Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 52 (всего у книги 78 страниц)

Известия о пребывании короля в армии, о полученной им возможности (коей он так долго был лишен) поклоняться Богу по обрядам своей церкви, о свободном посещении его особы некоторыми из самых близких ему слуг внушили всем, и в Англии, и за границей, известные надежды, да и сам король в письме к королеве выразился так, как если бы находил настоящее свое положение гораздо лучшим, чем было оно в шотландском лагере. Между тем сэр Джон Беркли провел после сдачи Эксетера предоставленные ему по условиям капитуляции полгода в Англии, где занимался устройством своих дел, а затем отбыл во Францию, где состоял при особе королевы в Париже. Едва там стало известно, что король находится в армии, как Беркли поспешил рассказать о многочисленных беседах, бывших у него во время переговоров о сдаче Эксетера с армейскими офицерами, коим он пытался втолковать, сколь нетвердо стоят они на ногах, ибо Парламент, как только они сделают свое дело, уволит их с позором и поношением, почти ничем не вознаградив за оказанные ими великие услуги, а значит, они правильно сделают, если вовремя позаботятся о надежном убежище, найти же его они смогут теперь лишь под защитой короля, их мужеством поставленного ныне в унизительное положение; но если они вознесут его на прежнюю высоту, то он будет всем обязан именно им, а его потомки и его партия, как и он сам, навсегда останутся им признательны, благодаря чему они достигнут такой степени богатства и славы, о какой только может мечтать человек. Всё это, утверждал Беркли, произвело такое впечатление на некоторых офицеров (названных им поименно), что, прощаясь с ним, они заявили, что никогда не забудут сказанного им и что уже теперь они всякий день замечают такие вещи, которые будут напоминать им о его словах. В общем, заключил Беркли, он предсказал тогда всё, что произошло впоследствии, и теперь совершенно уверен, что, окажись он среди этих офицеров, его встретят с радостью, а ему самому достанет влияния и авторитета, чтобы вполне их образумить и побудить к оказанию важных услуг королю; после чего изъявил готовность немедленно пуститься в путь. Королева во всем ему поверила; тем же, кто не поверил, очень хотелось, чтобы он сделал такую попытку. В итоге, получив от королевы рекомендательное письмо к королю (который плохо его знал, а поскольку вообще знал, имел против него известное предубеждение), Беркли покинул Париж и со всей поспешностью отправился в Англию.

Джон Ашбурнем, которого шотландцы вынудили оставить короля, после того, как Его Величество прибыл к ним в его сопровождении, уехал во Францию и находился теперь в Руане: явившись к королеве тотчас же по приезде в Париж, он понял, что Ее Величество будет совсем не против, если он поселится в каком-то другом месте, а потому удалился в Руан, где имел общение с многими особами, служившими ранее королю на самых высоких должностях. Узнав, где находится король, и что теперь он имеет больше свободы, чем прежде, Ашбурнем решил рискнуть и явиться к нему; сомневаться же в том, что его присутствие чрезвычайно обрадует короля, у него не было оснований; и хотя он и посланец из Парижа отправились в Англию не вместе и совершенно между собой не сносились, представляя по существу разные партии, имевшие не одинаковые цели, в армию они прибыли почти одновременно.

Первым делом Беркли обратился к младшим офицерам, немного ему знакомым со времен осады Эксетера; они сообщили о его приезде и о его просьбе своим начальникам, и те были очень рады его появлению. Старшие офицеры хорошо себе представляли характер Беркли, знали его главную слабость и потому рассчитывали, что сумеют им управлять с помощью лести и похвал; отлично понимая, что ожидать от подобного человека каких-либо глубоких и опасных замыслов, не следует, они позволили ему свободно посещать короля, хотя никаких прав или оснований претендовать на сколько-нибудь продолжительной присутствие при особе Его Величество Беркли не имел.

