Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 51 (всего у книги 78 страниц)

Киллигрю был членом Палаты общин, и хотя единственной его связью с двором была личная дружба с многими придворными (ибо всюду, где его хорошо знали, к нему питали самую искреннюю привязанность), он с большой страстью противился беззаконным мерам Парламента. Когда же графа Эссекса назначили главнокомандующим, и коммонеры, один за другим поднимаясь со своих мест, громко объявляли о своей готовность жить и умереть вместе с ним и обещали выставить кто десять, а кто и двадцать кавалеристов, сэр Гарри тоже встал и сказал, что непременно обзаведется добрым конем, добрым камзолом из кожи и парой добрых пистолетов и уж точно найдет доброе дело, за которое стоит сражаться; после чего вышел из Палаты и ускакал в Корнуолл, где присоединился к своим друзьям, доблестным джентльменам, первым сподвижникам лорда Гоптона.

Сам он не пожелал принять какой-либо командной должности, но командиры высоко ценили его советы. Он участвовал во всех битвах, находился там, где было жарче всего, и, кроме личной храбрости, отличался необыкновенной способностью сохранять веселость в минуты страшной опасности; те же, кто уклонялся от исполнения долга, старались не попадаться ему на глаза, ибо острый на язык Киллигрю таких не щадил. Арунделлы, Трелоуны, Сленнинги, Тревеньоны – словом, все видные особы Корнуолла любили его за твердый дух и прямой нрав; врагам же короля он внушал самую лютую ненависть. Смерть его оплакали все достойные люди. >

Глава XXIII
(1647)

С того времени, как короля привезли в Холмби и пока он там оставался, его донимали теми же настоятельными требованиями касательно церкви, какие не давали покой в Ньюкасле, причем Парламент не отступал ни на шаг в дерзких своих домогательствах. Вину за это все возлагали на пресвитериан, которые, как тогда считалось, обладали неограниченной властью и, желая облегчить громадное бремя своих расходов, начали отдавать приказы о роспуске одних армейских частей и об отправке в Ирландию других. Нимало не сомневаясь, что им удастся быстро сократить армию, пресвитериане заявили, что впоследствии они полностью ее распустят, дабы королевство управлялось общеизвестными законами.

Подобные замыслы Палат возбудили совсем иной дух в войсках, ибо армии не пришлась по вкусу ни пресвитерианская система управления, которую, как она ясно видела, вот-вот должны были установить в церкви, ни желание Парламента самовластно диктовать свою волю тем, благодаря кому он и получил возможность совершить все то, что уже совершил; и Кромвель, обладавший исключительным влиянием в войсках, тайно подговаривал их к подаче Палатам петиции против всех тех мер, с которыми был не согласен. Он сам и его офицеры имели дерзость публично молиться и проповедовать перед своими частями и почти не допускали в армию иных капелланов, кроме тех, кто жестоко поносил пресвитерианскую систему церковного управления как еще более деспотическую, чем прежний епископат; рядовые же солдаты и офицеры не ограничивались молитвами и проповедями в собственном кругу, но поднимались на кафедры во всех церквах и проповедовали народу, который быстро проникался тем же духом; женщины считали себя вправе молиться и проповедовать наравне с мужчинами; все это породило в религиозных представлениях такую же невероятную путаницу и беспорядок, какие уже существовали в понятиях о гражданском государственном правлении, так как едва ли хотя бы один человек был привлечен к ответу за высказанные им устно или письменно религиозные взгляды, сколь угодно нечестивые, еретические и богохульные, ведь это, говорили подобные люди, означало бы наложить узду на дух.

