Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 78 страниц)

Тогда сторонники мира решили испытать старое средство. Они обратились к своим давним друзьям в Сити, так часто оказывавшим им важные услуги, и уговорили некоторых из них составить петицию, дабы с ее помощью побудить Парламент направить королю предложение о мирных переговорах. Но как только об этом замысле стало известно, враждебная партия велела своим приверженцам подготовить петицию противоположного содержания, составители коей выражали свое категорическое несогласие с первой петицией – не потому, что они будто бы не желают мира так же сильно, как их ближние, но лишь по той причине, что они не могут взять на себя смелость указывать что-либо на сей счет Парламенту, так как твердо знают, что Парламент в своей мудрости сам сумеет определить наилучший путь к миру и изыскать подходящие и необходимые средства для его достижения, каковой мудрости они всецело и предоставляют решение этого вопроса. Эту петицию магистраты, мэр и олдермены встретили гораздо благосклоннее: сэр Генри Вен не пожалел усилий и трудов, чтобы ввести в городское управление людей, разделявших его принципы и склонности, ибо понимал, что его партия всегда будет иметь нужду в подобных особах – хотя бы для того, чтобы поддерживать в Палатах выгодные ей настроения.

В конце концов, сторонники заключения мира на разумных условиях, убедившись, что путь к нему чрезвычайно труден и что сами они не сумеют заставить Палаты обратиться с соответствующими предложениями к королю, пришли к выводу, что почин в этом деле может исходить только от Его Величества, для чего им и их друзьям в Оксфорде следует общими усилиями убедить короля в необходимости направить Парламенту послание и предложить начать переговоры в любом месте, которое назначат Палаты.

Впрочем, партии индепендентов (ибо под этим именем она теперь действовала и именно так сама себя называла), которой любые предложения о мире внушали отвращение и страх, было ничуть не легче, чем ее противникам найти средства для осуществления собственных замыслов. Она решила более не прибегать к услугам прежних своих генералов, однако избавиться от них было чрезвычайно трудно – особенно от Эссекса, который по сути и заложил основание могущества Парламента, ведь нынешним своим положением последний был больше обязан отнюдь не собственной власти и репутации, но его, графа, славе и авторитету: набрать армию и повести ее в бой против короля Палатам удалось только благодаря Эссексу и его личному влиянию. Назначить же теперь нового главнокомандующего означало бы нанести жестокое оскорбление графу и выказать черную неблагодарность, что к тому же могло бы возбудить крайнее недовольство в самой армии, где его по-прежнему любили. С другой стороны, оставить его в прежней должности значило бы для индепендентов изменить самим себе и сделать собственные замыслы неосуществимыми. А потому, в ожидании момента, когда им удастся найти выход из подобного лабиринта и каким-то образом из него выбраться, они решили не принимать более мер к пополнению и снабжению своих армий и приостановить подготовку к зимней кампании – и лишь отправили на запад Уоллера с теми войсками, которыми вовсе не дорожили, так как уже приняли решение не оставлять их у себя на службе.

191. Индепенденты не знали, как предложить Парламенту задуманные ими большие перемены; менее же всего они могли довериться шотландским комиссарам. В конце концов, они решили держаться того образа действий, который до сих пор приносил им огромный успех: вначале подготовить умы с помощью церкви, чтобы затем, когда они созреют вполне, привести в надлежащее расположение духа и сам Парламент. А потому Палаты (в подобных вещах всегда выказывавшие единодушие) назначили по их внушению день торжественного поста, дабы искать Бога (сие новомодное выражение они позаимствовали у шотландцев вместе с Ковенантом) и молить Его о том, чтобы Он даровал им помощь и вывел из тяжких затруднений, в которых они ныне обретаются. Столь же охотно Палаты назначили проповедников, коим предстояло совершить сей обряд и которые знали об истинных замыслах индепендентов гораздо лучше, чем многие из тех, кто их назначал, ведь схизма проникла теперь не только в ряды мирян, но и в среду духовенства; индепенденты же своей дерзостью и хитростью превосходили все прочие секты.