Ашбурнем с помощью своих друзей добился того, что его рекомендовали как Кромвелю, так и Айртону, которые знали, что он имеет большое влияние на короля и что Его Величество, получив возможность видеться с Ашбурнемом, останется весьма доволен и сочтет это свидетельством уважения к его особе с их стороны. Точно так же им было известно, что Ашбурнем является непримиримым врагом шотландцев и не питает ни малейших симпатий к прочим пресвитерианам; и что хотя он и не лишен известного умения ловко втираться в доверие к другим людям, однако глубоким и проницательным умом, способным постигать что-либо еще, кроме выболтанного кем-нибудь по неосторожности, не обладает, зато с великой охотой распространяется обо всем, что только приходит ему в голову. По этим причинам Ашбурнему, как и Беркли, они нисколько не возбраняли часто бывать у короля; явились же к нему оба эти джентльмена почти одновременно, в ту пору, когда армия сосредотачивалась в намерении (открыто еще не заявленном) идти на Лондон, а Его Величество по-прежнему находился с армией в тех местах, где было всего удобнее приступить к осуществлению этого замысла.

Его Величество радушно принял обоих, ведь один из них явился с рекомендацией от королевы и, желая придать своей особе еще больше веса, заверил Его Величество, что за ним, как за человеком, которому они готовы довериться, специально посылали офицеры армии; что они встретили его с распростертыми объятиями и не колеблясь разрешили посещать короля; другой же ни в каких рекомендациях не нуждался, ибо искреннее расположение короля само по себе гарантировало ему теплый прием. Итак, Его Величество выразил желание, чтобы Беркли и Ашбурнем, поддерживая связь между собой, вошли в сношения с теми из своих друзей, которые еще не считают целесообразным являться к нему, узнавали их мнения, старались, насколько возможно, выведать намерения обеих партий и сообщали ему все необходимое – дабы впоследствии, опираясь на эти и иные сведения, он мог бы вернее рассудить, как ему надлежит действовать. Эти двое (ведь они общались со всеми друзьями Его Величества, а с офицерами армии могли встречаться так часто, как только хотели) являлись главными агентами, чьими советами и сведениями по преимуществу и руководился король, хотя сами они редко беседовали с одними и теми же людьми и никогда – с теми офицерами, которые заявляли, что не доверяют своим товарищам настолько, чтобы откровенно высказывать им то, о чем готовы они говорить с Беркли либо с Ашбурнемом; а поскольку Беркли и Ашбурнем водили знакомство по большей части с разными людьми, то и полученные от них сведения и советы часто оказывались весьма несходными и скорее лишь сбивали Его Величество с толку, чем помогали в чем-либо разобраться.

Яростный спор между Парламентом и армией, в котором ни одну из сторон невозможно было убедить пойти на уступки другой и хоть в чем-то смягчить суровую свою непреклонность, внушил многим благоразумным людям в обоих лагерях мысль, что в конце концов обе стороны согласятся признать своим третейским судьей короля – чего ни армия, ни Парламент никогда не собирались делать. Парламенту мнилось, что его власть и авторитет, уже позволившие ему совершить столь великие дела и привести к повиновению все королевство, не могут быть сломлены его собственной армией, им же набранной и находящейся у него на содержании, воле которой к тому же никогда не захочет подчиняться народ. Нынешнее же могущество армии Парламент всецело объяснял пребыванием в ней короля, опасаясь, как бы честолюбия некоторых офицеров, а также их злобная ненависть к Парламенту не внушили этим людям желание – когда они поймут, что не способны достичь своих целей иным путем – заключить прочный союз с партией короля и встать на защиту ее интересов, после чего все кары за измену, мятеж и прочие преступления падут на головы самих же членов Парламента; а потому Палаты, пуская в ход все тайные и явные средства, пытались убедить короля прямо и открыто признать, что его удерживают в армии против воли – либо каким-то образом покинуть армию и явиться в Уайтхолл. Палаты нисколько не сомневались, что и в том и в другом случае им удастся расколоть армию (ведь они по-прежнему считали, что главнокомандующий им предан), постепенно ее образумить и заставить согласиться с увольнением из ее рядов всех, кто не понадобится для службы в Ирландии; после чего, имея в своих руках короля и зная, сколь ненавистны всем его сторонникам жестокие кары за делинквентство, они смогут, ублажив некоторых особ из числа высшей знати освобождением от соответствующих наказаний и иными льготами, установить систему правления, способную достойно вознаградить их за все дерзкие дела, которые они уже совершили, и все опасности, коим они себя подвергли.

