Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 61 (всего у книги 78 страниц)

Одного из дозорных послали препроводить их к командующему, хотя они хорошо знали, что тот расположился в лучшей гостинице Донкастера. Когда же ворота гостиницы открылись, трое из людей Морриса вошли, а прочие направились в другой конец города, к мосту, по которому им предстояло проехать на обратном пути в Понтефракт. Там они предполагали встретить и действительно обнаружили охрану из пехотинцев и кавалеристов; завязав с ними беседу, люди Морриса сказали, что поджидают теперь своего офицера, который вошел в гостиницу, чтобы переговорить о чем-то с командующим; после чего предложили им выпить. Охранявшие мост солдаты, нисколько не сомневаясь, что перед ними «свои», отрядили одного из своих товарищей за выпивкой, а сами продолжали беспечно болтать с роялистами, обсуждая последние новости. Между тем уже совершенно рассвело; кто-то из кавалеристов спешился, а некоторые пехотинцы, полагая, что свою работу они уже выполнили, побрели в караульную.

Те же, кто вошли в гостиницу, где все, кроме открывшего им ворота парня, еще спали, спросили, в которой из комнат находится генерал (именно так называли Рейнсборо все солдаты). Парень указал им дверь этой комнаты; два роялиста поднялись наверх, а третий остался внизу с лошадьми и мирно беседовал с солдатом, который привел их к гостинице. Поднявшиеся открыли дверь; Рейнсборо был еще в постели, но произведенный гостями небольшой шум его разбудил. Люди Морриса кратко ему объяснили, что теперь он их пленник, коему предоставляется следующий выбор: либо его прикончат на месте (и Рейнсборо сразу понял, что с ним не шутят), либо он, не пытаясь сопротивляться и не поднимая шума, быстро оденется, сядет на приготовленную для него лошадь и отправится с ними в Понтефракт. Непосредственная опасность вывела Рейнсборо из первоначального замешательства; он ответил, что готов следовать за ними, и с надлежащей поспешностью оделся. У него забрали шпагу и повели вниз по лестнице. Оставшийся при лошадях роялист уже послал бывшего с ним солдата к его товарищам, попросив позаботиться о выпивке и обо всем прочем.

Когда же Рейнсборо спустился во двор, где рассчитывал встретить множество кавалеристов, но заметил лишь одного человека с лошадьми своих товарищей, который тут же сел в седло и велел связать и усадить его, Рейнсборо, у себя за спиной, он попытался вырваться и поднял крик. Потеряв всякую надежду увезти Рейнсборо с собой, люди Морриса тотчас же его закололи и, оставив тело на земле, вскочили на коней и поскакали к своим товарищам, прежде чем кто-либо из находившихся в гостинице смог пуститься за ними в погоню. Расположившиеся у моста роялисты, заметив приближающихся друзей – это был условный знак, по которому им надлежало действовать – напали на охрану, часть солдат перебили, а прочих обратили в бегство. Теперь путь назад был открыт и свободен, и хотя им так и не удалось захватить добычу, ради которой и было задумано это дерзкое предприятие, отряд Морриса благополучно вернулся к своим. Город же Донкастер и его гарнизон пришли в ужас, а поскольку генерал, найденный мертвым на земле, уже ничего не мог рассказать, а сами парламентские солдаты не видели перед собой неприятеля, то они объясняли случившееся вмешательством дьявола и, пребывая в совершенном смятении, не могли сообразить, в каком направлении нужно им теперь преследовать незримого врага.

Доблестный отряд Морриса вернулся в Понтефракт без малейшего урона в людях и лошадях и с надеждой предпринять еще одну, более успешную попытку, чтобы в конце концов выкупить из плена сэра Мармадьюка Лангдейла. В парламентской же армии не было другого офицера, потерять которого Кромвелю хотелось бы меньше. Дерзкий и жестокий, как только мог этого желать Кромвель, способный послужить надежным орудием в самых гнусных предприятиях, Рейнсборо, кроме всего прочего, был тем человеком, которому партия Кромвеля намеревалась поручить руководство морскими делами, как только придет время отправить в отставку графа Уорвика – ведь Рейнсборо был воспитан в этой стихии и отлично знал флотскую службу.