Когда наступил день торжественного поста (а церковная служба в подобные дни продолжалась по восемь-десять часов кряду), проповедники начали молиться о том, чтобы Парламент исполнился таких мыслей, которые послужили бы к его чести и славе, сделался чужд своекорыстия и не искал для себя выгод и преимуществ, а народ сохранил доброе мнение о его честности и неподкупности. После сего молитвенного приуготовления священники, позабыв о библейских текстах, долженствовавших служить темой их проповедей, прямо и без обиняков объявили своим слушателям, что не следует дивиться несогласию в их советах, коль скоро не существует единения в их сердцах; что множеством жестоких упреков Парламент осыпают не только враги, но и лучшие его друзья, которые тем сильнее негодуют, что укоры и обвинения, исходящие от врагов, оказываются столь обоснованными, что Парламент не способен их опровергнуть; что гордыни, властолюбия и эгоизма Палаты выказывают не меньше, а о благе народном ревнуют и пекутся не больше, чем двор, коему они сами всегда ставили в вину подобное; что, утверждая, будто ими предпринято всеобщее преобразование (за счет народа и кошельков бедных людей), они заботятся прежде всего о собственном обогащении; что Сити и королевство с великой тревогой наблюдают, как все командные посты в армии и прибыльные должности в государстве переходят в руки членов обеих Палат Парламента, которые в то самое время, когда народ беднеет (что неизбежно при столь невыносимых налогах), становятся все богаче и вскорости заберут себе все деньги королевства; и что нет разумных причин ожидать, что подобные люди, благодаря продолжению войны добившиеся для себя столь многого и до такой степени обогатившиеся, примут меры к тому, чтобы положить ей конец, который по необходимости означал бы конец их собственных безмерных доходов. После столь пространных и чрезвычайно патетических обличений и рассказа о том, как страждет из-за последствий этой нравственной порчи народ, почти отчаявшийся когда-либо узреть предел своим бедствиям и утративший всякую надежду на преобразование церкви и государства, осуществить которое так часто и торжественно обещал ему Парламент, проповедники вновь обратились к молитвам. Пусть Господь, просили они, возьмет свое дело в собственные руки, и если орудия, доселе им употребляемые, не заслужили чести привести в исполнение столь величественный замысел, то да вдохновит Он других, более достойных людей, которые смогли бы довершить начатое и угодным Богу образом положить конец смуте в нашем государстве.

193. Когда же на следующий день после этих благочестивых внушений и увещаний обе Палаты собрались вновь, на лицах многих их членов выражался совершенно иной дух. Сэр Генри Вен сказал коммонерам, что если когда-либо им являлся Бог, то было это на вчерашней церемонии; что все происходившее было от Бога, ибо (как ему достоверно известно от людей, слушавших проповеди в других собраниях) во всех церквах проповедники изливали одни и те же пени и говорили одни и те же речи, что невозможно объяснить ничем другим, кроме непосредственного внушения Духа Божия. Вен повторил кое-что из сказанного проповедниками, остановившись на предметах, о которых он более всего любил и умел распространяться, а затем призвал коммонеров вспомнить о своих обязанностях перед Богом и страной и очистить себя от этих справедливых обвинений, добиться чего они могут одним-единственным способом – добровольно отказавшись от всех должностей и постов, способных приносить им какую-либо выгоду и пользу, ибо только так смогут они доказать, что являются людьми, радеющими об общем благе и готовыми – подобно тому, как они уже платят все налоги и подати вместе с остальной нацией – посвятить все свое время служению стране, не притязая на какое-либо вознаграждение или воздаяние.

Вчерашние размышления, продолжал Вен, никогда прежде не посещавшие его дух, привели его к еще одной мысли, о которой он пока не говорил, а именно: люди часто с неодобрением отмечают (и подобное возражение выдвигал сам король), что число членов Парламента, действительно заседающих в Палате общин, слишком незначительно, чтобы сообщить надлежащий вес и авторитет чрезвычайно важным актам, принимаемым их собранием; и хотя повинны в этом не те, кто по-прежнему участвует в заседаниях, но другие особы, которые, отсутствуя в Парламенте, не выполняют возложенных на них обязанностей, следует признать, что отсутствующих и в самом деле слишком много, пусть даже некоторые из них несут службу на иных постах по прямому назначению Палаты. И если бы все члены были обязаны посещать Парламент и непосредственно участвовать в его заседаниях, то их общее количество стало бы весьма внушительным, а народ относился бы к коммонерам с большим уважением и охотнее повиновался бы их приказам. В заключение Вен объявил, что готов признать собственную вину, ибо является одним из тех, кто извлек известную выгоду из своей должности, и хотя получил он ее до начала смуты и отнюдь не по милости Парламента (Вен, а с ним и сэр Уильям Расселл, стали казначеями флота по воле короля), однако теперь он готов добровольно от нее отказаться и хочет, чтобы сопряженные с нею доходы были отныне употребляемы на военные нужды.