С другой стороны, армия нисколько не страшилась силы и авторитета Парламента, который, как она ясно видела, так далеко зашел в своей беспринципности, что успел утратить большую часть народного уважения. Однако она всерьез опасалась, что Парламент может войти в союз с Сити и таким образом вернуть себе прежнее влияние в королевстве, а кроме того, задержав выплату жалованья солдатам, внести известный раскол в их ряды. Если же особа короля также окажется в руках Палат, а значит, и вся его партия перейдет на их сторону, то армии придется либо начинать свое дело сначала, либо соглашаться на мир с теми, кого она уже успела восстановить против себя не меньше, чем самого короля. Армия отлично понимала, что нынешними своими преимуществами она обязана пребыванию в ней короля, а также тому, что с его сторонниками обходятся с подчеркнутой любезностью и всячески заверяют их в лучших чувствах, а к Его Величеству допускают собственных капелланов и слуг. Умело используя подобные хитрости, армия в то же время осуждала и пресекала жестокие меры пресвитериан в комитетах графств и иных местах, где эти последние сурово обходились со всяким, кто стоял на стороне короля или недостаточно ревностно поддерживал их партию (ибо ссылки на нейтралитет в войне они не считали оправданием); и каждый раз, когда армия находила нужным выступить с громкой декларацией против Парламента или возмутиться деспотическим обращением с ней самой, она непременно вставляла в свои воззвания такие пассажи, которые можно было истолковать как свидетельства ее беспристрастного и сочувственного отношения к партии короля. Так, она жаловалась на обиды и оскорбления, которые наносит ей Парламент, не желая соблюдать условия капитуляции королевских крепостей и поступая с их бывшими защитниками с чрезмерной суровостью, противной как прямому смыслу соответствующих статей, так и самой справедливости, – от чего терпят ущерб честь и доброе имя армии и чему она желала бы положить конец. Наблюдая это, многие всерьез надеялись, что их избавят от необходимости выплачивать композиции, и тешили себя иными иллюзиями, приятными им самим и угодными в тот момент армии, которая знала, что легко разрушит все эти химеры, как только они перестанут служить ее интересам.

Еще в Холмби король обратился к Палате пэров с просьбой позволить его детям приехать к нему и пожить с ним некоторое время. С момента сдачи Оксфорда, когда герцог Йорк попал в руки Палатам, ибо они решительно отказали ему в праве отправиться туда, куда велит король (чего требовали и на чем настаивали, сколько могли, находившиеся в Оксфорде члены Совета) и назначили собственный комитет, коему поручено было со всяческим почтением встретить герцога и препроводить его в Лондон – с момента сдачи Оксфорда, говорю я, герцог Йорк находился под надзором графа Нортумберленда, а с ним – герцог Глостер и принцесса Елизавета, которых король в свое время оставил на попечении графини Дорсет, но после ее кончины Палаты, дабы наверняка удержать их в своей власти, сочли себя вправе поручить заботу о них леди де Вер, престарелой даме, которая была у них в большой милости, но отнюдь не домогалась подобной чести, хотя на содержание детей Парламент отпустил значительную сумму. Теперь же всех троих отняли у леди де Вер и поселили у графа Нортумберленда, который принял их так, как того требовали их происхождение и его долг, но не мог предоставить им большей свободы, чем дозволяли полученные им от Парламента инструкции; удовлетворить же просьбу короля Палаты категорически отказались. Узнав об этом от Его Величества, Ферфакс тотчас же написал Парламенту, что король очень хочет увидеться и побыть со своими детьми, и если Парламент не может дать согласие на продолжительное их пребывание с отцом, то пусть они хотя бы пообедают с ним. Он также сообщил, что король, сопровождающий армию в ее передвижениях и находящийся только там, где угодно армии, в такой-то день будет обедать в Мейденхеде. Там и встретили короля его дети, к несказанной радости и восторгу Его Величества, а поскольку королю предстояло затем поселиться и провести известное время в Кавершеме (поместье лорда Крейвена, находившемся неподалеку от Ридинга), то его детям также дозволили туда отправиться и остаться с отцом на два дня, что явилось для короля величайшим из всех возможных утешений, причину коего он усмотрел в любезности главнокомандующего и добром расположении армии, которые тронули его тем сильнее, что прежние его просьбы и предложения, если только дух пресвитерианства имел возможность в них отказать, неизменно отвергались.