Когда Ламберт явился выполнять свою задачу, получив от Кромвеля наказ сполна отомстить за смерть Рейнсборо – духу коего он вознамерился совершить щедрое жертвоприношение, для чего собрал под своей командой необходимые силы – он быстро запер роялистов в Понтефракте и возвел вокруг замка сильные укрепления, дабы, если ничто другое не сможет сломить его защитников, в конце концов принудить их к капитуляции голодом. Однако те, не желая смирно сидеть в клетке, часто совершали смелые вылазки, стоившие жизни многим из числа как осаждающих, так и осажденных. Ламберт между тем обнаружил, что немало окрестных жителей поддерживает сношения с роялистами и передает в Понтефракт различные сведения; этих людей хватали и, по приказу Ламберта, вешали в виду замка.

После множества жестоких ударов подобного рода, когда никаких надежд на человеческую помощь уже не осталось, роялисты изъявили готовность вступить в переговоры о сдаче замка, если им позволят капитулировать на почетных условиях; в противном же случае, сообщили они осаждавшим, они предпочтут умереть, подороже продав свои жизни, провианта же у них хватит еще надолго. Ламберт ответил, что ему отлично известна их доблесть и что сам он хотел бы сохранить жизнь возможно большему числу осажденных – однако вынужден требовать выдачи шестерых, спасти которых он не в силах. Он искренне сожалеет об этом, ибо знает, что это храбрые люди, но у него связаны руки, и поступить по-другому он не может. Шесть роялистов, коим Ламберт отказал в пощаде, были: комендант Понтефракта сэр Джон Дигби, полковник Моррис и еще четверо из числа участников вылазки, стоившей жизни Рейнсборо. Ни один благородный противник не стал бы мстить за это предприятие подобным образом, не желал такой мести и Ламберт – он лишь выполнял распоряжение Кромвеля. Остальных он соглашался отпустить с тем, чтобы они возвратились по домам, а впоследствии могли договориться с Парламентом о композициях, обещая, со своей стороны, похлопотать за них перед Палатами. Осажденные, поблагодарив Ламберта за любезность в последнем пункте, сообщили, что были бы рады принять его предложение, но не могут позволить себе такой низости, как выдача собственных товарищей. А потому они попросили Ламберта дать им еще шесть дней, в течение коих упомянутые шестеро попытались бы спастись, а все прочие имели бы право оказывать им в этом деле помощь. Ламберт великодушно согласился – при условии, что по истечении шестидневного срока все роялисты сдадутся. На том и порешили.

В первый из шести дней гарнизон дважды или трижды изображал намерение совершить вылазку, но затем отступал, так ничего и не предприняв. На второй день осажденные и в самом деле устроили весьма смелую и энергичную вылазку – но уже в другом месте – и поначалу даже выбили неприятеля с позиций; обе стороны при этом понесли потери. И хотя атакующий отряд в конце концов был отброшен, двоим из шестерых (в том числе полковнику Моррису) удалось вырваться из Понтефракта; остальные же отступили в замок вместе со своими товарищами. Затем почти двое суток все было тихо, но поздним вечером четвертого дня осажденные предприняли еще одну попытку; она оказалась удачной, и еще двое из оставшихся четверых сумели уйти из Понтефракта. На другой день роялисты всячески изображали бурную радость; они дали знать Ламберту, что все шестеро их товарищей уже спаслись (хотя двое еще сидели в замке), а потому они готовы на следующий день капитулировать.

Двое оставшихся, посчитав нецелесообразным предпринимать новую попытку, придумали другой способ обезопасить себя, содействие коему обернулось бы меньшей угрозой для прочих роялистов, которые в первых двух вылазках уже отдали несколько жизней ради спасения своих товарищей. Строения в замке были очень большими и просторными, а у обвалившихся кое-где стен лежали огромные груды камней. Осажденные нашли подходящее глухое место, куда любопытные могли бы явиться лишь в самую последнюю очередь, и заложили в нем своих друзей камнями, оставив им отдушину для воздуха и запас провизии, на котором можно было продержаться месяц – в надежде, что за это время они сумеют выбраться из Понтефракта. Управившись с этим делом, роялисты в назначенный час открыли ворота. Вполне уверенный, что все шестеро уже далеко, Ламберт все же приказал проверить покидающих замок роялистов и, убедившись, что ни единого из шестерых среди капитулировавших нет, обошелся с остальными чрезвычайно любезно, в точности исполнил все свои обещания и, кажется, совершенно не жалел о том, что этим доблестным людям (как он сам их называл) удалось вырваться из Понтефракта.