Когда лед был таким образом сломан, Оливер Кромвель, еще не научившийся выражаться сдержанно и благопристойно, похвалил проповедников за то, что они откровенно и нелицеприятно указали членам Парламента на их прегрешения, о которых им так не хотелось слушать. Многое из сказанного проповедниками, продолжал Кромвель, никогда прежде не приходило ему в голову, но теперь, обдумав их речи, он не может не признать совершенную их правдивость. И пока в тех вещах, о которых говорили эти люди, не осуществится, по их совету, полное преобразование, Палатам не видать успеха ни в одном из своих начинаний. Далее Кромвель сказал, что Парламент поступил весьма мудро, когда при открытии военных действий назначил многих своих членов на посты, сопряженные с величайшим риском, ибо народ смог таким образом убедиться, что члены Парламента, выводя его на опасную стезю войны, сами не намерены отсиживаться дома, в безопасности и вдали от выстрелов, но готовы идти вместе с ним туда, где опасность всего страшнее; что благородные особы, рисковавшие подобным образом собственной жизнью, имеют теперь великие заслуги перед страной; что народ навеки сохранит благоговейную память об этих людях, а любые славные дела, совершенные после них, станет возводить к их деяниям как к первоисточнику и образцу – и, однако, Бог благословил их армию успехом в такой мере, что в ее рядах уже появилось немало отличных офицеров, достойных гораздо более важных постов, нежели те, которые они сейчас занимают; Парламенту же, утверждал Кромвель, не следует страшиться мысли, будто на высшие должности, если они окажутся вакантными, он не сможет назначить столь же пригодных для их исполнения офицеров, ибо – не говоря уже о том, что не подобает возлагать чрезмерные упования на руку из плоти и воображать, будто судьба дела, подобного тому, которое они защищают, способна зависеть от какого-то одного человека – он берет на себя смелость заверить членов Парламента, что в их армии имеются офицеры, достойные встать во главе любого военного предприятия в христианском мире.

После чего Кромвель объявил, что, по его убеждению, нет сейчас задачи важнее, чем очистить и освободить Парламент от любых обвинений в пристрастии к собственным членам, и, выразив готовность отказаться от своей командной должности в армии, предложил подготовить ордонанс, который бы признал незаконным для любого члена обеих Палат занятие какой-либо должности в армии, а также любого места или поста на государственной службе. Речь свою он закончил пространным обличением проникших в ряды армии грехов и пороков – богохульства, нечестия, безверия, пьянства, азартных игр, всякого рода распущенности и лености, прямо заявив, что пока вся армия не будет устроена на новых началах и подчинена более строгой дисциплине, Парламенту не стоит ожидать крупных успехов в своих предприятиях.

Прения эти завершились назначением комитета, коему поручено было составить ордонанс об отстранении всех членов Парламента от вышеуказанных должностей. Он вызвал бурные споры и очень долго обсуждался в Палатах, но в конце концов был принят, получив название «Ордонанса о самоотречении»; истинный же его смысл чрезвычайно усилил стремление противной партии к миру, который только и мог, как ясно теперь понимали ее сторонники, спасти от гибели их самих и все королевство.

< Между тем в Оксфорде многие советовали королю направить Палатам послание с мирными предложениями, уверяя Его Величество, что оно не будет отвергнуто Парламентом, и король (который не только ясно видел религиозные раздоры и борьбу за власть в лагере врагов, но и опасался разногласий среди своих друзей в вопросе об условиях мира) задумался о средствах к осуществлению этого плана. В Оксфорде все еще заседали члены Парламента, самые же горячие сторонники мира в Лондоне предупреждали, что данное обстоятельство может стать камнем преткновения, и настойчиво просили не упоминать об оксфордском Парламенте в послании, чтобы не раздражать заседающих в Вестминстере. С другой стороны, послание, отправленное с одним лишь трубачом, не имело бы, вероятно, иных последствий, кроме очередного дерзкого ответа из Вестминстера.