Свобода совести превратилась теперь в обычный предмет споров и обсуждений; между тем пресвитерианская партия обрушилась на разнообразных сектантов, как на врагов всякого благочестия, с таким же ожесточением, с каким действовала ранее и продолжала действовать ныне против «прелатской партии»; добившись господства в обеих Палатах, она почти не сомневалась, что, используя свою власть и влияние в Парламенте, сможет расформировать армию и пересоздать армию Нового образца заново. И она, несомненно, попыталась бы это сделать, если бы несколькими месяцами ранее Богу не угодно было забрать в мир иной графа Эссекса, который умер, не страдая от какой-либо видимой болезни, в тот самый момент, когда мог бы исправить немалую часть причиненного им прежде зла, к чему и сам граф чувствовал сильнейшее расположение, ведь он, во-первых, был глубоко возмущен оскорбительным обращением со стороны неблагодарного Парламента, а во-вторых, с величайшим ужасом и омерзением думал о тех бедствиях, которые, как он видел, грозили в будущем королю и королевству. И весьма вероятно – если принять в расчет тогдашнее настроение Сити и обеих Палат – что Эссексу, проживи он дольше, удалось бы каким-то образом обуздать охватившие Англию ярость и бешенство. Однако Бог не пожелал, чтобы человек, который, скорее из тщеславия и гордыни, нежели по злобной испорченности сердца, стал орудием стольких бедствий, получил хотя бы малую долю в столь славном деле. И хотя не имевшее видимых признаков недомогание, которое медленно свело его в могилу, можно объяснить его характером и душевным складом, многие друзья Эссекса громогласно заявляли, что он был отравлен.

Как бы то ни было, его кончина привела в совершенный восторг Кромвеля и его партию (ибо именно Кромвель превратился теперь в действительного вождя армии, пусть даже главнокомандующим формально оставался Ферфакс), ведь Эссекс был единственным человеком, чьи влияние и авторитет внушали им страх, хотя к нему самому они относились без всякого уважения.

И вот теперь, дабы иметь возможность вступить с Парламентом в более серьезный спор и более решительную борьбу и наравне с ним участвовать в умиротворении и устроении королевства (как это у них называлось), армия вознамерилась создать в самой себе некое подобие Парламента. После того, как королевская армия была разбита и им уже не требовалось сражаться с неприятелем в поле, а их собственная армия была очищена от всех неугодных офицеров, в чьей покорности и готовности повиноваться любым их приказам они не были уверены, эти люди отбросили свой собственный ордонанс о самоотречении и добились избрания в Палату общин (вместо умерших или исключенных за верность королю членов) старших офицеров армии или своих друзей, чьи взгляды были им хорошо известны. Так в Палату общин попали сам Ферфакс, Айртон, Гаррисон и много других индепендентов, как офицеров, так и джентльменов из разных графств – людей, увлеченных безумными религиозными фантазиями новейшего толка и именуемых вновь изобретенным словечком «фанатики»; впрочем, несмотря на все это, в Парламенте по-прежнему заправляли пресвитериане.

Но около этого времени, желая подняться еще выше и стать вровень с Парламентом, армия избрала угодных ей офицеров, которые составили так называемый генеральный офицерский совет, долженствовавший служить чем-то вроде Палаты пэров; рядовые же солдаты выбрали по три-четыре человека от каждого полка, чином редко выше прапорщика, а по большей части – капралов и сержантов, которые именовались «агитаторами» и по отношению к офицерскому совету должны были выступать в роли Палаты общин. Вначале эти представительные органы собирались отдельно, чтобы рассмотреть все меры и действия, предпринимаемые Парламентом для замирения королевства, а также преобразования, разделения или роспуска армии, а затем, после обмена посланиями и совместных конференций, они решили и постановили, что, во-первых, не согласятся ни на разделение армии на части, ни на ее роспуск, пока не будут полностью уплачены долги по жалованью и надежно обеспечена свобода совести, каковая, заявили они, и была главной целью борьбы, ибо ради нее многие их товарищи сложили головы, а сами они пролили столько собственной крови; между тем они до сих пор не получили в этом вопросе никаких твердых гарантий, мало того, люди набожные благочествивые подвергаются ныне еще более жестоким гонениям, чем под властью короля, когда их судьями выступали епископы.

Солдаты обнародовали, как они это назвали, «Оправдание» своих действий и решений и направили его главнокомандующему. В этом «Оправдании» они жаловались на коварный замысел распустить или преобразовать армию, что, заявляли они, представляет собой заговор тех особ, которые совсем недавно почувствовали вкус верховной власти и, поднявшись над уровнем обычных слуг, попытались сделаться господами, но выродились в тиранов. А потому они объявили, что не пойдут служить в Ирландию и не позволят распустить армию, пока их требования не будут удовлетворены, а права и свободы подданных – ограждены и надежно обеспечены. Эту «Апологию», или «Оправдание» подписали многие младшие офицеры, Парламент же объявил их врагами государства, а самых шумных велел взять под стражу. Тогда они составили еще одно обращение к главнокомандующему, в котором выразили возмущение тем, что Парламент, ради которого они рисковали своими жизнями и проливали свою кровь, обошелся с ними с величайшим презрением; что у них отняты права, принадлежащие им как солдатам и подданным; и что когда они пожаловались на нанесенные им обиды, их стали оскорблять, подвергать побоям и бросать в тюрьмы.