Тут павшие духом роялисты узнали – и это сильно их ободрило – что сэр Мармадьюк Лангдейл бежал из ноттингемского замка (вскоре он удалился на континент). Ламберт немедленно распорядился срыть укрепления Понтефракта, чтобы впредь в нем нельзя было держать гарнизон; оставшиеся от замка величественные руины можно видеть и ныне. Затем он увел все свои войска на новые квартиры, так что уже через десять дней оба замурованных роялиста благополучно покинули свое убежище. Один из них, сэр Джон Дигби, прожил еще много лет по возвращении короля в Англию и часто бывал в обществе Его Величества. Несчастного же Морриса впоследствии схватили в Ланкашире и – по удивительной воле Промысла – предали казни в том самом месте, где он когда-то изменил королю и впервые отличился на службе Парламенту.

Когда дела короля пребывали в описанном нами выше отчаянном положении, принц находился в Гааге, флот его уже бунтовал, требуя жалованья, его семейство страдало от нужды и раздоров, а в окружении его брата, герцога Йоркского, царили интриги и козни.

Скверное состояние флота и перемена в настроении матросов были тем более прискорбны и грозили особенно дурными последствиями именно сейчас, ведь уже через несколько дней по прибытии принца в Гаагу граф Уорвик, во главе другого флота, снаряженного Парламентом, явился к берегам Голландии и бросил якорь в виду флота короля. Граф отлично знал, что многие офицеры и матросы королевских кораблей находятся на берегу и, весьма вероятно, предпринял бы какие-то враждебные действия, если бы голландцы тотчас же не выслали несколько своих военных судов, чтобы сохранять в порту мир. Однако, действуя с высокомерием, свойственным его господам (и большинству тех, кого брали они себе на службу), Уорвик направил королевским кораблям странного рода ультиматум, в коем говорилось, что он, граф, обнаружил, что на якоре у Гельветслюйса стоит с поднятыми флагами флотилия судов, являющихся частью королевского флота Англии. А потому, на основании полномочий, полученных им от Парламента – который назначил его лордом верховным адмиралом Англии – он требует, чтобы адмирал или командующий названной эскадрой спустил флаг, а капитаны и матросы сдались сами и передали свои корабли ему, как лорд-адмиралу Англии, дабы этими судами могли впоследствии распоряжаться король и Парламент. Той же властью он пообещал освобождение от ответственности за уже содеянное всем, кто изъявит готовность ему подчиниться.

После этого требования – хотя оно было встречено с должным негодованием и не произвело ни малейшего впечатления ни на офицеров, ни (как поначалу казалось) на простых матросов – Уорвик по-прежнему оставался в непосредственной близости о королевского флота; и за это время, прибегая к вкрадчивым внушениям и посылая множество своих моряков на берег в Гельветслюйс, где они могли свободно беседовать со своими старыми товарищами, он сумел оказать сильнейшее развращающее действие на умы многих матросов, так что впоследствии обнаружилось, что многие из них были им подкуплены; некоторые поднялись на борт его судов, другие же остались на кораблях принца, где причинили затем еще больше вреда. Впрочем, это пагубное соседство двух флотов продолжалось недолго. Пора года и обычные для тех краев в сентябре месяце жестокие ветры вынудили Уорвика удалиться от голландских берегов; он вернулся в Даунс, где стал ждать новых приказов.

Ко всем этим тревогам и неурядицам добавилось еще одно, худшее несчастье, случившееся тогда же, – болезнь принца; несколько дней ему нездоровилось, после чего стало ясно, что у Его Высочества оспа. Бывшие при нем особы пришли в совершенное отчаяние, ведь они знали, сколь многое зависит от сохранения его драгоценной жизни, и пока они, как они думали, находилась в опасности, всеми ими владел неописуемый ужас. Однако, по великой благости и милости Божией, через несколько дней угроза смерти миновала, а уже месяц спустя принц оправился от болезни настолько, что смог лично заняться своими делами, оказавшимися к тому времени в чрезвычайно запутанном и печальном положении.

