Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 53 (всего у книги 78 страниц)

Старшие офицеры армии встретили обоих спикеров и прибывших с ними членов словно ангелов небесных, посланных ради их блага – оказали им все мыслимые почести, изъявили готовность беспрекословно им повиноваться как английскому Парламенту и пообещали, что либо восстановят их во всей полноте прежней власти, либо сами погибнут при этой попытке. Офицеры убедительно просили своего главнокомандующего разместить гостей со всяческим удобством, приставили к ним, радея об их безопасности, охрану и заверили, что не посмеют принять какого-либо решения без их согласия; гости же, добившиеся таких успехов во всех прежних своих предприятиях, оказались слишком скромными людьми, и им даже в голову не приходило, что теперь они могут поступать неправильно. Не теряя времени, принялись за осуществление своего замысла восстановить Парламент в Вестминстере, но, обнаружив, что прочие члены продолжают там заседать с соблюдением всех законных форм, а Сити отнюдь не падает духом, они приостановили свой марш и затем вели себя смирно, рассчитывая, видимо, прийти к какому-то соглашению с другой стороной, для чего каждый день направляли послания лорд-мэру, олдерменам и Общинному совету (на заседавших в Вестминстере они совершенно не обращали внимания). Армию же они расквартировали близ Брентфорда, Ханслоу, Твиттенема и соседних деревень, нисколько при этом не препятствуя регулярному подвозу провианта в Лондон и не совершая ничего такого, что могло бы вызвать неудовольствие или раздражение в Сити; и, следует признать, в армии в армии поддерживалась тогда столь превосходная дисциплина, что никто не мог пожаловаться на причиненный солдатами ущерб или на какое-либо оскорбление словом или действием с их стороны. Тем не менее, в эти спокойные дни вожди армии послали полковника Рейнсборо с бригадой кавалерии и пехоты и при пушках, в Гемптон-Корт, велев ему занять Саутворк, а также укрепления, прикрывавшие с этой стороны Лондонский мост, Он выполнил приказ без лишнего шума и настолько удачно, что после ночного марша овладел без малейшего сопротивления не только Саутворком, но и всеми фортами и укреплениями, долженствовавшими служить защитой для этого предместья: сидевшие в них солдаты дружески пожали руки солдатам, явившимся извне, и отказались повиноваться собственным командирам, так что Сити, где даже не догадывались, что армия затевает нечто подобное, наутро обнаружил, что эти подступы к Лондону находятся в полной власти неприятеля – чьи атаки Общинный совет ожидал и готовился отражать с другой стороны, будучи уверен, что Саутворк защищен надежнее, чем любые из городских ворот.