В конце концов, король пришел к выводу, что следует составить краткое послание, а в нем описать бедствия страны, вызванные войной, заявить о его желании рассмотреть разумные условия мира и заверить Парламент, что он, король, готов принять все предложения, согласные с его честью и совестью. Отправиться же с этим посланием в Лондон должны были знатные особы безупречной репутации – герцог Ричмонд и граф Саутгемптон. За пропуском для них послали трубача к графу Эссексу, но тот ответил, что доведет эту просьбу до сведения Палат и сообщит их ответ.

Король таким образом выполнил свою часть дела и теперь ждал вестей из Лондона. А там мнения разделились. Твердые противники мира заявляли, что если бы Парламент получил самое послание, то по его содержанию он мог бы оценить вероятность успешного исхода переговоров и, соответственно, дать или не дать на них свое согласие; но отправление посланников без послания есть лишь хитрая уловка с целью добиться начала переговоров без одобрения Парламента и вдобавок заслать к ним врагов, чтобы те распространяли здесь свой яд – а следовательно, о выдаче пропуска не может быть и речи. Другая сторона столь же страстно убеждала Парламент, что отказ в предоставлении пропуска означал бы решительное неприятие мира и вызвал бы недовольство народа, который заключил бы отсюда, что война будет продолжаться вечно – а значит, пропуск следует выдать немедленно.

К этому мнению присоединились шотландские комиссары, так что противная партия после долгих споров уступила. Не желая, однако, создать у своих друзей за стенами Парламента впечатление собственной слабости, она решила отыграться в другом и, поскольку Ордонанс о самоотречении оставил армию без главнокомандующего, предложила назначить на эту должность сэра Томаса Ферфакса, имевшего немалые заслуги перед Палатами (ведь он нанес поражение полковнику Белласису, позволившее им укрепиться в Йоркшире, разгромил лорда Байрона, взяв в плен ирландские полки, и наконец, спас положение и обеспечил победу под Йорком). И хотя Кромвель поддержал это предложение, назвав Ферфакса достойным высшего поста в армии, оно вызвало бурные споры, ибо многие, предпочитая видеть главнокомандующим Эссекса, всячески превозносили его заслуги перед Парламентом, тогда как сторонники Ферфакса пытались их умалить.

В начале декабря герцог Ричмонд и граф Саутгемптон, получив охранную грамоту, прибыли в Лондон, где им сразу же посоветовали как можно реже появляться на людях, чтобы не подвергнуться грубостям и оскорблениям со стороны народа. Лишь немногие отваживались посещать королевских посланников и беседовать с ними иначе, как в глубокой тайне – исключая шотландских комиссаров, от английского Парламента не зависевших. Вскоре была устроена конференция лордов и общин с участием упомянутых комиссаров (превратившихся в своего рода «третью палату», на которой Ричмонд и Саутгемптон в кратких словах сообщили об искреннем стремлении короля к миру и зачитали доставленное ими послание. Пэры пообещали довести его до сведения Палат, на чем конференция и завершилась. Из последующего же общения с некоторыми лордами и коммонерами (происходившего втайне или даже через доверенных лиц) Ричмонд и Саутгемптон сделали вывод, что в вопросе о приемлемых условиях мира между парламентскими партиями существуют глубокие разногласия, однако переговоры возможны, хотя успешный их исход весьма сомнителен. Кроме того, горячие сторонники мира полагали, что уполномоченным короля и Парламента лучше будет встретиться не в Лондоне или в Оксфорде, но в каком-то другом месте.

Об этом герцог Ричмонд немедленно сообщил через своего секретаря Уэба в Оксфорд, и король, пусть и неохотно, согласился с таким предложением. Впрочем, все это были лишь слова и пожелания отдельных лиц; Ричмонду и Саутгемптону между тем дали понять, что пока они находятся в Лондоне, Палаты не станут рассматривать королевское послание, и лорды, не дожидаясь прямого приказа покинуть столицу, возвратились в Оксфорд – с некоторой надеждой на то, что переговоры все-таки состоятся, и стороны, сделав взаимные уступки, придут в конце концов к какому-то соглашению.

