действовала тогда под Бристолем.

Как только принц, находившийся тогда в Лонстоне, прочел письмо короля, которое привез ему лорд Колпеппер, он вернул его Колпепперу, велев хранить у себя, а о содержании его сообщить лордам Кейплу и Гоптону, а также канцлеру Казначейства. К несчастью, отношения прочих членов Совета с графом Беркширом (из-за кое-каких подозрений, ему внушенных) были не так хороши, как им хотелось. Дело в том, что по прибытии принца в Корнуолл иные из знатных особ, находившихся у него на службе – которые еще раньше, когда их не ввели в состав Совета, затаили обиду, странным образом истолковав это как умаление их достоинства, а после неудачи короля при Незби стали выражать свое недовольство уже без всякого стеснения – начали распускать слухи о существовании некоего плана увезти принца во Францию (не потому, что сами в это верили, а для того, чтобы навлечь ненависть и подозрения на членов Совета); подобные толки так сильно подействовали на графа Беркшира, что он, по-видимому, им поверил, а эти люди приобрели таким образом столь громадное влияние на него, что теперь граф рассказывал им обо всем, происходившем в Совете, почему и не было сочтено нужным сообщить о столь важном письме ни ему, ни графу Бентфорду, который хотя и питал искреннее расположение к четырем другим членам Совета и относился к ним со всей справедливостью, также имел кое-какие собственные подозрения, и вдобавок не умел хранить тайны. Письмо это глубоко встревожило членов Совета, но не потому, что заключало в себе приказ принцу покинуть королевство, ибо хотя прежде они никогда не открывали друг другу своих мыслей на сей счет, ныне ясно обнаружилась их общая твердая решимость увезти принца, если понадобится, в какой угодно уголок христианского мира, только бы не позволить мятежникам овладеть его особой; и для более удобного осуществления этого замысла они сразу же приняли необходимые меры к тому, чтобы в гавани Фалмута находилось в постоянной готовности особое судно. Беспокоило же их теперь другое – слишком категорический приказ короля отправить сына именно во Францию, против чего они могли выдвинуть множество возражений. К тому же один из постельничих принца, недавно возвратившийся из Франции, привез письмо графа Нориджа, тогдашнего английского посланника в этой стране, к одному из членов Совета, в котором, сообщив о ходивших в Париже слухах о скором приезде принца Уэльского, граф горячо высказался против этого шага как грозившего принцу верной гибелью. Члены Совета были тем более встревожены, что лорд Колпеппер, доставивший им письмо короля, заверил их, что он вовсе не имел с королем беседы на сей счет, ибо решительно от нее отказался, сочтя ее предмет слишком важным и высоким для своего разумения, так что теперь они не располагали ничем, кроме этого самого письма. Несколько раз собравшись и всерьез обсудив положение дел, члены Совета решили подготовить шифрованное письмо, дабы изложить в нем свои аргументы, а также полученные из Франции сведения, и просить Его Величество предоставить им выбор места эмиграции принца, либо назначить какое-нибудь другое место, не вызывающее стольких возражений; сами же они предлагали Ирландию (если там уже заключен мир) или Шотландию (если молва о великих победах маркиза Монтроза справедлива), заверив при этом короля, что в случае соответствующей угрозы они пойдут на любой риск и увезут принца в какую угодно страну, только бы не допустить, чтобы он попал в руки мятежников. Письмо это, после того, как о его содержании (а еще раньше – об их решениях) сообщили принцу, было немедленно отправлено с нарочным к королю.

Между тем лорд Горинг, и в тайных беседах, и в шумных разговорах в часы забав с неизменной злобой отзывавшийся о членах Совета при особе принца, как якобы главных виновниках всех его неудач, в конце августа послал к Его Высочеству лорда Уэнтворта с несколькими, как он выразился, требованиями – но с указанием: прежде чем вручать их принцу, познакомить с ними лорда Колпеппера или канцлера, дабы те посоветовали, каким образом было бы всего удобнее их представить.

Хотел же он буквально следующего: (1) Получить патент генерал-лейтенанта всех западных графств, чтобы командовать, подчиняясь единственно лишь принцу, всеми гарнизонами и полевыми войсками, а сверх того быть как можно скорее введенным в состав Совета. (2) Все патенты на офицерские должности, если Его Высочество на месте, должен вручать сам принц, однако подписывать он вправе только те, которые подготовит для него Горинг. (3) В отсутствие принца он, Горинг, подписывает и жалует все патенты; если же оказывается вакантной должность коменданта какого-либо из городов, он же получает исключительное полномочие предлагать кандидата на освободившийся пост – либо по меньшей мере абсолютное право вето. (4) Все важные планы должны обсуждаться в присутствии принца членами его Совета, а также теми армейскими офицерами, которых назначит им в помощь Горинг. (5) Численность личной гвардии принца следует сократить. За этими требованиями шло множество других, столь же неразумных и совершенно неподходящих для того, чтобы настаивать на них публично, и лорд Колпеппер принялся уговаривать лорда Уэнворта воздержаться на время от их вручения, тем более что канцлер, добавил Колпеппер, находится теперь в отсутствии (Его Высочество послал канцлера в Пенденнис-касл – якобы с инструкциями касательно взимания пошлин, на самом же деле поручив ему позаботиться о том, чтобы предназначенный для принца фрегат находился в готовности к отплытию, а также втайне подготовить запас провианта, который в случае необходимости можно будет тотчас же на него погрузить), а еще потому, что Его Высочество намерен все же отправиться в Эксетер, где, в присутствии самого лорда Горинга, обсуждать и рассматривать все эти вопросы было бы гораздо удобнее – с чем лорд Уэнтворт согласился.