После этого главнокомандующего уговорили написать письмо одному члену Парламента, который и представил его Палате. В этом письме Ферфакс обратил внимание общин на несколько петиций против армии, составленных в лондонском Сити и различных графствах, и заметил, что запрет офицерам армии подавать петиции в то самое время, когда множество направленных против них петиций принимается Парламентом, выглядит очень странно; и что он, Ферфакс, опасается, как бы армия не устроила общий сбор и не попыталась найти какие-нибудь другие средства для защиты своих прав.

Такое поведение солдат, а особенно то обстоятельство, что главнокомандующий, по-видимому, их поддерживал, встревожили Парламент, и, однако, он твердо решил, что не позволит порицать его меры и противиться его действиям тем, кто находится у него на службе и получает от него жалованье. А потому, после многих суровых выражений по поводу наглости некоторых офицеров и солдат, Парламент объявил, что всякий, кто вопреки приказу откажется идти служить в Ирландию, будет уволен из армии. Армия же, полная решимости не подчиняться воле Палат, впервые выраженной с такой определенностью, открыто и дерзко взбунтовалась и потребовала уплаты долгов по жалованью, заявив при этом, что знает, где и как она сама могла бы их взыскать. Войска удалось несколько утихомирить лишь после того, как им послали жалованье за месяц, а принятую против них декларацию вырвали из протоколов обеих Палат. Впрочем, даже это их не удовлетворило; напротив, солдаты громко заявляли, что отлично знают, каким образом армия могла бы сделаться столь же влиятельной, как и Парламент, и где ее услуги ценились бы выше и вознаграждались лучше. Подобные речи нагнали столько страху в Вестминстере, что особому комитету лордов и общин (некоторые члены пользовались большой популярностью в войсках) поручено было отправиться в армию и вместе с комитетом из офицеров найти средство успокоить это опасное брожение умов. Теперь армия полагала себя равной Парламенту, ведь у нее был собственный комитет, уполномоченный вести переговоры с комитетом Палат, что, между прочим, весьма ободрило Ферфакса, ранее никогда не помышлявшего о сопротивлении или неподчинении Парламенту, и побудило его с большей, чем прежде, определенностью поддержать армию в ее бурном порыве, перед которым, как он ясно видел, все вокруг так покорно и безропотно уступали.

Кромвель же вел себя до сих пор с изумительным лицемерием (будучи, несомненно, великим мастером в этом искусстве); наглые выходки солдат, как можно было подумать, приводили его в бешенство, он присутствовал в Палате общин всякий раз, когда там рассматривались обращения армии, яростно осуждал их за дерзость и даже добился ареста нескольких офицеров. Теперь он предложил отрядить в армию главнокомандующего, который-де быстро изгонит из нее мятежный дух; ему поверили с такой легкостью, что несколько раз посылали в войска его самого, и Кромвель, проведя там два или три дня, неизменно возвращался в Палату и горько сетовал на овладевшее армией буйное своевольство; о себе же говорил, что из-за козней врагов, а также лиц, стремящихся вновь ввергнуть страну в кровавую смуту, он сделался столь ненавистным в войсках, что его даже замышляли убить, и, не узнай он вовремя об этом плане, ему бы не удалось уйти из рук злоумышленников живым. Когда же Кромвель вел подобные речи и распространялся о грозящих Англии новых смутах, он производил впечатление человека, который как никто другой на свете страдает от самой мысли о будущих бедствиях. Но поскольку людям проницательным уже давно были ясны коварные замыслы Кромвеля, то его лицемерие не могло долго их обманывать. Ведь было известно, что самые деятельные офицеры и агитаторы являлись его креатурами, которые ничего не предпринимали и не стали бы предпринимать иначе, как по его прямым указаниям. Наконец, влиятельные члены Палаты общин приняли тайное решение отправить Кромвеля в Тауэр, как только он на следующий день явится в Палату (заседания коей он редко пропускал) – в надежде, что если им удастся удалить этого человека из армии, то впоследствии они смогут без труда восстановить в ней прежний дух и привести ее к прежнему повиновению. Ибо ее главнокомандующий Ферфакс не внушал им ни малейших подозрений: они знали, что по взглядам своим это был совершенный пресвитерианин, и полагали, что Кромвель подчинил его своему влиянию исключительно благодаря умелому притворству и лицемерным претензиям на святость и чистосердечие. Нет сомнения, что ни тогда, ни даже много позднее Ферфакс не верил, что Кромвель вынашивает в своей душе какие-либо дурные замыслы против короля или же намеревается выказать самомалейшее неповиновение Парламенту.