Прежде всего прочего принцу нужно было обдумать и безотлагательно решить два вопроса, ни один из которых уже не оставлял времени для совещаний и обсуждений. Во-первых – как обеспечить флот жалованьем и провиантом и успокоить мятежные настроения матросов, не желавших подчиняться своим офицерам; во-вторых – как ему следует распорядиться флотом после того, как моряки получат деньги и провизию.

Что до первого, то в состав флота ранее были включены несколько судов с богатым грузом на борту, и если бы эти товары удалось теперь продать за настоящую цену, то вырученных денег хватило бы для того, чтобы заплатить жалованье матросам и запастись провиантом на четыре месяца вперед. Многим лондонским купцам очень хотелось выкупить собственные товары, прежде у них изъятые; другим же купцам в Лондоне было поручено приобретать остальное. Но все они знали, что находящиеся на судах грузы не могут быть доставлены на какой-либо другой рынок и их придется продавать на месте, а потому решили хорошенько на этом деле заработать. Сверх того многие требовали возвращения долгов, ведь принц, еще находясь в устье Темзы, пообещал уплатить долги с первых же сумм, полученных при продаже товаров с таких-то судов. Другие же особы ссылались на подобные обязательства, касавшиеся других судов, так что при распродаже товаров обладателям этих обязательств (или назначенным ими лицам) и было поручено заключать сделки с покупателями – дабы обеспечить им возвращение долгов с первых же вырученных средств. Таким образом, в порядке погашения долгов перед ними эти люди получали вдвое большие суммы.

Однако еще более скверным обстоятельством, чем все вышеописанное, явилось известие, полученное принцем Уэльским от принца Оранского, а именно: Генеральные штаты задались вопросом, как им следует поступить, если английский Парламент (наводивший теперь на всех ужас) вдруг потребует возвращения тех принадлежавших купцам товаров, которые были незаконно захвачены в Даунсе, доставлены в голландские порты и там выставлены на продажу? Принц Оранский объяснил, что обычно подобные вопросы не поднимаются в Генеральных штатах без причины, и посоветовал принцу, не теряя времени, сбыть все, что только можно сейчас продать – чтобы люди, которые приобретут соответствующие товары, также оказались кровно заинтересованы в том, чтобы доказать законность своей покупки. По этой, а также по другим, описанным выше причинам договор о продаже спешно заключались с каждым, кто выражал желание что-либо купить; сами же покупатели шли на подобные сделки лишь в том случае, если могли твердо рассчитывать на крупные барыши.

Как только необходимые средства были получены, их направили на суда для выплаты жалованья, а принц совершил поездку на флот, дабы посетить корабли и поднять дух матросов, которые вели себя весьма своевольно – отчасти вследствие коварных внушений со стороны тех, кто очень не хотел видеть доброе согласие между матросами и офицерами.

Еще больше трудностей представлял второй из требовавших решения вопросов: как следует использовать флот и кто должен им командовать? Хотя в известии о начавшихся в Генеральных штатах дебатах, полученном Его Королевским Высочеством от принца Оранского, речь шла пока лишь о торговых судах, захваченных в качестве призов, нетрудно было догадаться, что поднятый Штатами вопрос будет логическим образом расширен и поставлен в отношении не только купеческих судов, но и кораблей королевского флота. Принц понимал, что именно это более всего прочего необходимо для удаления его флота из портов Соединенных Провинций и что самим Генеральным штатам очень хочется поскорее от него избавиться.

Было вполне очевидно, что принц Руперт давно мечтает получить в свои руки начальство над флотом, и это его желание, хотя и осуществлявшееся со всевозможной скрытностью, явилось причиной великого множества интриг, целью коих было разжечь недовольство матросов, поддержать в них дух непокорства и усилить предубеждение, которое они уже питали против Баттена. По правде сказать, у принца просто не было тогда на примете другого человека, кроме Руперта, которому можно было бы поручить командование флотом; а поскольку сам флот, за полным отсутствием иного выбора, было совершенно необходимо увести в Манстер (который выступил на стороне короля), переход же в Ирландию, из-за безраздельного господства Парламента на море, был сопряжен с величайшими и неизбежными опасностями, то замысел этот нужно было хранить в глубокой тайне. Поэтому решили, что адмиралом флота должен стать принц Руперт, а сам флот должен отплыть в Ирландию. Подобное назначение, как и сама ирландская экспедиция, вселяли добрые надежды еще и ввиду наличия большого числа опытных офицеров, долгое время занимавших командные посты в королевском флоте. С этими офицерами, а также с некоторыми джентльменами, изъявившими готовность к морской службе, принц Руперт и отправился в Гельветслюйс, где стояли тогда королевские корабли, и флот, казалось, встретил его с восторгом. Все они, каждый на своем месте, занялись подготовкой кораблей к выходу в море, а также заготовлением необходимых припасов, не выказав, однако, в этом последнем деле должного усердия.

