Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 78 страниц)

«Мы не станем напоминать о том, какие средства мы уже употребили для предотвращения опасной смуты в королевстве, ни о том, как эти меры были истолкованы, ибо, стремясь избежать пролития крови, мы полны решимости предать забвению горечь прежних обид, дабы наши нынешние предложения о переговорах были приняты вами с большей готовностью. Мы никогда не объявляли и даже не мыслили объявлять обе Палаты Парламента изменниками и не поднимали против них наш штандарт, а уж тем более не лишали их нашего покровительства. Мы решительно отрицаем это перед Богом и миром, а чтобы устранить все возможные сомнения на сей счет, способные стать помехой для столь желанных нам переговоров, мы обещаем сим, что в день, который назначите вы для отозвания ваших деклараций против всех лиц, объявленных изменниками за содействие нам, мы, в тот самый день, с великой радостью отменим наши прокламации и декларации и снимем наш штандарт. Что же до будущих переговоров, то мы готовы дать согласие на все, что послужит истинному благу наших подданных. Мы заклинаем вас рассмотреть состояние истекающей кровью Ирландии, равно как и опасное состояние Англии, с такой же серьезностью, с какой в наших настоящих предложениях делаем это мы. И мы заверяем вас, что первейшее наше желание в сем мире – это добиться доброго согласия и взаимного доверия между нами и обеими Палатами нашего Парламента».

Это послание было встречено ничуть не лучше и произвело не больший эффект, чем предшествующее. Когда пришло первое послание короля, Парламент отрядил старших офицеров в Нортгемптон с приказом привести армию в готовность к походу; а теперь велел и самому графу Эссексу поспешить туда, не теряя времени. Два дня спустя Парламент послал с лордом Фолклендом следующий ответ королю

Его Высокому Королевскому Величеству

<Покорный ответ и петиция лордов и общин, собравшихся в Парламенте, на последнее послание короля.>

Смиренно просим милостиво принять Его Величество:

Если бы мы, лорды и общины, собравшиеся в Парламенте, решились напомнить о всех действиях, которые мы совершили, всех усилиях, которые мы предприняли, и всех обращениях, которые направили мы Вашему Величеству, дабы предотвратить те смуты и опасности, о которых Ваше Величество ведет речь, то настоящий наш ответ оказался бы слишком пространным. А потому, единственно лишь для сведения Вашего Величества, мы покорнейше сообщаем, что не можем отступить от прежнего нашего ответа по причинам, в нем же изложенным. Ибо Ваше Величество не снял свой штандарт, не отменил прокламации и декларации, коими Вы объявили действия обеих Палат Парламента изменническими, а особы их членов – изменниками. То же самое, уже после Вашего послания от 25 августа, Вы провозгласили в Ваших недавних инструкциях, направленных лицам, уполномоченным приводить в исполнение приказ о созыве ополчения. Если же штандарт будет снят, а декларации, прокламации и инструкции отменены, и если Ваше Величество, вняв нашей покорнейшей петиции, оставит свои войска, возвратится к своему Парламенту и последует нашим искренним советам, то доказательства преданности и верности долгу, каковые найдет Ваше Величество с нашей стороны, убедят Вас в том, что Ваша безопасность, честь и могущество могут иметь своим истинным источником лишь любовь Вашего народа и нелицемерные советы Вашего Парламента, чьи постоянные увещания и неослабные усилия, сталкивавшиеся с неслыханными затруднениями, имели своей единственной целью уберечь Ваши королевства от грозных опасностей и страшных бедствий, уже готовых обрушиться на них и на каждую их часть. А потому члены Парламента, заслуживающие лучшего обращения со стороны Вашего Величества, не могут позволить, чтобы их – представителей всего королевства – ставили на одну доску с теми особами, чьи гнусные замыслы и наущения до сих пор сводят на нет все наши попытки помочь истекающей кровью Ирландии, отчего мы вправе опасаться, что наши труды и огромные расходы не принесут этому несчастному королевству никакой пользы. Мы смиренно просим Ваше Величество удостоить нас своим присутствием и уповаем, что Вы придете к разумному заключению, что не существует другого средства сделать счастливым Ваше Величество и отвести опасность от Вашего королевства».