Глава XXIV
(1647)

В Палате общин – а именно на этой сцене совершались теперь все действия, вызывавшие неудовольствие или ярость армии (ибо в Палате пэров заседало ничтожное число членов, и после смерти графа Эссекса среди них не осталось иных влиятельных особ, кроме лиц, преданных армии или способных при случае послужить ее орудиями) – всеми делами заправляли Голлис, Степлтон, Льюис и Глинн, хорошо известные и весьма популярные с самого начала мятежа, а также Уоллер, Масси и Браун, которые занимали прежде высокие посты в армии, успели в разное время оказать немалые услуги Парламенту, а ныне пользовались безграничной любовью Сити. Всё это были люди даровитые, влиятельные и бесстрашные, которые не только искренне возмущались отвратительными замыслами армии, для них вполне очевидными, а также тем обстоятельством, что она уже превратилась в покорное орудие, служившее целям Кромвеля, но и находились в открытой личной вражде с самыми деятельными и могущественными ее начальниками. Однажды, к примеру, Голлис, после жарких споров в Палате и грубых выражений, сорвавшихся с языка у Айртона, попросил того выйти с ним из здания Палаты, а затем объявил, что намерен тотчас же переправиться на другой берег и драться с ним. Когда же Айртон ответил, что совесть не позволит ему участвовать в дуэли, взбешенный Голлис потянул его за нос и сказал, что совесть, раз уж она запрещает ему давать сатисфакцию, должна по крайней мере удерживать его от вызывающего поведения. Публичное оскорбление, нанесенное третьему лицу в армии, притом самому злобному, коварному и мстительному из всей этой клики, привело всю партию индепендентов в такую ярость, что она твердо решила тем или иным образом избавиться от Голлиса, который обладал таким влиянием в Палате и такой славой за ее пределами, что способен был если не совершенно расстроить ее замыслы, то, во всяком случае, воспрепятствовать скорому их осуществлению.

Индепенденты прибегли к средству, которое тем самым людям, против коих они решили пустить его в ход ныне, позволило когда-то добиться всех своих целей. На Совете офицеров они составили, в довольно неопределенных выражениях, обвинение в государственной измене, направленное против м-ра Голлиса, упомянутых выше лиц и еще нескольких человек – всего против одиннадцати членов Палаты общин. Двенадцать офицеров подали его в Палату, а несколько дней спустя, видя, что те же члены по-прежнему бранят и сурово обличают их действия, главнокомандующий и офицеры сообщили в письме к Палате, что они намерены назначить сведущих лиц, которые, выступая от имени армии и всего королевства, докажут обоснованность предъявленных одиннадцати членам обвинений; и что они требуют немедленно лишить на время обвиненных членов права заседать в Палате, поскольку-де совершенно немыслимо, чтобы те самые особы, которые нанесли армии столько оскорблений и обид, могли теперь быть судьями своих собственных действий. Такого удара со стороны армии Палата общин совершенно не ожидала, и хотя дерзость эта привела ее в невыразимое смятение и тревогу, коммонеры с твердостью ответили, что не желают и не могут исключить тех членов, которые не сказали и не сделали в Палате ничего предосудительного, – пока не будут представлены ясные доказательства их вины. Офицеры, однако, заявили, что сумеют доказать их виновность в таких проступках, которые сделают вполне оправданным их временное исключение из Палаты. А потому они вынуждены требовать и настаивать, чтобы обвиненные члены были временно лишены права заседать в Палате; без этого, твердили они, армия не сможет считать себя удовлетворенной. И хотя Парламент казался непреклонным, сами обвиненные члены, лучше других знавшие нрав армии, сочли более безопасным удалиться и, воздержавшись на время от посещения Палаты, попытаться умерить пыл разгоревшегося спора.

После столь очевидного упадка духа в Палате армия, казалось, стала вести себя гораздо спокойнее; она решила продолжить свое дело, используя теперь иные орудия, дабы не производить впечатления силы, слишком настойчиво и откровенно преследующей собственные интересы. Сити, на влияние и авторитет коего всецело полагался Парламент, сохранял, как можно было подумать, безусловную преданность пресвитерианству; Совет олдерменов и Общинный совет состояли из людей того же духа; лондонская милиция находилась под началом комиссаров, тщательно и ревностно подобранных из числа сторонников той же партии, ибо всех, кто держался иных взглядов, сняли с этих должностей около того времени, когда шотландцы выдали короля

Парламенту – и когда армии очень хотелось внушить пресвитерианам самодовольную уверенность в том, что вся власть в королевстве находится теперь в их руках, и что они в силах установить такой образ правления, какой сами захотят. Те же, кто принадлежал к иным религиозным партиям, лишившись прежних постов, жили теперь, как люди, попавшие в опалу и всеми пренебрегаемые, которые, казалось, еще могли надеяться, что государство из милости и снисхождения дозволит им отправлять богослужение по собственным обрядам, но уже не имели никаких оснований уповать или рассчитывать на то, что их вновь допустят к какому-либо участию в правлении.