План захвата особы Кромвеля невозможно было сохранить в такой тайне, чтобы сам он ничего не заподозрил, и уже на следующее утро после его горьких жалоб на потерю всякой власти, влияния и авторитета в армии и рассказов о страшной опасности для его жизни, коей грозит ему ныне пребывание в войсках, когда в Палате с минуты на минуту ожидали его появления, вдруг стало известно, что Кромвеля видели на рассвете за городом, в сопровождении единственного слуги – он направлялся в армию, уже успев назначить сбор нескольким кавалерийским полкам. Прибыв на место, он сообщил в письме к Палате общин, что прошлой ночью получил от нескольких офицеров собственного полка письмо, из коего явствовало, что он сам и его решительное несогласие с действиями армии вызывают в войсках гораздо меньше злобной подозрительности, чем прежде, а потому, полагали эти офицеры, если бы он тотчас же к ним прибыл, то с помощью его советов и увещаний армию удалось бы очень быстро образумить; получив это письмо, он не стал терять времени и, явившись в армию, обнаружил, что солдат ввели в заблуждение лживыми наветами, источник коих он еще надеется отыскать, а пока настоятельно просит, чтобы главнокомандующего, офицеров-членов Палаты и всех прочих офицеров, находящихся ныне в Лондоне, немедленно отправили в расположение армии; он также полагает, что для прекращения нынешних беспорядков и для предотвращения таковых в будущем совершенно необходимо, и как можно скорее, назначить общеармейский сбор, о чем надлежащим образом распорядится сам главнокомандующий, когда прибудет к войскам. Теперь вождям Палат не было никакого смысла раскрывать прежние свои планы или выражать какие-либо подозрения на счет человека, ставшего для них недосягаемым, а потому они решили дождаться более удобного момента; главнокомандующий же и все бывшие в Лондоне офицеры отправились в расположение армии.

В то самое утро, когда Кромвель покинул Лондон, корнет Джойс, один из армейских агитаторов (а в прошлом портной, два или три года находившийся в услужении на какой-то мелкой должности в доме м-ра Голлиса) явился на рассвете, с эскадроном в пятьдесят всадников, в Холмби, где жил король, без всяких помех со стороны охранявших замок пехотинцев и кавалеристов подошел к дверям королевской спальни и, постучав в них, объявил, что должен немедленно переговорить с королем. Его Величество, чрезвычайно удивленный всем происходящим, поднялся с постели и, полуодетый, велел открыть дверь; в противном случае, как ясно понимал король, ее быстро взломали бы; тех же особ, которые находились с ним в комнате, он почти не знал и совершенно им не доверял. Как только дверь отворилась, Джойс и его товарищи вошли в комнату, без шляп на головах, но с пистолетами в руках. Джойс объявил королю, что тот должен ехать вместе с ним. Его Величество спросил: «Куда же?» – «В армию», – был ответ Джойса. Король спросил, где находится армия, Джойс ответил, что находится она именно там, куда его сейчас отвезут. Когда же Его Величество пожелал узнать, по какому праву они сюда явились, Джойс ответил: «А вот по какому» и показал ему свой пистолет, после чего попросил короля поскорее отдать распоряжения насчет своего туалета, потому как им нужно торопиться. Другие солдаты хранили молчание, сам же Джойс, если не принимать в расчет резкую категоричность немногих произнесенных им слов, вел себя без всякой грубости. Король сказал, что не сможет никуда ехать, пока не поговорит с комиссарами, в чьи руки он был передан и которые получили соответствующие полномочия от Парламента, после чего велел одному из находившихся при нем служителей их позвать. Комиссары, коих весь этот переполох удивил не меньше, чем несколько ранее короля, быстро явились в его опочивальню и спросили Джойса, имеет ли он какие-либо приказы от Парламента. – «Нет», – отвечал Джойс. – «А от главнокомандующего?» – «Нет». – «На каком же основании вы сюда прибыли?» – На что Джойс ответил им точно так же, как королю: поднял свой пистолет. Тогда комиссары сказали, что напишут Парламенту, чтобы узнать его волю; Джойс ответил, что они могут это сделать, но король должен немедленно ехать с ним. Полковник Браун послал за солдатами, коим велено было охранять короля, но они не явились; он поговорил с офицером, командовавшим теми, кто стоял тогда в карауле, но понял, что его подчиненные не станут оказывать сопротивления. В общем, после того, как король сделал все, чтобы оттянуть свой отъезд, не внушая при этом Джойсу и его людям мысли, что он твердо решил остаться на месте, Его Величество позавтракал, сел в свою карету (вместе с несколькими приставленными к нему Парламентом слугами) и отправился туда, куда угодно его было везти Джойсу. Между тем ближайшие воинские части находились тогда на расстоянии двадцати миль от Холмби, более же всего опасений внушало то обстоятельство, что, по словам офицеров, охранявших короля в замке, отряд Джойса не входил в состав какого-либо полка, но был собран из людей, служивших в разных полках и эскадронах, а сам Джойс не был настоящим офицером, так что король и в самом деле думал, что его собираются отвезти в такое место, где смогут без всяких помех убить. Комиссары тотчас же и во всех подробностях уведомили о случившемся Парламент, который это известие привело в неописуемый ужас, ведь никто в тот момент не мог взять в толк, каковы были истинные цели и намерения Джойса и его людей.