Опасаясь, как бы надежда и упование на мир, ослабив всеобщую тревогу, не успокоили возбужденный народ, а у их собственных приспешников не отняли всякую охоту деятельно готовиться к войне, Палаты в тот самый день, когда они отправили свой последний ответ королю, обратились со следующей декларацией к королевству:

«Поскольку Его Величество в послании, полученном нами пятого сентября, требует, чтобы Парламент отменил свои прокламации против лиц, содействовавших Его Величеству в разжигании чудовищной войны против его собственного королевства, лордами и общинами ныне постановляется и объявляется, что оружие, каковое они были принуждены или еще будет принуждены поднять в защиту Парламента, религии, законов и вольностей королевства, они не положат до тех пор, пока Его Величество не лишит собственного покровительства всех особ, признанных или могущих быть признанными решением обеих Палат делинквентами, и не предоставит их правосудию Парламента, который воздаст им за их греховные дела, – дабы как нынешнее, так и грядущие поколения ясно уразумели на сем примере, сколь грозной опасности подвергают страну подобного рода ужасные преступления; а равным образом и для того, чтобы громадные убытки и расходы, каковые легли тяжким бременем на все государство со времени удаления Его Величества от Парламента, могли быть взысканы с делинквентов и иных злокозненных и неблагонадежных особ; а все добрые и верные подданные Его Величества, которые через денежные займы или иными способами в час смертельной опасности уже оказали или еще окажут помощь государству, могли вернуть предоставленные ими суммы и получить полное возмещение за счет имущества названных делинквентов, злокозненных и иных неблагонадежных лиц».

Ни малейшего вреда королю эта декларация не причинила. Мало того, что она сделала для каждого вполне очевидным, что король совершил все, что было в его силах и чего только можно было от него ожидать, для предотвращения гражданской войны – после подобной декларации все благородные и знатные люди ясно уразумели, что отныне собственная их безопасность прямо зависит от сохранения королевской власти, ибо их имуществом уже взялись распоряжаться те, кто мог объявить делинквентом всякого, кого им только заблагорассудится, и кто непременно объявит таковым любого несогласного с их действиями. Невозможно себе представить, сколь громадную выгоду извлек король из этих мирных предложений, а также из гордыни и злобного упрямства мятежников, ведь после его первого послания набор солдат и все прочие военные приготовления пошли с невероятной быстротой. Принц Руперт со своей кавалерией все еще стоял в Лестере, и хотя поначалу он сам и иные из находившихся при нем старших офицеров были настолько раздосадованы решением короля вступить в переговоры и его первым посланием к Парламенту (ибо оно, как им казалось, могло не только разрушить все надежды на создание армии, но и погубить тех, кто уже вступил в ее ряды), что подумывали или, во всяком случае, вели речи даже о расправе над теми, кто всего усерднее советовал Его Величеству предпринять подобный шаг; однако теперь он мог убедиться, что благодаря этим самым мерам войско его растет в числе и крепнет духом. Королевская пехота пополнялась превосходными новобранцами из Йоркшира, Линкольншира и Стаффордшира, а поскольку из Йорка прибыли также пушки и боевые припасы, то через три недели Его Величество уже имел под своим началом нечто похожее на настоящую армию, и его солдаты глядели гораздо веселее, чем прежде. Но так как Ноттингем, по-видимому, не мог и далее служить ставкой Его Величества, то около середины сентября (граф Эссекс со всей своей армией стоял тогда в Нортгемптоне) король выступил из Ноттингема к Дерби. Куда направиться затем – в Шрузбери или в Честер – король еще не решил, ибо не знал доподлинно, каковы настроения в этих городах, в каждом из которых парламентская партия действовала весьма энергично. А потому он решил расположиться близ границ Уэльса, где влияние Парламента было чрезвычайно слабым и где уже формировалось несколько пехотных полков для королевской армии. Перед оставлением Ноттингема, прощаясь с надеждами на переговоры и желая дать народу яснейшее понятие о людях, столь упрямо их отвергавших, Его Величество направил Палатам следующее послание:

«Кто совершил больше действий, предпринял больше усилий и направил больше искренних увещаний, дабы предотвратить настоящие смуты и опасности, о том пусть судит весь свет – как по прежним событиям, так и по двум нашим последним посланиям, каковые оказались столь бесплодными, что, хотя мы снизошли до настойчивых просьб на сей счет, даже начатие переговоров оказывается для нас теперь возможным лишь при условии, что мы сами лишим себя защиты перед лицом вооруженной силы, явным образом против нас выступившей, и признаем изменниками тех, кто, исполняя свой долг, присягу на верность и законы страны, явился на помощь нам, своему королю и сюзерену, и кого совесть и долг велят нам отныне защищать, хотя мы объявили, что все наши прокламации и декларации не были направлены против нашего Парламента. Ныне же нам не осталось ничего другого, как выразить нашу глубокую скорбь по поводу постигших это королевство бедствий, равно как и страданий протестантов Ирландии, и принять необходимые меры для защиты самих себя, в чем мы всецело уповаем на Промысел Божий, правоту нашего дела и любовь наших добрых подданных – столь далеки мы от намерения лишить их нашего покровительства. Если же вы пожелаете вступить с нами в переговоры, то мы, с благоговением помыслив о том, чья кровь должна пролиться в этом споре, с великой радостью на них согласимся. А поскольку наш город Лондон мы оставили только потому, что не могли долее там находиться без ущерба для собственной чести и безопасности, а вооруженную силу собрали единственно для необходимой защиты закона и нашей особы, то едва лишь указанные причины будут устранены, мы с полной готовностью и без малейшего промедления распустим армию и возвратимся в столицу. Да вразумит вас Царь Небесный и да отвратит Он грозные кары, нависшие над этим государством, а с нами и с потомством нашим да поступит Он сообразно тому, насколько искренне желаем мы сохранения и укрепления истинной протестантской религии, законов, свободы подданных, справедливых прав Парламента и мира в королевстве».

Прибыв в Дерби, король получил от благонамеренных граждан Шрузбери точное известие, что названный город всецело ему предан и что одного лишь слуха о намерении Его Величества туда явиться оказалось достаточно, чтобы прогнать из него всех главных смутьянов и крамольников. А посему Его Величество решил двинуться к Шрузбери. Город этот был хорошо укреплен, имел выгодное местоположение (с одной стороны его защищала река Северн, с другой открывался безопасный путь в Уэльс, ибо стоял он у самых границ Монтгомеришира) и вдобавок предоставлял удобную возможность для сообщения с Вустером, на который король возлагал немалые надежды. Он также рассчитывал, что, находясь в Шрузбери, сумеет держать в своих руках Честер с таким же успехом, как если бы явился туда сам – последнее могло бы внушить опасение, будто король задумал отправиться в Ирландию, о чем прежде уже заходила речь. Итак, простояв один день в Дерби, Его Величество неспешно двинулся к Шрузбери, распорядившись при этом, чтобы все его отряды собрались на общий смотр в одном переходе от названного города, в Веллингтоне. А поскольку именно здесь король и его маленькая армия впервые оказались вместе, он велел прочесть перед каждым полком свои приказы, касавшиеся воинской дисциплины и управления войсками. Затем, встав посреди полков, чтобы его могли лучше слышать, Его Величество словно император Траян, который, назначив Суру командующим войсками империи, вручил ему меч со словами «Прими от меня сей меч, и если я стану велеть должное, употреби его для защиты моей особы; когда же я поступлю иначе, извлеки его из ножен и лиши меня жизни» обратился к солдатам с речью, память о коей достойна остаться в веках:

«Джентльмены, только что вы слышали мои приказы, и теперь все вы, каждый на своем месте, обязаны в точности их исполнить. Недалек тот час, когда мы вступим в бой, а значит, вы должны быть бдительны; я же считаю нужным вам объявить, что всякий, нарушивший эти распоряжения, какой бы высокий ранг он ни занимал, будет наказан мною со всей суровостью. В вашем мужестве и решимости я не сомневаюсь. Долг и честь привели вас сюда – сражаться за свою веру, своего короля и законы своей страны. А все враги ваши, по большей части браунисты, анабаптисты и атеисты, – это лишь изменники, замыслившие разрушить церковь и государство и уже обрекшие вас самих на разорение только за то, что вы сохранили нам верность. Теперь же, дабы вы знали, каким образом желаю я употребить вашу доблесть, если Господу угодно будет благословить ее победой, я рассудил за благо изложить для вас свои цели и намерения в особой декларации. Услыхав ее из моих уст, вы твердо уверитесь, что не может быть дела более справедливого, чем то, за которое сражаетесь вы и за которое я готов умереть вместе с вами».