Всё это верно, и, однако, Кромвель и Айртон отлично знали, что по-прежнему могут рассчитывать на лондонское простонародье, которое непременно выступит, как только для этого, по их разумению, наступит удобный момент; и что многие олдермены и состоятельные граждане держатся смирно и, как можно подумать, ни в чем не возражают и не противятся пресвитерианам только потому, что следуют их, Кромвеля и Айртона, указаниям, оставаясь в готовности откликнуться на их призыв. Теперь же, когда обнаружилось, что главные вожди этой партии, заправлявшие прежде в Парламенте, подверглись судебному преследованию со стороны армии и воздерживаются от посещения Палаты, к Парламенту стали являться толпы самой низкой и грубой черни с разного рода петициями, касавшимися как религии, так и гражданского правления, и Парламент, возмущенный и встревоженный их буйными выходками, принял ордонанс, объявлявший, что собирать подписи под петициями и склонять к их подписанию незаконно. Но ордонанс этот возбудил такое негодование всех партий, что уже через два дня Парламенту пришлось его отменить, предоставив каждому пользоваться его естественным правом. Пока в Сити и в Парламенте продолжались эти беспорядки, комиссары, посланные в армию для переговоров с офицерами, возвратились, ничего не добившись, зато привезя с собой прямую и твердую резолюцию армии, требовавшей от Парламента опубликовать Декларацию против приглашения в страну иноземных войск (ибо армия опасалась нового союза с шотландцами – или скорее хотела внушить подобные опасения народу). Кроме того, армия требовала, чтобы жалованье выплачивалось ей регулярно, а все особы, получавшие деньги на эти нужды, отчитались в их употреблении; чтобы начальство над лондонской милицией было передано в руки благонамеренных людей, командовавших ею ранее; чтобы все лица, заключенные в тюрьму за мнимые правонарушения по приказу Парламента или его комитетов, были выпущены на свободу и, если суд признает их невиновными, получили достойную компенсацию. Здесь армия назвала поименно Джона Лилберна, Овертона и других анабаптистов и фанатиков, коих Парламент заключил под стражу за то, что под видом молитвенных собраний они устраивали мятежные сходбища и совершили немало других дерзких деяний против существующей власти. Узнав об этих требованиях, Парламент разгневался еще сильнее и, в пространных выражениях осудив наглость и высокомерие армии, постановил, что уступки ее домогательствам в этих пунктах противоречили бы чести и интересам Палат и уничтожили бы их привилегии; но когда еще одна буйная толпа петиционеров потребовала примерно того же, Парламент изъявил готовность пойти ей навстречу и согласился, чтобы начальство над милицией было поручено угодным армии особам. В начале мая, вскоре после того, как короля привезли в Холмби, парламентский ордонанс, приятый с согласия и по желанию Сити, передал командование ополчением особому комитету, состоявшему по большей части из сторонников пресвитерианской партии (люди иных взглядов, как уже говорилось выше, лишились своих постов, но, казалось, не испытывали неудовольствия из-за этой опалы). Теперь же, в июле, когда после Декларации армии и по ее требованию, поддержанному горластыми петиционерами, Парламент, даже не спросив, как того требовал обычай, мнения Общинного совета, аннулировал собственный ордонанс, потрясенный Совет заявил, что если деспотическая воля армии смогла заставить Парламент отменить такой акт, как Ордонанс о милиции, то у граждан Сити есть все основания опасаться, как бы Парламент не аннулировал ордонансы, касающиеся обеспечения денежных займов или распродажи епископских и церковных земель, или любые другие акты, гарантирующие имущественные права подданных. А потому Совет велел составить от имени Сити петицию, каковую должны были подать два шерифа и еще несколько назначенных Советом для этой цели особ. Но прежде них к Парламенту явились тысячи лондонских учеников и других молодых людей с собственными петициями, в коих заявлялось, что начальство над милицией есть неотъемлемое право граждан Сити, принадлежащее им в силу нескольких хартий, утвержденных Парламентом; что ради его защиты они рисковали своими жизнями с не меньшей смелостью и готовностью, чем армия, в потому они требуют, чтобы парламентский ордонанс от 4 мая, принятый с их согласия, оставался нерушимым. Вначале они подали свою петицию в Палату пэров, которые немедленно отменили последний, июльский, ордонанс на сей счет, подтвердили прежний, майский, и направили его общинам, а те не осмелились не дать на него согласия: ученики