Сообщение, полученное Палатами от самого главнокомандующего, нимало их не успокоило и не удовлетворило. Ферфакс доносил в своем письме, что солдаты увезли короля из Холмби; что он ночевал в усадьбе полковника Монтегю, а на следующий день Его Величество доставят в Ньюмаркет, поскольку есть основания опасаться, что некий вооруженный отряд собирается силой забрать его из усадьбы Монтегю, и он, Ферфакс, уже послал навстречу королю полк Уолли. Ферфакс заявлял, что на увоз короля из Холмби не давали согласия ни он сам, ни его офицеры, ни армия в целом; что произошло это помимо их желания и без их ведома; что он примет надлежащие меры для обеспечения безопасности Его Величества; а в конце своего письма торжественно заверял Парламент, что вся армия искренне стремится к миру; что она и в мыслях не имеет противиться пресвитерианству или защищать индепендентство, не хочет поддерживать ни буйное безначалие в религии, ни интересы какой-либо партии, но твердо намерена предоставить безусловное право решать все эти вопросы Парламенту.

Короля увезли из Холмби 3 июня, почти через год после того, как он отдал себя в руки шотландцев в Ньюарке – и всё это время армия могла спокойно и без помех обдумывать пути к своему освобождению от рабского служения Парламенту, пресвитериане же искренне полагали, что, несмотря на существование в ней небольшой клики смутьянов-индепендентов, армия в целом безусловно им предана и никогда не посмеет ослушаться их приказов, а те немногие проницательные люди, которые видели, как офицеры-индепенденты постепенно завоевывают сердца и симпатии солдат, и уже уразумели их преступные замыслы, не пользовались достаточным авторитетом, чтобы им могла поверить их собственная партия. Твердо уверенные, что лондонский Сити всегда и во всем единодушно их поддержит, пресвитериане стали относиться ко всем своим противникам с легкомысленным пренебрежением, но теперь, ясно видя, каким образом и при каких обстоятельствах из их рук вырвали короля, они вдруг обнаружили, что все их прежние меры, служившие основой для всех их будущих планов, оказались тщетными. И если письмо главнокомандующего дало им слишком много оснований опасаться последующего развития событий, то вполне достоверные известия, поступившие примерно тогда же от многих офицеров и подтвержденные полученным лорд-мэром Лондона письмом, сообщавшим, что вся армия выступила в поход и будет в Лондоне к середине следующего дня, привели их в такое отчаяние, что они, казалось, совершенно потеряли голову. Тем не менее они постановили, что Палаты должны заседать весь следующий (воскресный) день; что м-р Маршалл должен прийти в Парламент и молиться за него; что Комитет безопасности должен заседать всю ночь и думать, что следует теперь делать; что на дорогах должны быть выставлены крепкие заслоны, а все лондонские милиционеры, под страхом смертной казни, должны явиться на службу. Все лавки закрылись, во всем городе и на лицах всех его жителей заметно было такое смятение, словно армия уже вступила в Лондон. Парламент послал письмо главнокомандующему, потребовав, чтобы ни одна часть армии не подходила к Лондону ближе двадцати миль, чтобы особа короля была передана прежним комиссарам, находившимся при Его Величестве в Холмби, а охрана его особы была поручена полковнику Росситеру и его полку. Главнокомандующий ответил, что армия успела подойти к Сент-Олбансу прежде, чем узнала о желании Палат, однако, повинуясь его приказаниям, он не станет продвигаться дальше, но хочет, чтобы армии немедленно выслали месячное жалованье. Последнее желание Парламент тотчас же исполнил, хотя на его требование о выдаче короля прежним комиссарам не поступило никакого ответа, кроме заверений в том, что для обеспечения безопасности Его Величества будут приняты все необходимые меры.