Весьма печальным предзнаменованием для переговоров стало то, что Парламент, едва получив послание короля, возобновил процесс архиепископа Кентерберийского, уже четыре года томившегося в тюрьме Лода – величайшего врага папизма и верного сына англиканской церкви – обвиняли в государственной измене и, среди прочего, в коварном умысле восстановить в Англии папизм и в тайных сношениях с папой. Обвинителями выступали люди, ненавидевшие епископальную церковь и движимые личной враждой к ее примасу, а потому в обращении с ним на суде они выказывали беспредельную злобу, варварство и жестокость.

Архиепископ защищался мужественно и (если учесть его нрав) на удивление хладнокровно; неотразимыми доводами он опроверг все пункты обвинения, убедив беспристрастных людей в полной своей невиновности. Палата пэров, действовавшая в качестве верховного суда Англии, так и не сумела доказать, что он совершил какие-либо преступления, а тем более – заслуживавшие смертной казни; и тогда Парламент употребил свою законодательную власть и простым ордонансом, то есть решением присутствовавших в Палатах членов (а в Верхней палате их заседало тогда не более двенадцати) объявил его виновным в государственной измене и приговорил к смертной казни. Это был первый случай, когда обе Палаты присвоили себе подобное полномочие и приняли такого рода ордонанс, что явилось вопиющим попранием всякой законности.

Как только стало известно о чудовищном замысле Палат судить Лода, канцлер Казначейства, всегда питавший к архиепископу глубокое уважение, предложил королю подготовить указ о помиловании за Большой государственной печатью Англии и тайно переслать его Лоду. Это удалось сделать, и Лод, получивший его еще до начала процесса, был глубоко тронут милостью и заботой Его Величества. По вынесении приговора архиепископ предъявил королевскую грамоту своим судьям, но его немедленно отослали в Тауэр. Ознакомившись с самой грамотой, Палаты после недолгих прений объявили, что она не имеет силы, ибо король не вправе миловать тех, кого осудил Парламент, и тотчас распорядились привести приговор в исполнение и отсечь архиепископу голову. Лод встретил смерть с истинно христианским мужеством, чем привел в восхищение зрителей и смутил своих врагов.

Лишь управившись с этим важным делом, Палаты наконец соизволили заняться вопросом о переговорах с королем. Те, кто их желал, надеялись таким образом сорвать планы преобразования армии, подготовленные их противниками, и положить конец религиозным раздорам.Те же, кто был далек от всяких мыслей о мире и переговоров не хотел тем не менее ясно понимали, что осуществить свой замысел относительно армии и другие планы они смогут лишь после того, как эти, столь желанные для многих, переговоры завершатся провалом.

В итоге было решено назначить шестнадцать комиссаров от английского Парламента и четырех от шотландского; местом переговоров избрали Аксбридж, а их срок ограничили двадцатью днями.

Затем Палаты отправили с трубачом свой ответ Его Величеству (в письме от парламентского главнокомандующего к королевскому), в котором сообщили, что из горячего стремления к миру они соглашаются на переговоры, назначают их местом Аксбридж, а своими комиссарами – графа Нортумберленда, графа Пемброка, графа Солсбери и графа Денби от Палаты пэров, а также лорда Уайнмена, м-ра Перпойнта, м-ра Голлиса, м-ра Сент-Джона, сэра Генри Вена-младшего, м-ра Уайтлока, м-ра Крю и м-ра Придо от Палаты общин; Шотландское королевство представляли канцлер Шотландии лорд Лоуден, лорд Мейтленд (по смерти своего отца ставший графом Лодердейлом), сэр Чарльз Эрскин, некто м-р Баркли и (только по церковным делам) м-р Александр Гендерсон. Король не высказал никаких возражений против названных лиц и подписал для них охранные грамоты, со своей же стороны назначил уполномоченными герцога Ричмонда, маркиза Гертфорда, графа Саутгемптона, графа Кингстона, графа Чичестера, лорда Кейпла, лорда Сеймура, лорда Хаттона, лорда Колпеппера, сэра Эдуарда Гайда, сэра Эдуарда Николаса, сэра Ричарда Лейна, сэра Томаса Гардинера, сэра Орландо Бриджмена, м-ра Джона Ашбурнема и м-ра Джеффри Палмера.