Затем Его Величество изволил прочесть следующую торжественную декларацию:

«Перед лицом Всемогущего Господа, уповая на Его покровительство и благословение, я обещаю, что буду всеми силами защищать и поддерживать истинную реформированную протестантскую веру, установленную в Церкви Англии; и в этой вере, клянусь благодатью Божией, я буду жить и умру.

Я желаю, чтобы существующие законы всегда были мерилом моего правления и чтобы свободу и собственность подданных они защищали так же строго, как и мои справедливые права. И если Богу будет угодно, благословив эту армию, которую я принужден был призвать ради своей защиты, спасти меня от нынешнего мятежа, то я клятвенно и торжественно обещаю перед Богом сохранить свободу и справедливые привилегии Парламента и править, насколько это будет в моих силах, в согласии с общеизвестными статутами королевства и прежде всего – свято соблюдать законы, утвержденные мною в настоящем Парламенте. Но если военные обстоятельства, а также крайность и величайшая нужда, до которых доведен я ныне, вынудят меня как-либо преступить закон, то я уповаю, что Бог и люди поставят это в вину истинным зачинщикам войны, но не мне, который сделал все, чтобы сохранить в королевстве мир.

Если же я по собственной вине не исполню обещанного, то уже не буду ожидать ни помощи и поддержки на земле, ни защиты свыше. Но я тверд в своих намерениях и потому надеюсь на бодрое содействие всех честных людей и верю в милость Господню».

Эта декларация, оглашенная притом с такой торжественностью и серьезностью, не только ободрила и воодушевила маленькую армию короля, но в еще большей мере обрадовала и успокоила местное джентри и прочих жителей тех краев, коим Парламент всячески пытался внушить, будто Его Величество, если ему удастся взять верх с помощью силы, затем, опираясь на ту же силу, отменит все благие законы, принятые настоящим Парламентом. Теперь же они увидели в этой декларации еще более твердую гарантию действительности упомянутых актов, нежели данная на них прежде королевская санкция. Невозможно себе представить более единодушное и пылкое выражение народной любви, чем то, которое встречал король, проезжая через графства Дербишир, Стаффордшир и Шропшир; или лучший прием, нежели тот, который нашел он в Шрузбери, вступив в названный город во вторник 20 сентября.

Читатель удивится, как изумлялись в ту пору многие, почему, хотя Парламент уже располагал полностью укомплектованной и хорошо устроенной армией, когда король не имел еще ни одного полка полного состава, и хотя граф Эссекс лично прибыл в Нортгемптон за несколько дней до того, как Его Величество выступил из Ноттингема, его светлость ничем не обеспокоил короля, пока тот стоял в названном городе, и никак не помешал ему совершить марш к Шрузбери. Ведь если бы граф Эссекс это сделал, то он захватил бы самого короля или во всяком случае нанес бы его небольшому отряду поражение столь жестокое, что Его Величество уже никогда бы не смог собрать новую армию. Но граф еще не получил никаких распоряжений; те же, кто должен был отдать ему соответствующий приказ, не торопились начинать кампанию: они были слишком надменны и с презрением смотрели на войско короля, полагая, что ему никогда не выставить армию, способную бросить вызов их силам. Они надеялись, что когда король тщетно испробует все мыслимые средства, а те, кто не только явился его защищать на свой счет, но и помогал деньгами другим, неспособным нести нужные расходы (ведь армию его содержали и оплачивали те самые аристократы и джентльмены, которые в ней служили), падут духом и не смогут далее нести это тяжкое бремя, Его Величество принужден будет отдаться в руки своего Парламента, ища покровительства и средств к существованию. Если же такая, совершенно бескровная, победа увенчает их замыслы, и если их армия, набранная, по их уверению, единственно ради необходимой самообороны, а также защиты особы короля, помешает королю собрать какие-либо войска; или если король, оказавшийся в столь отчаянном положении в Ноттингеме, возвратится в Уайтхолл, то он непременно санкционирует все их действия, а впоследствии уже никогда не осмелится отвергнуть любые их предложения.