Это событие сразило граждан Сити наповал, положив конец всем прежним планам обороны и заставив их думать совершенно о другом – как бы теперь умиротворить тех, кого они уже успели так сильно оскорбить и рассердить, и как уберечь город от грабежа и ярости разгневанной армии. Всегдашние ее сторонники, которые еще недавно сидели, запершись в своих домах, и не решались, из страха перед народом, ходить по улицам, теперь смело появлялись среди своих сограждан и участвовали в их совещаниях, где доказывали, что король и армия обо всем договорились, что обе Палаты теперь заодно с армией, а следовательно, сопротивляться армии значило бы ныне выступать против короля и Парламента, приводя их в не меньшую ярость, чем армию. Под влиянием столь самоуверенных речей и хитрых внушений со стороны тех, с кем еще три дня назад граждане Сити не стали бы разговаривать и чьи слова не приняли бы тогда всерьез – или скорее под действием овладевших ими самими смятения и замешательства, Общинный совет направил к главнокомандующему депутацию из шести олдерменов и шести коммонеров, которые с горечью пожаловались на то, что Сити, никогда и ни в чем не противившийся Парламенту, находится теперь на подозрении, и попросили главнокомандующего воздержаться от любых действий, способных подать повод к новой войне. Но главнокомандующий, не обратив особого внимания на это послание и еще меньше уважив посланников, продолжал медленно продвигаться к Сити. Тогда члены Совета направили ему смиренное послание, в котором говорилось, что поскольку причиной, побудившей главнокомандующего так близко подступить к Лондону, является, как они понимают, желание восстановить и утвердить членов Парламента (лордов и коммонеров) в их праве и привилегии безопасно заседать в своих Палатах (чему Сити готов всеми силами споспешествовать), то они всепокорнейше его просят соблаговолить послать такой охранный отряд из пехоты и кавалерии, какой он сочтет достаточным для подобной цели; что все укрепления и проходы в них будут открыты для этих войск; и что сами они исполнят любой приказ, который его превосходительству угодно будет отдать. Единственное, чем ответил на это Ферфакс, было требование немедленно сдать ему все укрепления к западу от Сити (прочие фортификации, как было сказано выше, уже находились в руках Рейнсборо и других офицеров). Получив это послание, Общинный совет, заседавший без перерыва день и ночь, поспешил заверить главнокомандующего, что покорно подчинится его распоряжению; и что отныне он полагается на его честное слово как на единственную (после Всемогущего Господа) гарантию своей защиты и безопасности. А потому Общинный совет приказал своей милиции забрать с собой все пушки и немедленно оставить линию укреплений и форты, а главнокомандующий назначил для них охрану из собственных войск. В Гайд-парке Ферфакса встретили мэр и олдермены; почтительно поздравив главнокомандующего с прибытием в Лондон, они смиренно просили их простить, если, из самых лучших побуждений и в искреннем стремлении к миру, они сделали что-нибудь не так; после чего, в знак преданности и глубокого уважения, мэр от имени Сити поднес главнокомандующему большую золотую чашу, но сохранявший угрюмый вид Ферфакс отказался ее принять и без особых церемоний распрощался с ними.

Сам же Ферфакс находился рядом с обоими спикерами; он лично препроводил их и бывших с ними членов в Палаты, где заседали в тот момент остальные лорды и коммонеры; и как только туда вошли эти, как их еще недавно называли, «беглецы» и «бунтовщики», прежние спикеры заняли свои места и приступили к исполнению своих обязанностей, как будто никуда не удалялись. Первым же делом они призвали к себе главнокомандующего, после чего каждый спикер, от имени своей Палаты, в пространных выражениях изъявил ему признательность за великие его благодеяния и поблагодарил за то, что он предоставил защиту их особам и отстоял привилегии Парламента. Затем Палаты постановили, что отъезд их членов в армию, их пребывание там и меры самой армии правильны и законны; а некоторое время спустя приняли еще одно постановление – о том, что все, сделанное в Палатах после их ухода, противно парламентским привилегиям, незаконно, недействительно и не имеет силы. После этого Парламент объявил перерыв в своих заседаниях до следующего дня, не призвав к ответу и не наказав тех своих членов, которые не уезжали в армию.

На другой день вся армия – пехота, кавалерия и артиллерия – прошла через Сити (который по просьбе Парламента обязался быстро собрать сто тысяч фунтов для уплаты ей жалованья), и сделала это в самом строгом порядке, не причинив никому ни малейшего вреда и никого не оскорбив ни единым грубым словом, чем снискала себе репутацию превосходно дисциплинированного войска, солдаты и офицеры которого отличаются изумительной выдержкой и благонравием. Так армия проследовала через Лондонский мост в Саутворк и на отведенные ей квартиры; часть полков была расквартирована в Вестминстере, на Стренде и в Холборне, якобы для охраны Парламента, на самом же деле – чтобы присматривать за Сити. Ферфакс устроил свою главную квартиру в Челси, прочие же войска расположились между Гемптон-Кортом и Лондоном, чтобы не спускать глаз с короля; Совет офицеров и агитаторы беспрерывно заседали в Фулеме и Патни, изыскивая средства к тому, чтобы сделать невозможным установление в королевстве иной формы правления, кроме угодной им самим.