Все это время, пока флот готовился к отплытию, принц Руперт оставался в Гельветслюйсе, весьма решительно и успешно пресекая попытки мятежа, причем однажды ему даже пришлось собственноручно выбросить за борт двух матросов. Когда же все приготовления были завершены, а все офицеры назначены, он явился в Гаагу, чтобы проститься с принцем Оранским. Около начала декабря принц Руперт поднял паруса и направился в Ирландию; захватив по пути несколько ценных призов, он благополучно прибыл в Кинсейл. Вскоре по отплытии из Голландии принц получил жестокое доказательство того, сколь небезопасным оказалось бы для него дальнейшее пребывание в этой стране: несколько парламентских кораблей вошли на рейд Гельветслюйса, и высаженный с них отряд, средь бела дня и чуть ли не в самом городе, сжег одно из оставленных там судов – а Генеральные штаты не заявили никакого протеста и не потребовали справедливого удовлетворения за столь дерзкое оскорбление, нанесенное им самим и их авторитету.

Глава XXIX
(1648)

При столь бедственном положении вещей оставалось, похоже, надеяться лишь на то, что посредством переговоров удастся все же восстановить королевскую власть в таком виде, чтобы сохранить хотя бы корни монархии, из коих впоследствии могли бы вырасти и пышно расцвести прежние ее полномочия и прерогативы. Назначенные для переговоров парламентские комиссары прибыли на остров Уайт 15 сентября, когда Кромвель продолжал свой поход на север, а его армия разделилась на несколько частей для скорейшего завершения кампании. По этой самой причине лица, которые выступали против переговоров и желали их провала, пускали в ход любые хитрости и проволочки, чтобы Кромвель успел возвратиться в Англию прежде их открытия; те же, кто желал успеха переговоров, столь же упорно стремились до этого момента их завершить.

Прежде чем переговоры начались, парламентские уполномоченные провели на острове три дня – слишком малый срок, чтобы подготовить для приема короля дом в Ньюпорте и уладить множество вопросов, касавшихся самих переговоров. За это время они несколько раз являлись к королю, со всеусердием выражая глубокое свое почтение и верноподданнические чувства, и хотя ни один из них так и не осмелился повидаться с королем наедине, они свободно беседовали с некоторыми из лордов и прочих лиц, коим Парламент дозволил находиться при особе короля во время переговоров. Так они получили возможность сообщить Его Величеству многие вещи, знать которые, по их мнению, ему было необходимо, что произвело сильное впечатление на короля, ведь сведения эти проистекали от особ, более или менее к нему расположенных. Многие же из тех, кто имел право находиться при Его Величестве, могли здраво судить об истинности того, что рассказывали ему комиссары.

Нужно сказать, что многие из комиссаров, бессильные противиться увлекавшему их бурному потоку, удовлетворились бы теми уступками, которые сам король сделал бы весьма охотно, и их мысли занимал теперь главным образом Акт об амнистии. Среди остальных комиссаров, более решительно домогавшихся от короля принятия пунктов о милиции и против церкви, не было ни единого (за исключением сэра Генри Вена), кто не хотел бы, чтобы настоящие переговоры привели к установлению прочного мира. Ибо все прочие лорды желали лишь того, чтобы их собственные проступки были навсегда преданы забвению, и сам лорд Сэй (который, как никто другой на свете, кичился своей знатностью и безмерно дорожил титулом, отличавшим его от остальных людей) ясно предвидел, что станется с его пэрством, если нынешние переговоры окажутся бесплодными и армия учредит угодный ей самой образ правления. А потому он изо всех сил убеждал короля принять сделанные ему Парламентом предложения, а впоследствии уговаривал сам Парламент удовлетвориться уступками Его Величества. Но все эти люди, какими бы ни были их личные склонности и симпатии, давали Его Величеству один и тот же совет – немедленно принять все требования, включенные в парламентские предложения. Единственный их довод был следующий: если король этого не сделает или же не сделает этого как можно скорее, то армия поступит по своей воле, ведь она уже достаточно ясно заявила о своей готовности низложить короля, изменить систему правления и создать республику по собственному плану и разумению. Подобную опасность воспринимали всерьез как сторонники короля, так и сами парламентские комиссары.