Нет никаких сомнений, что простые солдаты парламентской армии в большинстве своем были убеждены, что воевать по-настоящему им не придется, ибо король, пребывающий по сути в плену у дурных советников, злонамеренных людей, делинквентов и кавалеров (именно так называли тогда всех его сторонников), прямо-таки мечтает при первой же возможности вырваться из подобного общества и возвратиться к своему Парламенту – что он непременно и совершит, как только их армия приблизится на расстояние, удобное для побега Его Величества. Твердо уверовав в этот вздор, они уже не сомневались, что те самые лица, которые в прошлом успели дать яснейшие доказательства своей набожности, честности и благородства, теперь вдруг обратились в папистов, и что из подобных папистов и состоит ныне вся королевская армия. Впрочем, те из приверженцев короля, кто рассчитывал обрести опору в чем-либо еще, помимо своей совести, или уповал на иную помощь, кроме как от Всемогущего Господа, едва ли смогли бы представить разумные основания для таких надежд, ибо враги их уже подчинили своей власти все королевство.

Глава II
(1642)

Портсмут, в ту пору сильнейшая крепость в королевстве, капитулировал перед неприятелем. Хотя полковник Горинг получил все затребованные им суммы и, как можно было подумать, давно и энергично готовился к осаде, однако к началу сентября он настолько пал духом, что сдал город врагу, выговорив себе право уехать на континент, а своим офицерам – присоединиться к королю. Можно только пожалеть о том, что после этой, уже не первой, измены нам еще придется упоминать о Горинге: его изумительные ловкость и хитрость так сильно действовали на людей, столько раз им обманутых, что в дальнейшем нашем повествовании мы будем вынуждены не однажды и весьма пространно говорить об этом человеке.

Огромная армия графа Бедфорда, стоявшая против маркиза Гертфорда, пришла в такое уныние, а ее солдаты покрыли себя таким позором, что граф (проведя в поле четыре или пять дней на расстоянии пушечного выстрела от города и замка и отклонив вызов на дуэль, направленный ему маркизом), под предлогом начатия переговоров, а равно и благочестивой своей заботы о предотвращении пролития христианской крови, послал через сэра Джона Норката сказать Гертфорду, что он (если выразить это просто и без затей) хотел бы тихо и мирно отвести войска и удалиться восвояси. Предложение это, хотя и вполне разумное, маркиз отверг, велев передать графу, что коль скоро тот явился сюда по собственному почину, то пусть и выбирается отсюда, как знает. Наконец, парламентская армия и в самом деле отступила на десяток миль от Шерборна, и в продолжение нескольких недель маркиза там никто не тревожил. Когда же маркиз узнал о падении Портсмута, деблокада которого была главной его задачей, и принял в расчет, что осаждавшие этот город неприятельские войска, по всей видимости, скоро присоединятся к графу, сильно ободрив своим недавним успехом робкое воинство последнего; когда маркизу, далее, стало известно, что сильный кавалерийский полк, прибытия которого он ожидал (ибо прежде сэр Джон Байрон сообщил маркизу из Оксфорда, что намерен выступить ему на подмогу) в действительности присоединился к главной армии короля, и, наконец, что народ, подстрекаемый чрезвычайно деятельными комитетами графств, всюду теперь переходит на сторону Парламента, особенно в таких хорошо укрепленных и многолюдных городах Сомерсетшира, как Таунтон, Веллингтон и Данстеркасл (по каковой причине ему, Гертфорду, не удастся увеличить численность своего отряда), он решил оставить Шерборн, дальнейшее пребывание в коем уже ничем не могло помочь делу короля, и во что бы то ни стало пробиться к Его Величеству. Но когда маркиз подошел к порту Майнхед, откуда твердо рассчитывал переправиться со своими людьми в Уэльс, он обнаружил, что жители названного города, настроенные крайне враждебно, все свои суда и лодки (коих в Майнхеде, производившем торг хлебом и скотом с Уэльсом, всегда имелось великое множеств), кроме двух, предусмотрительно услали в неизвестном направлении. А так как граф Бедфорд, вновь воспрянувший духом, находился с армией уже в четырех милях от Майнхеда, то его светлость со своей скудной артиллерией и немногочисленной пехотой, сопровождаемый лордом Полетом, лордом Сеймуром и несколькими джентльменами из Сомерсетшира, переправился в Гламорганшир, а сэру Ральфу Гоптону, сэру Джону Беркли, м-ру Дигби и еще нескольким офицерам с отрядом в сто двадцать всадников предоставил идти в Корнуолл в надежде, что в этом графстве их встретят лучше.