Пока армия, Парламент и Сити были всецело поглощены этими делами, королю жилось в Гемптон-Корте гораздо лучше, чем в недавнее время; старшие офицеры обходились к ним куда почтительнее, чем раньше; сам Кромвель являлся к нему чаще и имел с ним более продолжительные беседы, к тому же он теперь откровеннее говорил с м-ром Ашбурнемом и уже не казался таким мрачным. Короля свободно посещали люди всякого звания, некогда ему служившие, и он общался с ними без помех. В Гемптон-Корт толпами стекались граждане Сити, как это они обыкновенно делали в прежние времена, когда король, проведя несколько месяцев в путешествии по стране, наконец возвращался в Лондон. Более же всего Его Величество был доволен тем, что к нему теперь являлись его дети, свидания с которыми доставляли королю невыразимую радость. С того времени, как король обосновался в Гемптон-Корте, все они жили в Сионе, усадьбе графа Нортумберленда, и король мог видеться с ними, когда хотел, так что порой он приглашал их к себе в Гемптон-Корт, а иной раз сам отправлялся к ним в Сион, что стало для него великим утешением.

В этих беседах, словно предузнав все, что случится с ним впоследствии (хотя в ту пору Его Величество, разумеется, не мог предвидеть ничего подобного), король всячески старался растолковать своим детям, как им нужно будет себя вести, если его постигнет самое худшее из того, что только способна устроить или пожелать крайняя злоба его врагов; и что прежде всего они должны любить и почитать своего брата, принца Уэльского, и хранить ему непоколебимую верность. Герцогу Йорку шел тогда четырнадцатый год, и он уже был способен понять все, что считал нужным сообщить ему король, и воспринять любые его наставления. Его Величество сказал сыну, что полагает себя ныне находящимся в руках и во власти армии, Палаты же в силах сделать ему добро или причинить зло лишь постольку, поскольку это им велит или позволит армия; что за все время своего пребывания в армии он так и не смог понять, чего ему следует ожидать от офицеров, коим она беспрекословно подчиняется, однако при всех своих сомнениях и опасениях он надеется на лучшее. По этим причинам король дал сыну следующие указания и распоряжения: если в настроении армии обнаружится перемена и его, короля, лишат нынешней возможности видеться с детьми или же перестанут дозволять его друзьям посещать его столь же свободно, как они делают это теперь, то отсюда герцог Йоркский должен будет сделать вывод, что вскоре с ним, королем, станут обращаться еще хуже, и что недалек тот час, когда его отец окажется в заключении; а потому герцогу, как только он заметит подобные изменения, нужно будет задуматься о том, каким образом он мог бы вырваться из их рук и бежать на континент. Местом для жительства, советовал король сыну, ему следует избрать Голландию, где его, короля, сестра встретит его со всей сердечностью, а ее муж принц Оранский будет рад его приезду, хотя, возможно, Генеральные Штаты и не позволят принцу обнаружить свои чувства так, как того хотел бы он сам. Король выразил желание, чтобы принц всегда помнил, что события могут принять именно такой оборот, и часто говорил с ним о тех обстоятельствах, которыми они будут сопровождаться, и о тех мерах предосторожности, которых они потребуют.

Принцесса Елизавета была младше герцога Йорка лишь на год или два. Она имела превосходные способности, отличалась большой наблюдательностью и не по годам острым умом, как это замечал король по ее рассказам о вещах и людях, с которыми ей приходилось встречаться. Его Величество объяснил дочери, что, если его постигнет самое худшее, она ни в коем случае не должна позволить выдать себя замуж иначе, как с разрешения и одобрения королевы, ее матери, и принца, ее брата; он велел ей оказывать им обоим неизменное почтение и повиновение, подчиняясь королеве во всем, кроме дел религиозных, относительно которых он приказал дочери, под угрозой лишить ее своего благословения, никогда не слушаться матери и не соглашаться с ней, но пребывать твердо в той вере, в которой ее воспитали и наставили, какие бы невзгоды и страдания ни постигли несчастную церковь в годину жестоких гонений.