Те, кто не видел короля после оставления им Гемптон-Корта, обнаружили теперь разительные перемены в его облике. С тех пор, как у короля отняли слуг, он не позволял стричь себе волосы, не думал о новом платье, так что нынешний его вид и наружность сильно отличались от прежних. Что же до всего прочего, то король был вполне здоров, а в разговорах с людьми выказывал всякий раз куда больше бодрости, чем это можно было ожидать после бесчисленных унижений, им пережитых. Он нимало не пал духом, но держался с обычным своим достоинством и величием. Глядя же на его волосы, ставшие совершенно седыми, каждый чувствовал грусть и склонен был находить печальным выражение его лица, но это была единственная тень печали на нем.

В понедельник 18 сентября открылись конференции, и комиссары вручили Его Величеству свои полномочия, предусматривавшие ведение с ним личных переговоров по поводу предложений, сделанных ему еще раньше в Гемптон-Корте.

Комиссары представили Его Величеству первое предложение: отменить все декларации и приказы, изданные им ранее против Парламента. Тогда король спросил у комиссаров, наделены ли они правом и полномочием отступать от каких-либо пунктов, содержащихся в их предложениях, или соглашаться на какие-либо изменения, если Его Величество приведет веские доводы в их пользу. На это комиссары с большой надменностью отвечали, что они готовы входить в обсуждения, дабы показать, сколь разумны их требования; для того же, чтобы от этих требований отступать или вносить в них изменения, не может быть никаких причин, но если Его Величество их удовлетворит, то они поступят так, как предписывают полученные ими инструкции. Эти оговорки и ограничения в столь важном вопросе – ведь речь шла о новой форме правления и об изменении всех гражданских и церковных законов – омрачили и почти совершенно уничтожили прежние надежды короля на успех переговоров. Однако он решил проверить, не удастся ли ему удовлетворить комиссаров, приняв в самом главном и существенном каждое из их предложений. А потому, оставив без внимания преамбулу к уже сделанному ими предложению, он составил и вручил им письменный ответ, в котором объявил, что готов согласиться с основной частью их предложений.

Но комиссары тотчас же вручили ему другую бумагу, в которой говорилось, что Его Величество оставил без ответа самую существенную часть их предложения, гласившую, что «обе Палаты Парламента были вынуждены вступить в войну, дабы справедливым и законным образом себя защитить» – что должно было служить оправданием для всего, ими содеянного. Комиссары весьма решительно настаивали на принятии и утверждении королем этого пункта, как безусловно необходимого фундамента для прочного мира и как главнейшего чаяния, от которого ни обе Палаты, ни все королевство никогда не откажутся. Палаты и королевство не в силах отступить от этого требования, без удовлетворения коего они не смогут полагать себя в безопасности, ибо если рассуждать согласно букве закона, то может показаться, будто люди, которые выступили на стороне Парламента, виновны в том, что развязали войну против короля, иначе говоря – повинны в государственной измене. Согласие короля с этой преамбулой имеет огромное значение, ведь в противном случае виновником войны могли бы счесть Парламент, чего, выразили надежду комиссары, не желает и сам король. А чтобы такого рода доводы подействовали на короля еще сильнее, лорд Сэй при обсуждении этого вопроса дважды повторил, причем с несвойственной ему горячностью, что он содрогается при мысли о страшных последствиях, каковые непременно наступят в том случае, если их настойчивое требование будет отклонено. Король был ошеломлен и до крайности раздосадован вопиющей наглостью подобной аргументации и сказал своим советникам, что долгое заключение, коему подвергся он в замке Карисбрук, есть не более явное свидетельство несвободы его личности и приносит ему меньше страданий, чем та неволя, в которой держат его ум, заставляя его, короля, отказываться от доводов и ответов, способных всего лучше послужить защите его дела.