Со своей стороны, граф Бедфорд, полагая, что тревожиться из-за этой жалкой горстки беглецов нет нужды, ибо их без труда переловят местные комитеты милиции, в Девоншире и Корнуолле весьма могущественные, удовлетворился тем, что изгнал маркиза, разрушив таким образом все надежды неприятеля на создание в западных графствах армии для короля. Он повернул свои войска назад и двинулся на соединение с графом Эссексом; туда же из Портсмута шел сэр Уильям Уоллер. Никто не верил, что отряды, находившиеся при Его Величестве, сумеют защитить его от столь грозной армии; никто не знал, откуда войска короля могли бы получить хоть какое-то пополнение. Ибо всякий раз, когда его враги обнаруживали человека, занимавшего видное положение в обществе и сочувствовавшего делу короля или хотя бы не сочувствовавшего им, они немедленно брали его под стражу и с великим торжеством отсылали в руки Парламента, а тот, не зная пределов собственной жестокости и бесчеловечию, бросал несчастного в тюрьму.

Так, они схватили в его собственном доме в Нортгемптоншире лорда Монтегю из Боутона, почтенного человека незапятнанной репутации и восьмидесяти лет от роду, за то, что он посмел выразить недовольство их изменническим и противным всякому долгу обращением с королем; и хотя у лорда Монтегю имелись брат – член Палаты пэров и лорд Малой государственной печати, а также племянник – лорд Мандевилл, никому не уступавший в этом совете своим влиянием, и наконец, сын – член Палаты общин (совсем, впрочем, не похожий на отца) – несмотря на все это, его светлость подвергли строгому заключению в Тауэре, и хотя впоследствии его стали чаще выпускать из камеры, он так и умер в тюрьме.

Так, они схватили в Оксфордшире графа Беркшира, вместе с тремя или четырьмя виднейшими джентльменами графства, и заключили их в Тауэр лишь за то, что они желали добра королю, хотя и не обнаружили своего расположения к монарху каким-либо прямым действием. Равным образом они схватили в Девоншире графа Бата, который не оказал королю ни малейшей услуги и даже в мыслях не имел этого делать, но, единственно лишь по угрюмости собственного нрава, выражал когда-то в Палате несогласие с их мнениями. Графа, а с ним и многих других джентльменов из Девоншира и Сомерсетшира, доставили под сильным конным конвоем в Лондон, где, после того, как они подверглись оскорблениям и поношениям со стороны грубой черни, бранившей их «мятежниками» и «изменниками Парламенту» и обращавшейся с ними так, словно это были гнуснейшие из злодеев, и всех бросили в тюрьмы – даже не допросив и не предъявив обвинения в каком-либо преступлении. Так все лондонские темницы быстро заполнились достойными и добродетельными людьми, пользовавшимися у себя в графствах превосходной репутацией за честный нрав и здравый ум. Вскоре пришлось устраивать новые тюрьмы, а к тому же – изобретение неслыханное и поистине варварское – многих особ высокого звания, как духовных, так и светских, держали в неволе в трюмах стоявших на Темзе судов, не допуская к ним родственников и друзей, отчего немалое их число погибло. Лишением свободы кара не ограничивалась, ибо – и лишь немногие избегли подобной участи – подвергнув кого-либо тюремному заключению как отъявленного злодея-малигнанта, враги короля имели обыкновение конфисковывать его имущество на основании приказа Палаты общин или же попросту отдавать его на поток и разграбление солдатам, которые, двигаясь походным порядком по стране, забирали с собой, как законные трофеи, добро всех папистов и видных малигнантов, или буйной и свирепой черни, которая в дикой своей ярости против знати и дворянства (именовавшихся теперь «кавалерами») доходила всюду до таких бесчинств, что людям, не замеченным в пылкой приверженности к Парламенту, стало небезопасно жить в своих домах.

Так, в Эссексе толпа простонародья (явно по наущению особ более высокого звания) внезапно окружила дом сэра Джона Лукаса, одного из достойнейших джентльменов этого графства, джентльмена Личной палаты принца Уэльского, человека, искренне преданного Его Величеству, и под тем предлогом, что сэр Джон хотел присоединиться к королю, завладела всем его оружием и лошадьми, схватила его самого, подвергла всем мыслимым оскорблениям и даже грозилась убить его на месте. Когда же мэр Колчестера, к которому привели сэра Джона, выказав более человечности, нежели прочие, изъявил готовность держать его под арестом в собственном доме, пока не станет известна воля Парламента, мэра вынудили (или он сам был не прочь оказаться вынужденным) отправить его в обычную тюрьму, где Лукас и оставался, весьма довольный даже такой безопасностью, пока Палата общин, даже не предъявив ему обвинения, перевела его в другое узилище. Всех лошадей сэра Джона отправили в армию графа Эссекса.