Герцог Глостер, не достигший в ту пору и семи лет, был, казалось, совершенно не способен запомнить те советы и предписания, которые на самом деле, как обнаружилось впоследствии, глубоко запечатлелись в его памяти. Король дал сыну все необходимые советы в вопросах религии, наказал, невзирая на любые уговоры или угрозы, не изменять той церкви, в чьей вере, как он надеется, герцог будет надлежащим образом наставлен, и велел помнить, что надежным ручательством ее чистоты и непорочности ему должны служить свидетельство и авторитет отца. Затем Его Величество объяснил герцогу, что его малолетство и нежный возраст способны внушить некоторым людям намерение и твердую надежду превратить его в орудие и инструмент своих коварных замыслов; и что, лишив жизни его отца, они, для удобнейшего достижения собственных целей, могут возвести на престол его самого, а затем, пока возраст не позволяет ему судить и действовать самостоятельно, устранить многие преграды на своем пути, объединиться, укрепить свою власть и в конце концов убить и его тоже. А потому король, под угрозой лишить его своего благословения, приказал герцогу никогда не забывать отцовского наставления на сей счет, не соглашаться и не позволять, чтобы его сделали королем, пока жив хоть один из его братьев, в каком бы уголке мира они ни находились; он велел герцогу Глостеру помнить, что наследовать его отцу должен, по законам божеским и человеческим, его брат, принц Уэльский, если же это окажется невозможным, то право престолонаследия перейдет к герцогу Йорку, а значит, он должен сделать все, чтобы им самим не воспользовались, дабы помешать или воспрепятствовать любому из его братьев в осуществлении их прав, что в конце концов обернулось бы и его собственной гибелью. Эти наставления король с величайшей серьезностью и настойчивостью повторял каждый раз, когда мог видеть сына, и тот запомнил их так твердо, что уже никогда не забывал. Много лет спустя, когда ему самому пришлось покинуть Англию, он рассказал мне эту историю во всех подробностях и с таким душевным волнением, что было видно, как глубоко усвоил он отцовские уроки, частью коих он как нельзя более вовремя воспользовался впоследствии, когда его пытались, и весьма энергично, склонить к измене своей церкви и к переходу, ради собственного возвышения, в католичество.

Таким образом и с такого рода мыслями употреблял король предоставленную ему меру свободы, пытаясь одновременно и хорошенько обдумать средства, к которым мог бы он прибегнуть в том случае, если события примут совсем скверный оборот, и склонить в свою пользу любезным обхождением старших офицеров, дабы улучшить нынешнее свое положение, тем более что офицеры и все вожди их партии считали, что с их стороны было бы всего разумнее и далее тешить короля подобными надеждами, предоставляя ему большую, чем прежде, свободу и с нарочитой учтивостью трактуя всех его приверженцев, чьи наивные упования, добрые отзывы и благоприятные свидетельства приносили им, как они убеждались, немало пользы как в Сити, так и в стране.

В это время лорд Кейпл (мы оставили его на Джерси), услыхав о раздорах между Парламентом и армией, оставил на острове обоих своих друзей и отправился в Париж к принцу, дабы получить согласие Его Высочества на свою поездку в Англию, каковое согласие принц дал весьма охотно, прекрасно зная, что Кейпл при всякой удобной возможности постарается оказать добрые услуги его отцу-королю. Затем Кейпл направился в Зеландию: друзья посоветовали ему оставаться в тех краях, пока они не выхлопочут для него пропуск, что они и сделали с легкостью, как только он туда прибыл, и Кейпл таким образом получил право свободно жить в своем деревенском поместье, где его горячо любили; впрочем, недобрых чувств он не вызывал нигде. Воспользовавшись тем, что теперь все могли беспрепятственно посещать короля, Кейпл явился в Гемптон-Корт к Его Величеству и представил ему подробный отчет обо всем, что происходило на Джерси до отъезда оттуда принца, о причинах, побудивших членов Совета остаться на острове, и о многих других вещах, о которых Его Величество не был прежде надлежащим образом осведомлен, так что теперь недоброжелатели канцлера Казначейства лишились всякой возможности ему навредить. Из Гемптон-Корта же король собственной рукою написал канцлеру на Джерси весьма милостивое и любезное письмо. В нем король выразил твердую надежду на заключение с армией и Парламентом такого договора, который позволит ему вскорости вновь призвать к себе канцлера и некоторых его друзей. Король также благодарил канцлера за предпринятый им труд и сообщал, что в ближайшее время тот получит от него кое-какие нужные для его работы материалы. И действительно, уже вскоре он послал канцлеру свои собственные записки (или же записи, которые велись по его приказу и были им внимательно прочитаны и исправлены), с изложением всего, что случилось с того времени, как канцлер Казначейства оставил Его Величество в Оксфорде и отбыл на запад, для службы при особе принца, и до того самого дня, когда король покинул Оксфорд и отправился к шотландцам; и, как уже говорилось выше, в изложении важнейших событий 1644 и 1645 годов мы строго следовали этим записям. Король поделился с лордом Кейплом всеми своими надеждами и опасениями, сообщил о щедрых предложениях, вновь сделанных ему шотландцами, выразил мнение, что уже вскоре между двумя государствами неизбежно начнется война, в которой шотландцы твердо рассчитывают на дружную поддержку всех английских пресвитериан, и изъявил желание, чтобы при подобных обстоятельствах его партия также взялась за оружие, иначе он не сможет ожидать для себя большой пользы от успеха шотландцев. А потому король приказал Кейплу, когда соответствующие условия будут налицо, собирать его сторонников для борьбы – что тот пообещал исполнить надлежащим образом, а впоследствии в точности сдержал слово, не остановившись перед жертвой собственной жизнью. Затем король поручил Кейплу написать канцлеру Казначейства, что как только королева или принц потребуют, чтобы тот явился к ним, он должен будет немедленно подчиниться их воле; сам же король написал королеве, что едва наступит подходящее время для участия принца в каких-либо важных делах, ей нужно будет непременно вызвать канцлера Казначейства, дабы тот находился при особе Его Высочества. Тогда же, в предвидении могущих произойти в будущем событий, были заранее обдуманы и многие другие меры, впоследствии приведенные в исполнение.