С этого времени Кромвель и Айртон стали появляться в Совете офицеров, чего прежде никогда не делали, а в спорах армии с Парламентом прибавилось резкости и дерзкого упрямства. Короля же в Ньюмаркете встретили крупные армейские части и офицеры высокого звания, а потому он был сразу же избавлен от необходимости подчиняться м-ру Джойсу, что стало для него большим облегчением. Теперь его окружали люди более тонкого воспитания, которые оказывали Его Величеству всяческое почтение и, как можно было подумать, во всем стремились ему угодить. Прежние запреты на посещение короля другими особами исчезли, и он каждый день мог видеть лица дорогих ему людей; а стоило королю выразить желание, чтобы к нему допустили для богослужения нескольких его капелланов, как просьба эта была исполнена; за названными им лицами (д-ром Шелдоном, д-ром Морли, д-ром Сандерсоном и д-ром Гаммондом) тотчас же послали, и те явились к королю, после чего свободно служили в положенные часы по своим обрядам, а всем желающим дозволялось при этом присутствовать – к несказанной радости Его Величества, который уже начал думать, что армия не настолько к нему враждебна, как утверждалось. Армия же направила ему обращение, полное самых пылких заверений в верноподданнических чувствах, в котором покорно просила дать согласие остаться с ней в продолжение некоторого времени, пока положение дел в королевстве не удастся изменить таким образом, чтобы оно совершенно удовлетворило его самого и позволило надежно обеспечить его безопасность, чего армия горячо желает добиться как можно скорее и именно с этой целью ежедневно шлет настоятельные требования Парламенту. Между тем король оставался на одном месте или переезжал в другое сообразно тому, стояла ли сама армия без движения или совершала марш; впрочем, где бы он ни находился, его размещали со всяческим удобством, а о его нуждах заботились точно так же, как это обыкновенно делалось в прежнее время при его путешествиях по стране; знатнейшие дворяне графств, через которые он следовал, могли каждый день свободно его посещать, на самых важных должностях при особе короля находились некоторые из его старинных преданных слуг; тем же, что всего сильнее склоняло его к вере в благие намерения армии, было поданное ею Парламенту обращение, в котором она потребовала принять меры к тому, чтобы права короля были установлены и обеспечены в соответствии с многочисленными заявлениями на сей счет, сделанными самими же Палатами в их прежних декларациях, а в обращении с приверженцами короля стало больше беспристрастности и великодушия и меньше суровости. Вдобавок многие отличные офицеры, верно служившие королю, находили любезный прием у офицеров армии и спокойно жили на ее квартирах, тогда как в любом другом месте это было бы для них совершенно невозможно, что поднимало репутацию армии в глазах всего королевства в такой же мере, в какой служило поводом для упреков в адрес Парламента.