Тогда же та же самая толпа ворвалась в дом графини Риверс – только потому, что та была паписткой. За несколько часов погромщики уничтожили или унесли всю обстановку, собиравшуюся с великим тщанием много лет и стоившую не менее сорока тысяч фунтов. Сама графиня, претерпев жестокие оскорбления, едва спаслась; возместить причиненный ей ущерб Парламент отказался. Эти и многие другие подобные происшествия в Лондоне и его окрестностях ясно показывали всем людям, желавшим сохранить свою честь и верность королю, что сохранить что-либо еще им уже не позволят.

Я не вправе забывать – хотя об этом невозможно вспомнить без ужаса и омерзения – что охвативший страну гибельный пожар с наибольшим усердием и неистовством разжигали не члены Парламента, но лица духовные, которые и подносили топливо, и раздували угли в Палатах. Именно они, пробравшись вначале на церковные кафедры сами, а затем согнав оттуда всех ученых и правоверных священников, со времени созыва настоящего Парламента, под благовидным предлогом реформации и искоренения папизма, подстрекали народ к мятежным покушениям на существующее церковное устройство, не забывая при этом извергать брань и клевету и на власть светскую. Когда же Парламент обзавелся собственной армией и отклонил последние мирные предложения короля, проповедники разнуздались вконец и стали поносить особу Его Величества без всякого стеснения, с такой вольностью в речах, с какой прежде обрушивались на отъявленных злодеев-малигнантов; а чтобы поднять доведенный ими до бешенства народ против столь доброго и милостивого государя, они бесстыдно и богохульно относили на счет короля все, сказанное и предреченное в Писании самим Господом и пророками Его против самых злых и нечестивых царей.

В напечатанных тогда мятежных проповедях, а также в воспоминаниях, изданных и неизданных, сохранилось достаточно свидетельств столь грубых искажений и извращений, коим подвергали Писание в угоду своим гнусным целям проповедники, что люди благочестивые уже не могут перелистывать их без душевного содрогания. Один берет темой своей проповеди Моисеевы слова из 32-й главы книги Исход, стих 29-й: «Сегодня посвятите руки ваши Господу, каждый в сыне своем и брате своем, да ниспошлет Он вам сегодня благословение» – и, ссылаясь на этот текст, подстрекает своих слушателей безжалостно преследовать, невзирая на любые узы родства, соседства или верности, всех несогласных с предложенными Парламентом реформами. Другой столь же дерзко и бесстыдно трактует Давидовы слова из 1 Пар., главы 22, стих 16: «Начни и делай» – и отсюда с уверенностью заключает, что простого благорасположения к Парламенту уже не довольно, и если его слушатели не отдадут в распоряжение Палат не только свои молитвы, но и кошельки, не только сердца, но и руки, то предписанный в тексте долг останется не исполненным. Не один м-р Маршал, ссылаясь на 23-й стих 5-й главы книги Судей – «Прокляните Мероз, говорит Ангел Господень, прокляните, прокляните жителей его за то, что не пришли на помощь Господу, на помощь Господу с храбрыми» – имел дерзость обрушиться с поношениями и даже прямо призвать Божье проклятие на каждого, кто не изъявил полной готовности употребить все свои силы, дабы истребить всех до единого малигнантов, хоть в чем-то противившихся Парламенту.

Нашелся проповедник, который, ссылаясь на 48-ю главу пророка Иеремии, стих 10: «Проклят, кто удерживает меч Его от крови», осуждал тех, кто давал пощаду солдатам короля. Другой же, приведя 5-й стих из 25-й главы Притчей, «Удали неправедных от царя, и престол его утвердится правдою», доказывал, что насильственное удаление от особы короля злых советников есть для нас точно такой же долг совести, как и исполнение любой иной обязанности, предписанной нам христианской религией (дерзко при этом намекая, что сила может быть употреблена и по отношению к самому королю, буде он не позволит их удалить). Чтобы вместить все нечестивые безумства такого рода, понадобился бы целый том, так что негодующие слова пророка Иезекииля придутся здесь как нельзя более кстати: «Заговор пророков ее среди нее – как лев рыкающий, терзающий добычу, съедают души, обирают имущество и драгоценности и умножают число вдов» [Иез. 22:25]