Маркиз Ормонд, по особому приказу и распоряжению короля, находившегося тогда с шотландцами в Ньюкасле, сдал Дублин Парламенту. Случилось это после того, как ирландцы, самым бесчестным образом нарушив мир с королем и подступив со всей своей армией к Дублину, осадили город, и доведенному до последней крайности Ормонду не оставалось ничего другого, как капитулировать – сделав прежде выбор между ними и Парламентом. Узнав об этом, король решил, что город следует сдать Парламенту, что Ормонд и сделал, выговорив благоприятные условия для всех, кто сражался на стороне Его Величества. Сам же маркиз уехал в Англию и из Лондона явился в Гемптон-Корт к королю, и тот встретил его необыкновенно любезно и тепло, как человека, служившего ему с величайшим рвением и преданностью, подтверждением коих были единогласные, как ни о ком другом, свидетельства всех честных людей. Ормонд реже других обращался с какими-либо просьбами к Парламенту и армии, полагаясь на подписанные им с Парламентом статьи, согласно которым он получил право провести много месяцев в Англии, а затем – если за этот срок он не уплатит Парламенту композицию, чего маркиз никогда не собирался делать – удалиться на континент. И хотя маркиз отлично знал, как много подозрительных глаз за ним наблюдает, он часто являлся засвидетельствовать свое почтение королю, и тот с большим удовольствием с ним беседовал, убеждаясь, что Ормонд полон твердой решимости участвовать в любом смелом предприятии, способном послужить его делу – которое ни сам король, ни большинство его сторонников еще не считали тогда безнадежным. Впрочем, никто не был так щедр на заверения в своей преданности и готовности пойти на любой риск, как шотландские комиссары, которые с момента выдачи ими короля Парламенту жили в Лондоне, вели себя с обычной своей самонадеянностью, громко жаловались на дерзкий захват особы Его Величества армией и, пылко обещая, что вся их нация, как один человек, поддержит любое выступление в защиту его интересов, пытались расположить к себе всех, кого считали тогда самыми стойкими и непоколебимыми приверженцами короны. Теперь же, когда король обосновался в Гемптон-Корте, шотландские комиссары, посещая его, держались столь самоуверенно, словно уже увезли его к себе в Эдинбург; это казалось тем более странным и наводило на мысль, что ведут они себя так неспроста, еще и по той причине, что сами эти люди, как всякому было известно, вызывали глубокую ненависть и у высших офицеров армии, и у тех, кто заправлял тогда в Парламенте. Тогда-то и был заложен фундамент Ингейджмента, договора между королем и шотландскими пресвитерианами, который стороны попытались привести в исполнение в следующем году и о котором сами шотландцы сообщили маркизу Ормонду, лорду Кейплу и еще нескольким верным людям, внушив им, однако, что условия договора не предусматривают ничего другого, кроме восстановления Его Величества во всех его правах и полномочиях.