вели себя чрезвычайно дерзко, не позволяли коммонерам запереть дверь, а некоторые даже ворвались в Палату. Таким образом, ордонанс, принятый по требованию армии, был отменен, майский же ордонанс утвержден заново, после чего Парламент тотчас же объявил перерыв в своих заседаниях до пятницы: члены его желали получить несколько свободных дней, чтобы обдумать, как им теперь следует действовать и как они могли бы предотвратить подобного рода буйства и насилия в будущем. Армия быстро узнала об этих поразительных событиях, и ее главнокомандующий написал из Бедфорда весьма резкое письмо, в котором напомнил, как любезно исполнила армия желание Палат и отступила от Лондона, в предположении, что Парламенту достанет собственной власти, чтобы уберечь себя от любых грубостей и насилий со стороны народа, чего, как это стало теперь очевидно, он не сумел сделать, ибо в прошлый понедельник явившаяся из Сити буйная толпа, подстрекаемая некоторыми членами Общинного совета и другими облеченными властью гражданами, учинила беспримерное нарушение парламентских привилегий, совершив тем самым ужасное и чудовищное деяние, которое, если за ним не последует, в назидание всем остальным, суровая кара, неизбежно приведет страну к полной анархии. Армия считает, продолжал Ферфакс, что именно на нее падет ответственность перед королевством, если это неслыханное бесчинство, столь вопиющим образом ставящее под угрозу умиротворение Англии и оказание помощи Ирландии, не будет тщательно расследовано, а виновных в нем не постигнет скорое и справедливое возмездие. В пятницу, когда закончился перерыв в работе Парламента, собрались едва ли не все, кто вообще являлся тогда на его заседания (в Палату общин пришло свыше 140 членов); проведя некоторое время в ожидании собственного спикера, коммонеры вдруг узнали, что рано утром он выехал из Лондона, после чего обратили внимание, что с ними нет также сэра Генри Вена и еще нескольких членов, обыкновенно его поддерживавших. Палата пэров также обнаружила, что ее спикера графа Манчестера, графа Нортумберленда и еще некоторых членов нет на месте, однако большинство лордов оставались в Палате, полные негодования против отсутствующих, которые, как все заключили, отправились в армию. Тогда обе Палаты выбрали себе новых спикеров, те согласились принять должность, после чего общины сразу же постановили, что одиннадцать обвиненных армией членов, не участвовавших в заседаниях Палаты, должны немедленно вернуться и занять свои места. Особым ордонансом Палаты приказали Комитету безопасности действовать сообща с милицией Сити и предоставили ему полномочия набирать солдат для Парламента; казалось, все были исполнены твердой решимости осуществить задуманное, и ни единый человек, ни в Палатах, ни в Сити, ни о чем другом даже не помышлял. Известия об этих событиях привели армию в крайнее возбуждение; главнокомандующий тотчас же послал сильный кавалерийский отряд в Виндзор, а сам выступил к Аксбриджу, назначив через два дня общий сбор армии на Ханслоу-Хите, куда в указанный им срок явились двадцать тысяч пехоты и кавалерии, с артиллерийским парком и прочим снаряжением, необходимым для столь многочисленной армии. По назначении смотра войскам на Ханслоу-Хите короля немедленно перевели в Гемптон-Корт, надлежащим образом подготовленный к приему его особы. Какое-то время Палаты, казалось, сохраняли бодрый и решительный дух, а в Сити слышны были речи о том, что следует набирать войска, защищаться и не допускать армию к Лондону. Но когда стало известно о дне общеармейского смотра, враги пресвитериан, еще недавно слишком слабые в обеих Палатах, чтобы добиться собственных целей или помешать своим противникам, и потому бессильно наблюдавшие, как принимаются неугодные им акты, теперь, когда их союзник – армия – была так близко, вновь воспрянули духом и заговорили очень громко, убеждая остальных подумать, пока еще не поздно, о том, как бы им примириться с армией, сопротивление которой невозможно. Лондонским же Сити с каждым днем все сильнее овладевали ужас, смятение и нерешительность; один предлагал одно, другой – нечто противоположное, как это и бывает с людьми, совершенно потерявшими голову от страха. Когда же армия собралась на смотр на Ханслоу-Хите, к ней (после тайной встречи со старшими офицерами) явились оба спикера, со своими булавами и в сопровождении других членов Палат. Они пожаловались на то, что недавние беспорядки отняли у них свободу заседаний в Вестминстере и поставили под угрозу их жизнь, после чего прямо обратились к армии за покровительством и защитой.