Парламент же в это время снова воспрянул духом, видя, что армия больше к нему не приближается и не просто остановилась в Сент-Олбансе, но даже отступила еще дальше от Лондона; заключив отсюда, что прежнее наступление армии не по нраву ее главнокомандующему, Палаты со всей страстью и решительностью ополчились против тех офицеров, от которых, как им было известно, исходил почин в недавних действиях армии. В обращенных к королевству декларациях Палаты объявили, что желают с почетом возвратить короля Парламенту и всегда к этому стремились; что короля, вопреки воле самой армии, держат в ней на положении пленника; и что у них, Палат, есть веские основания беспокоиться за его безопасность. Армия же на это возразила, что Его Величество не является пленником и его не удерживают в войсках против воли, и призвала самого короля и всех его друзей, получивших возможность невозбранно его посещать, в свидетели того, что теперь, после своего приезда в армию, он пользуется большей свободой и к нему относятся с большим уважением, нежели тогда, когда он находился в Холмби или в иных местах и имел свиту из особ, приставленных к нему Парламентом. Лондонский Сити, взбешенный действиями армии и, по-видимому, всецело преданный Парламенту, не только изъявлял твердую, как тогда казалось, решимость поддерживать и защищать Парламент силами собственной милиции и вспомогательных полков, но и поручил ряду офицеров, служивших в свое время под началом графа Эссекса и уволенных из армии при создании армии Нового образца, в том числе Масси и Уоллеру, набирать новые части; и можно было рассчитывать, что туда с охотой завербуются многие из их прежних подчиненных, а также люди, воевавшие за короля и не имевшие ничего против этой новой службы. Более же всего страха внушала Палатам мысль, что армия в конце концов заключит прочный союз с королем и объединится с его партией, что казалось тогда возможным и о чем слишком любили хвастливо порассуждать многие неблагоразумные люди, желавшие подобного сближения; а потому Парламент направил к Его Величеству своих комиссаров с обращением, составленным в ином тоне, нежели последние его декларации. Пылко заверив короля в своих верноподданнических чувствах, Палаты заявили, что если с королем обращаются ныне совсем не так, как должно и как хотел бы он сам, то в этом нет их вины, ибо они всегда желали, чтобы король пользовался совершенной свободой и волен был поступать так, как находит нужным. Палаты надеялись побудить короля прямо заявить о своем желании вернуться в Лондон, а также выразить решительный протест против увоза его армией из Холмби; таким образом, рассчитывали они, королевская партия поймет свою ошибку и оставит всякие надежды добиться чего-то доброго от армии, и тогда они смогут обойтись с ней достаточно сурово.

Король между тем находился в крайнем недоумении и не знал, как ему теперь следует поступить. Он считал, что пресвитериане обошлись с ним чрезвычайно жестоко, и держался весьма низкого мнения о людях, заправлявших в этой партии, а потому совсем не желал отдаваться в их руки. С другой стороны, он отнюдь не был уверен в добрых намерениях армии, и хотя многим из его друзей позволяли к нему являться, они ясно видели, что продолжительное их пребывание при его особе никоим образом не приветствуется; и если офицеры и солдаты в большинстве своем обходились с ним любезно, то бдительности они выказывали по крайней мере ничуть не меньше, чем прежние его стражи, так что королю, если бы он этого захотел, было бы чрезвычайно трудно вырваться из их рук. В первый же день к нему явился Ферфакс и целовал у него руку, силясь, как только мог, выразить в словах свои лучшие чувства; заверения эти, впрочем, немного выиграли из-за его манеры говорить, от власти же его королю не было никакой пользы, ибо Ферфакс всецело подчинился влиянию Кромвеля. Последний, как и Айртон, находился тогда рядом с королем, но один из них не изъявил желания поцеловать у него руку, хотя в остальном оба вели себя с ним довольно учтиво. Король пускал в ход всю свою ловкость, чтобы добиться от них какого-то определенного обещания, но они держались так замкнуто и настороженно и были столь немногословны, что из сказанного ими ничего нельзя было понять; редкость же своих визитов к Его Величеству они оправдывали тем, что Парламент, коему они поклялись в безусловной верности, уже относится к ним с большим подозрением. Люди, которые посещали Его Величество, передавая ему советы других особ, не решавшихся являться к королю лично, довели до его сведения несколько мнений. Одни верили, что армия будет вести себя с королем честно; другие же не ждали от нее ничего хорошего (и, как показали дальнейшие ее действия, были правы), так что король здраво рассудил, что ему пока не следует ни отвергать с пренебрежением авансы со стороны Парламента, ни раздражать армию явным к ней недоверием или же думать о том, как бы ускользнуть из ее рук (что, впрочем, королю едва ли удалось бы сделать, даже если бы они имел тогда на примете иное, лучшее местопребывание). А потому король выразил желание, чтобы обе партии поскорее между собою договорились, и королевство таким образом могло бы насладиться миром и благополучием, в коих и он не остался бы без своей доли; и изъявил готовность молить Бога привести их к этому как можно раньше.