Когда армия подавила таким образом всякое сопротивление и достигла видимого согласия с Парламентом, а дух непокорности в Сити был, казалось, сломлен и совершенно укрощен, ее обращение с королем стало менее почтительным. Старшие офицеры редко являлись в Гемптон-Корт, без прежней любезности вели себя с Ашбурнемом и Беркли, с которыми им теперь вдруг стало недосуг беседовать; когда же время для разговоров все же находилось, офицеры задавали каверзные вопросы, а сами отделывались ничего не значащими ответами. Агитаторы и офицерский совет направили королю предложения, столь же гибельные для церкви и разрушительные для монаршей власти, как и сделанные ранее Парламентом, а в некоторых отношениях еще более невыгодные и позорные для короля, заявив при этом, что если Его Величество их примет, то они обратятся к Парламенту и сделают все возможное, чтобы убедить Палаты с ними согласиться. Но Его Величество их отверг с более чем обычным негодованием и даже прямо обвинил офицеров в том, что они его обманули и, ловко внушив всему свету, будто они намерены восстановить его власть на лучших условиях, чем те, которые готов принять Парламент, добились таким образом всех своих целей. Армия сочла себя оскорбленной резким возмущением короля и заговорила с ним другим языком, нежели в предшествовавшие несколько месяцев; а те офицеры, которые воевали за короля, а затем нашли убежище и любезный прием в расположении армии, были вынуждены оставить ее квартиры. Особы, прежде относившиеся к ним доброжелательно, теперь избегали общения с ними; секвестрирование поместий кавалеров, на время приостановленное, возобновилось с невиданной ранее строгостью; у людей, объявленных делинквентами, вымогали чрезвычайно высокие суммы композиций и при отказе платить полностью конфисковывали имущество, а их самих обрекали на жизнь посреди оскорблений и без всяких гарантий личной безопасности. Впрочем, всё это ставили в вину пресвитерианскому духу, господствовавшему в Парламенте и противному настроениям армии, и следует согласиться, что хотя Парламент и был обуздан настолько, что больше не смел порицать действия армии или жаловаться на то, что она вмешивается в решение вопроса о будущей форме правления, однако своими собственными актами и мерами Парламент, как и прежде, со всеусердием пытался ввести в стране пресвитерианский церковный строй. Всюду принуждали к принятию Ковенанта, анабаптистов и прочих сектантов, расплодившихся в великом множестве, сурово порицали, наказывали, бросали в тюрьмы, что было совсем не по нраву армии, видевшей во всем этом посягательство на свободу совести, отсутствие каковой, утверждали офицеры, явилось причиной нынешних раздоров не в меньшей степени, чем любой другой повод для недовольства.

< В 1647 году, когда Парламент начал визитацию Оксфордского университета, должность его канцлера согласился принять граф Пемброк. Он дал клятву защищать права и привилегии университета, но по крайней недалекости своего ума и по жалкой угодливости нрава сделался послушным орудием в руках парламентской комиссии, которая, при участии Брента, Принна и пресвитерианских священников, вознамерилась ревизовать университет, дабы привести его внутренние порядки и, как она выражалась, ложные учения, в полное соответствие с Ковенантом. Однако университетская конвокация, к вечной славе ее членов, приняла Декларацию против Ковенанта и столь неопровержимо доказала его незаконность и порочность, что даже Собрание богословов, заседавшее тогда в Вестминстере, не посмело ей возразить. Единственным же ответом комиссаров на эту Декларацию – которая навсегда останется памятником учености, мужества и верности, выказанных Оксфордским университетом в борьбе с жестокой тиранией, – стало изгнание непокорных, иначе говоря, едва ли не всех глав и членов колледжей, и замена их угодными Парламенту людьми из числа пресвитериан.