Палаты же (которые после бегства к королю лорд-хранителя печати Литтлтона провозгласили на будущее все акты, скрепленные находившейся у короля Большой печатью, недействительными, а затем распорядились изготовить собственную печать с изображением Его Величества) поначалу не желали признавать за некоторыми комиссарами, упомянутыми в королевском послании, их новые титулы и должности, и в частности, отказывались именовать Эдуарда Гайда сэром, поскольку-де в рыцарское достоинство он был возведен уже после того, как покинул Парламент в Вестминстере. Однако шотландские комиссары, не отрицавшие права короля посвящать в рыцари, убедили их признать соответствующее звание канцлера Казначейства; имена же прочих лиц, вызвавших у них возражения, были включены в парламентскую охранную грамоту без титулов и должностей. По совету самих этих особ король не стал спорить с Парламентом по поводу правильного их титулования.

В конце января или в начале февраля комиссары обеих сторон собрались в Аксбридже, и хотя город этот находился на занятой неприятелем территории, королевские комиссары не имели причин жаловаться на оказанный им прием. Тотчас же по прибытии уполномоченных Его Величества их посетили и любезно приветствовали комиссары Парламента, а час спустя первые нанесли ответный визит; обе стороны выразили при этом искреннее желание мира и надежду на успешный исход переговоров. Комиссары короля и впоследствии свободно посещали своих старых друзей и знакомых, оказавшихся ныне в парламентском лагере, однако те вели себя сдержанно и осторожно, как если бы не доверяли некоторым из своих товарищей, и всячески старались, чтобы их никогда не видели беседующими наедине с уполномоченными Его Величества. Жителям города и съехавшимся в Аксбридж многочисленным гостям казалось даже, что королевские комиссары чувствуют себя здесь как дома, а парламентские находятся на чужой земле; и действительно, в их поведении не заметно было той бодрой безмятежности духа, какая свойственна обыкновенно людям, уверенным в правоте своего дела.

Когда же комиссары впервые собрались в отведенной для переговоров комнате и заняли места за прямоугольным столом, граф Нортумберленд предложил держаться в дальнейшем порядка, установленного Парламентом: каждый из трех главных предметов – религия, милиция, Ирландия – обсуждать в течение трех дней, а затем, если стороны не придут к согласию, подвергнуть их повторному обсуждению. Оксфордские уполномоченные приняли это предложение.

Утром первого дня имел место один возмутительный эпизод. В аксбриджской церкви, в присутствии множества горожан, а также некоторых лиц из свиты комиссаров Его Величества, выступил с проповедью некто Лав, молодой человек, приехавший из Лондона с уполномоченными Парламента. Он яростно обрушился на «кавалеров», иначе говоря, на всех сторонников короля, и заявил, что от начавшихся переговоров не следует ждать ничего доброго, ибо комиссары короля пришли сюда с сердцами, жаждущими крови; что они хотят лишь одурачить народ, чтобы выиграть время и причинить ему затем какое-нибудь страшное зло. Королевские комиссары, справедливо усмотрев в этой оскорбительной проповеди подстрекательство к мятежу и насилию, потребовали законного удовлетворения от комиссаров вестминстерских. Те поначалу обещали сурово наказать смутьяна, но в конце концов, страшась чем-либо рассердить своих сторонников, ограничились удалением проповедника из Аксбриджа. (Несколько лет спустя этому самому Лаву, участвовавшему вместе с шотландцами в заговоре против армии и Парламента, отрубили голову).

Излагать все подробности этих переговоров (преданные гласности по приказу Его Величества вскоре по их завершении) мы не будем, а расскажем лишь о том, что до сих пор известно немногим, дабы читатели нашей истории ясно поняли, что аксбриджские переговоры не могли привести к миру, устраивающему обе стороны, и что вожди Парламента уже тогда замышляли чудовищные деяния, совершенные ими впоследствии.