Предложение это было столь отвратительным и чудовищным по своей природе, столь противным общеизвестной истине и столь губительным для справедливости и системы правления, что оно, казалось, прямо узаконивало мятеж и объявляло королевству и всем последующим поколениям, что Его Величество способен превращать в правду то, что, как известно всем и каждому, есть грубая ложь. Король готов был пойти на риск немедленного прекращения переговоров и испытать все бедствия и невзгоды, которыми, вероятно, обернулся бы для него этот шаг, только бы не приносить в жертву их дерзкому требованию собственную честь и правоту своего дела – пока всерьез не обсудил этот вопрос с находившимися при нем особами, в личной преданности которых он был совершенно уверен, а блестящие способности и глубокий ум большинства из них по справедливости высоко ценил. После своих бесед с парламентскими комиссарами, которые, по убеждению королевских советников, говорили им именно то, что на самом деле думали, все эти люди стали доказывать Его Величеству, что если не удастся изыскать средство удовлетворить комиссаров в первом пункте в большей степени, чем это уже готов сделать король, то как только комиссары сообщат об этом Палатам, их самих немедленно отзовут в Лондон и переговоры будут прерваны. И тогда всюду будет объявлено – и этому утверждению, несмотря на полную его лживость, станут верить – что король отказался гарантировать Парламенту и всем его сторонникам защиту от судебного преследования, после чего Палаты и сочли продолжение переговоров с ним совершенно бессмысленным. Если же Его Величество соблаговолит уступить им в этом вопросе, касающемся жизни и имущества многих людей во всем королевстве, то комиссары удовлетворят его желания во всех прочих пунктах в такой мере, что из этого непременно воспоследует благой и прочный мир.

По названным причинам, вняв настойчивым советам и единодушным увещаниям всех находившихся при нем лиц как богословов, так и юристов, король вручил комиссарам письменный документ, в коем объявлял, что если переговоры будут прерваны, то ничто из того, что в ходе переговоров может быть изложено в письменной форме относительно какого-либо предложения или части какого-либо предложения, не должно считаться обязывающим, истолковываться кому-либо во вред или же каким-то образом использоваться и приниматься в расчет. Со своей стороны, комиссары представили другой письменный документ, в котором выразили полное согласие с этой декларацией – в тех самых выражениях, в которых названная декларация была изложена. Тогда король согласился принять первое предложение вместе с преамбулой к нему, хотя и заявил, что уже теперь понимает, сколько клеветы и поношений навлечет на него подобный шаг. Король, однако, надеялся, что его добрые подданные признают эту меру необходимой частью цены, которую ему приходится платить ради их блага и ради мира в своих владениях.

Когда первое предложение было таким образом принято в соответствии с их желанием, комиссары представили королю второе предложение, касавшееся религии и церкви. Оно предусматривало полное уничтожение епископальной системы и всякой юрисдикции архиепископов, епископов, деканов и капитулов, а также отчуждение их земель, которые подлежали продаже с передачей вырученных средств в пользу и распоряжение государства. Его Величество должен был принять Ковенант сам и добиться его принятия от всех своих подданных. Книга общих молитв и прежняя церковная литургия упразднялись и подвергались запрету, реформацию же религии, в согласии с Ковенантом и тем способом, который должны будут определить, после совещания с богословами, обе Палаты, предполагалось произвести особым актом Парламента. Подобные условия, возразил комиссарам король, означают такую степень слепого повиновения, какой не существует даже в римской церкви, которая требует от своих верных принимать лишь то, что она уже считает истинным, а не то, что она могла бы объявить истинным в будущем. Это предложение, чрезвычайно важное по своим последствиям и заключавшее в себе столько чудовищных пунктов, с достаточной ясностью показало королю, что совершенно удовлетворить комиссаров будет выше его сил. А потому, полностью приняв их первое предложение и таким образом лишив их возможности прервать переговоры и объявить народу, что король-де в самом их начале отказался гарантировать защиту жизни и имущества подданных, он счел теперь нужным представить комиссарам собственное предложение, чтобы и Парламент, и народ ясно уразумели, в какой мере готов он жертвовать своими правами и достоинством своего сана ради того, чтобы обеспечить им мир.