Можно было с основанием опасаться, что столь варварское опустошение истребит ученость, благочестие и верность, коими всегда славился Оксфордский университет, превратив его в рассадник невежества, кощунства, атеизма и мятежа. Но, по изумительному благословению Божьему, богатая и благодатная почва Оксфорда превозмогла гибельные сорняки и не позволила отравленным семенам, столь усердно в нее бросаемым, дать порочные всходы; так что когда Богу было угодно возвести на престол Карла Второго, монарх нашел университет как и прежде преизобилующим истинным знанием и преисполненным верноподданнического духа, что стало живым свидетельством милости и мудрости Господа, неизменно заботящегося о том, чтобы церковь его не одолели врата адовы – каковые никогда не распахивались шире и с большей злобой, нежели в то время. >

Эти повсеместные суровые меры разрушили все надежды короля и положили конец тишине и покою, которыми он одно время наслаждался; придумать же какое-либо средство к спасению король был бессилен. Зависимость от армии его тяготила, но он не представлял себе, как от нее избавиться и к кому он мог бы обратиться за помощью. Офицеры из приставленной к его особе охраны, которые еще недавно вели себя вежливо и почтительно с ним самим и чрезвычайно любезно обходились с его приверженцами, имевшими обыкновение являться к Его Величеству, стали теперь выражать недовольство столь частыми визитами и грубо обращаться с многими из тех, кто посещал короля. Они не позволяли гостям входить в королевские покои или, что еще хуже, бесцеремонно их оттуда выпроваживали; когда же король, видя, что происходит, досадовал на их действия, офицеров это нисколько не смущало, и они отвечали ему без прежней почтительности. Вдобавок они грубо оскорбляли шотландских комиссаров и не разрешали им говорить с королем, что вызвало протест со стороны Парламента, который хотя и устранил это препятствие, однако не заставил офицеров ни принести комиссарам извинения за прежние обиды, ни вести себя с ними сколько-нибудь любезнее. Другие же офицеры, которые желали восстановления власти короля армией (рассчитывая получить за это в награду высокие чины) и находились в самых тесных сношениях с Ашбурнемом и Беркли, раз за разом предупреждали их, что Кромвель и Айртон решили больше не доверять королю и ничего не предпринимать для его реставрации, а поскольку именно этим двоим подчинялись в армии все остальные, то, настойчиво советовали офицеры, необходимо срочно найти способ вырвать короля из их рук. Одним из лучших офицеров армии был Гентингдон, служивший в собственном кавалерийском полку Кромвеля. Последний полагался на него во всех важных делах больше, чем на любого другого человека, употреблял его в своих сношениях с королем и именно через него сообщал Его Величеству такие вещи (а Гентигдону Кромвель говорил гораздо больше, чем Ашбурнему), которые внушали королю более всего уверенности. Сам майор верил в искренность Кромвеля, король же, полагаясь на свидетельства людей, которые, как он твердо знал, вовсе не желали ввести его в заблуждение (и свидетельства вполне заслуженные), держался высокого мнения о честности майора. И вот, заметив, что Кромвель стал говорить о короле с большей, чем прежде, холодностью, Гентингдон в весьма резких выражениях обвинил его в обмане и в том, что его самого Кромвель использовал как орудие с целью одурачить короля. И хотя Кромвель попытался его убедить, что все будет хорошо, Гентингдон сообщил Его Величеству обо всем, что успел заметить, и прямо объявил королю, что Кромвель – это злодей, который, если ему не помешать, непременно его, короля, погубит. Вскоре после этого Гентингдон вышел в отставку и больше никогда не служил в армии. Между тем сам Кромвель горько жаловался Ашбурнему, что на короля-де совершенно невозможно положиться; что Его Величество не любит армию, не доверяет ей и с подозрением относится ко всем офицерам; что он интригует с Парламентом и, желая разжечь новую смуту, ведет переговоры с пресвитерианами Сити; что он заключил соглашение с шотландскими комиссарами, дабы еще раз ввергнуть страну в кровопролитие – а потому он, Кромвель снимет с себя всякую ответственность, если, паче чаяния, случится что-то дурное. Именно это соглашение, помимо старой вражды к шотландцам, и стало причиной оскорблений, на которые жаловались комиссары; о том же, каковы были его условия, и что из всего этого вышло, будет сказано в надлежащем месте.