Случившееся показалось еще одним актом Промысла Божьего, способным очистить армию от любых упреков и обвинений и оправдать все ее прежние действия как якобы имевшие единственной своей целью спасение Парламента и королевства. Ведь если бы речь шла, предположим, о сэре Генри Вене или каких-то других недовольных особах, известных всем как индепенденты, религиозные фанатики и приверженцы армии, которые, не в силах более противиться мудрости Парламента, покинули бы его и бежали к своим друзьям, в надежде найти у них защиту от правосудия, то это вовсе не послужило бы к их доброй славе, точно так же как и репутация армии ничего бы не выиграла от союза с ними – между тем ни один из спикеров никогда не считался человеком, сколько-нибудь расположенным в пользу армии. Лентал, по мнению большинства, не желал зла королю и не был чужд симпатий к церкви; граф же Манчестер, спикер Палаты пэров, испытывал самое сильное, какое только можно себе представить, предубеждение против Кромвеля и в свое время даже обвинял его в неповиновении Парламенту; со своей стороны, Кромвель ни к кому не питал большей ненависти, чем к Манчестеру, и был бы не прочь его убить. Граф Манчестер и граф Уорвик являлись столпами пресвитерианской партии; именно они, вместе с графом Нортумберлендом, еще несколькими лордами и некоторыми коммонерами, неизменно осуждали все действия армии – и то, что теперь эти двое, присоединившись к сэру Генри Вену, просили армию о защите, притом вполне официальным образом, как если бы за ними стоял весь Парламент, а их самих изгнали и заставили покинуть Парламент граждане Сити, казалось чем-то немыслимым и невероятным всем свидетелям этого события. И ему до сих пор не нашли иного объяснения, кроме твердой решимости названных лиц обеспечить собственные интересы в том соглашении, которое, как они тогда полагали, высшие офицеры армии должны были вот-вот заключить с королем. Ведь то, что они и в мыслях не имели отдавать всю власть армии, не чувствовали ни малейшего расположения к офицерам и не питали к ним доверия, с полной очевидностью явствовало из их предшествующих и последующих действий; и если бы Парламенту удалось тогда сохранить единство, то, учитывая безусловную преданность Сити Палатам, весьма вероятно, что армия, из опасения встретить решительный и роковой для нее отпор, не рискнула бы прибегнуть к силе, и стороны при посредничестве короля пришли бы к какому-нибудь разумному компромиссу. Но из-за этого раскола Парламент лишился всякого авторитета и репутации, которые теперь всецело перешли к армии, и хотя быстро выяснилось, что число покинувших Палаты членов невелико по сравнению с числом оставшихся, которые с прежней энергией выступали против армии, а Сити, казалось, бы, как и раньше, полон решимости привести себя в оборонительное положение и всерьез готовился защищаться (все его укрепления находились в отличном состоянии и могли бы доставить армии немало хлопот, если бы только граждане Сити твердо и последовательно осуществляли свои планы, от которых они, по-видимому, вовсе не отказывались) – однако это внутреннее несогласие в Парламенте до такой степени потрясло и смутило всех обвиненных членов, обладавших достаточными способностями и авторитетом, чтобы повести за собой противников армии, что они предпочли прекратить борьбу: некоторые скрылись, выжидая удобного момента для примирения; другие отправились на континент (один из них, Степлтон, скончался, едва сойдя на берег в Кале, где его тело даже отказались хоронить, вообразив, что умер он от чумы); прочие долго оставались за границей, и хотя по прошествии немалого времени они возвратились в Англию, их в ту пору больше не допускали к высоким постам и вообще к какому-либо участию в государственных делах, почему эти люди и удалились в свои поместья и жили там весьма уединенно.