Когда стороны приступили к обсуждению первого вопроса, парламентские комиссары выдвинули следующие условия: уничтожить систему управления церковью посредством епископов, деканов и капитулов; ввести новое церковное устройство, наиболее согласное со Словом Божьим и обычаями лучших церквей; упразднить и совершенно запретить Книгу общих молитв, дабы отныне использовать вместо нее новое Руководство по богослужению (в нем также много говорилось о новом церковном устройстве, которое Парламент намеревался установить в замену прежнего и вместо канонов, равным образом подлежавших отмене); сверх того, король должен был принять Ковенант сам и утвердить парламентский акт, обязывавший к его принятию всеми подданными Его Величества. Затем королевским комиссарам вручили для ознакомления копии Ковенанта и нового служебника, и переговоры были отложены до следующего утра. В чрезвычайно пространном тексте Руководства по богослужению комиссары обнаружили много новых терминов, не известных англиканской церкви («конгрегациональный», «классный», «провинциальный», «синодальный»), а в Ковенанте – ряд непонятных выражений, которые его составители, сами толковавшие их по-разному, намеренно оставили двусмысленными. Желая уразуметь точное их значение, королевские уполномоченные подготовили в письменном виде вопросы на сей счет, каковые предполагалось вручить комиссарам Парламента на следующем совещании.

Незадолго до начала переговоров канцлер Шотландии граф Лоуден тайно явился к герцогу Ричмонду и попросил устроить ему свидание с канцлером Казначейства. Герцог охотно оказал ему эту услугу. Во время встречи с канцлером Казначейства Лоуден сообщил, что Парламент питает к нему, канцлеру Казначейства, большое предубеждение, ибо видит в нем наиболее упорного противника мира среди всех советников короля, но теперь у канцлера Казначейства появилась отличная возможность рассеять эти подозрения и сделаться благим орудием мира, убедив Его Величество пойти навстречу просьбам и пожеланиям Парламента.

Канцлер Казначейства ответил, что король искренне хочет мира, и специально его к этому склонять нет нужды, но если ему предложат нечто, противное его чести и совести, то ни один человек на свете не уговорит короля дать согласие; он же, канцлер Казначейства, нимало не заботясь о том, доброе или худое мнение составит о нем Парламент, сделает, со своей стороны, все возможное, чтобы король такие предложения отклонил. Лоуден был, по-видимому, разочарован столь категорическим ответом, но затем с большой откровенностью заговорил о предстоящих переговорах в целом и, выразив сожаление, что Шотландия, вопреки прежним своим намерениям и обещаниям, ввязалась в борьбу между королем и английским Парламентом и зашла так далеко, прямо заявил, что если король удовлетворит шотландцев в вопросе церковного устройства, то на прочих требованиях они настаивать не будут. Предложение это, как несогласное с совестью, справедливостью и религией, встретило со стороны канцлера Казначейства решительный протест, и в ходе переговоров эти два человека вступали между собой в спор и обменивались колкими репликами гораздо чаще, чем прочие комиссары.

Когда же на следующее утро герцог Ричмонд огласил заранее подготовленные вопросы, вестминстерские комиссары, явным образом обескураженные, удалились в соседнюю комнату на совещание, которое затянулось надолго. Стороны собрались вновь лишь после обеда, и граф Нортумберленд объявил, что хотя смысл терминов, почему-то вызвавших недоумение у комиссаров Его Величества, вполне очевиден, граф Лодердейл готов их специально разъяснить. Однако граф – молодой человек, не умевший излагать свои мысли связно и невозмутимо и к тому же говоривший не совсем разборчиво – еще более запутал дело своей неудачной речью, и комиссары короля потребовали на сей счет письменного разъяснения, без которого они не смогут дать ответ на уже сделанные им предложения. Требование это, нисколько не противоречившее правилам переговоров, установленным самим же Парламентом, сильно раздосадовало шотландцев, и граф Лоуден сердито возразил, что королевские комиссары, домогаясь письменного разъяснения совершенно очевидных вещей, лишь тянут время; после чего не без раздражения попросил их удовлетвориться устным ответом, дабы стороны могли наконец продолжить обсуждение.

Комиссары короля еще раз повторили, что подготовить ответ на предложения касательно Ковенанта и служебника они смогут лишь при условии ясного понимания употребляемых в них терминов, а потому вынуждены настаивать на письменном ответе; после чего, не отказываясь от своего требования на сей счет, согласились продолжить переговоры и заслушать на следующем заседании доводы богословов обеих сторон за и против епископального устройства церкви.