Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 78 страниц)

В день ареста Уилмота король снял с должности еще одного старшего офицера, лорда Перси, в свое время не вполне обдуманно скорее из соображений личного характера, назначенного начальником артиллерии. На этом посту его, к общему удовлетворению, сменил лорд Гоптон: Перси не имел друзей, тогда как к Гоптону все относились с глубокой симпатией. Вдобавок лорд Перси (ставший по ходатайству королевы первым бароном Оксфордом, после чего королю пришлось пожаловать баронский титул многим другим лицам) был по своему нраву таким же смутьяном, как и лорд Уилмот; выражался он еще более дерзко, зато, в отличие от Уилмота, не обладал качествами, способными расположить к нему других людей. Но даже его отставка несколько усилила ропот в армии, и без того слишком склонной по всякому поводу выказывать недовольство и осуждать любые меры. Ибо хотя большинство офицеров терпеть не могли Перси за высокомерие и кичливость, он всегда находился в добрых отношениях и вполне ладил с тремя-четырьмя почтенными и уважаемыми особами. К тому же, не умея привлекать сердца весельчаков попойками, Перси, однако, любил хорошо поесть, чем и завоевал в те скудные времена немало поклонников, и теперь, тяжело переживая потерю столь богатого стола, они недовольно ворчали.

На следующий день после этих перемен армии был представлен Горинг (накануне вечером явившийся на главную квартиру к королю с письмами от принца Руперта); войска выстроились, и Его Величество, объезжая в сопровождении старших офицеров одну кавалерийскую часть за другой, объявлял им, что по просьбе своего племянника принца Руперта и после его отставки он назначил командующим кавалерией Горинга, коему и велит им всем повиноваться; что же до лорда Уилмота, то хотя, он, король, имел веские причины взять его под стражу, Уилмот из армии не уволен. Декларация взволновала кавалеристов сильнее, чем это хотелось бы видеть королю, и уже на другой день большинство офицеров подали петицию, в которой просили Его Величество пролить свет на преступления лорда Уилмота, дабы они, офицеры, так долго исполнявшие его приказы и распоряжения, могли убедиться, что их самих ни в чем не подозревают. Столь явное выражение недовольства армии, находившейся к тому же в виду неприятеля, внушило королю при тогдашних обстоятельствах такую тревогу, что его без труда убедили ознакомить петиционеров с пунктами обвинений против Горинга. В этих статьях упоминалось множество опрометчивых, тщеславных и дерзких поступков обвиняемого, и люди благоразумные и беспристрастные сочли бы принятые в его отношении меры вполне оправданными, однако большинству офицеров его поведения не казалось настолько уж предосудительным. Когда же пункты обвинения были отправлены Уилмоту, он дал на них чрезвычайно убедительный с виду ответ, и многие решили, что с ним уже обошлись достаточно сурово. Однако сам Уилмот, после того как его старого смертельного врага Горинга назначили на более высокую должность, пришел к выводу, что он уже не сможет ни поправить собственное положение, ни отомстить сопернику, и потому попросил дозволения удалиться во Францию. Уилмоту тотчас же выдали паспорт, коим он немедленно воспользовался и покинул Англию, после чего у многих развязались языки, ведь офицеры были уверены, что Уилмот не совершил никаких проступков, заслуживавших подобного наказания, но стал жертвой придворных интриг.

Несколькими днями ранее король нашел возможность проверить, способен ли граф Эссекс, уязвленный оскорбительным (и для всех очевидным) отношением к нему Парламента или же ввиду отчаянного положения, в котором оказались ныне он сам и его армия, решиться на совместные действия с Его Величеством. Лорд Бошан, старший сын маркиза Гертфорда, изъявил желание уехать для поправления своего пошатнувшегося здоровья во Францию, для чего получил от своего дяди графа Эссекса для себя, своего воспитателя-француза месье Ришота и двух слуг пропуск, с которым должен был взойти на корабль в Плимуте; находясь же тогда при особе короля, Бошан не мог не проследовать через расположение армии графа. Он и должен был передать письмо, которое Его Величество изволил написать собственной рукой.

Король убеждал графа, что в его, Эссекса, силах водворить мир в королевстве (о каковом желании он сам беспрестанно заявлял), притом на условиях, нисколько не противоречащих тем целям, ради которых Парламент поднял оружие. Однако после вторжения шотландцев в Англию, продолжал король, все его мирные предложения отвергались, что угрожает королевству неминуемой гибелью, если только граф, опираясь на свое могущество и авторитет, не убедит заседающих в Вестминстере дать согласие на мир, способный спасти Англию. Далее следовали чрезвычайно разумные доводы в пользу совместных действий графа и Его Величества, а также любезные уверения в том, что король навсегда сохранит благодарную память о заслугах и достоинствах Эссекса. Кроме того, король просил о пропуске для м-ра Гардинга, постельничего принца Уэльского – джентльмена, которого граф хорошо знал и искренне любил; непосредственно же ходатайствовать о выдаче этого пропуска король поручил месье Ришоту.

Граф тепло встретил племянника, вручившего ему письмо короля; когда же Эссекс прочел письмо, а лорд Бошан сообщил, что месье Ришот (человек, отлично графу известный) имеет что-то ему передать от имени короля, граф увел Ришота в свою комнату, где (в присутствии одного лишь Бошана) осведомился, что именно тот хочет ему сказать. Француз объяснил, что ему поручено прежде всего хлопотать о пропуске для м-ра Гардинга: тот должен привезти с собой важные предложения, которые, как он, Ришот, смеет думать, не покажутся графу неприемлемыми. Граф кратко ответил, что явиться сюда м-ру Гардингу он не разрешит и ни в какие переговоры с королем не вступит, ибо не имеет на сей счет приказа от Парламента. Тогда Ришот вошел в некоторые подробности относительно того, о чем должен сообщить м-р Гардинг – об искреннем стремлении короля к миру, о единодушном желании лордов, как пребывающих в Оксфорде, так и находящихся на службе в армии, спасти королевство от завоевания его шотландцами, а также о готовности короля предоставить любые гарантии исполнения всего им обещанного. На это граф мрачно ответил, что, в соответствии с патентом на должность главнокомандующего, он обязан защищать особу короля и его потомство, и что лучший совет, какой он только может дать Его Величеству – это возвратиться к своему Парламенту.

Как только король узнал о судьбе своего письма и понял, что подобными обращениями ничего не добьется, он решил взяться за дело по-другому и как можно скорее дать бой неприятелю. Уже на следующий день он двинул на врага всю свою армию; после многочисленных кавалерийских стычек неприятель оставил часть занимаемой им обширной пустоши и отошел к холму близ парка лорда Мохена в Боконноке (усадьба лорда служила неприятелю удобными квартирами). Всю ночь армии провели в поле, в виду друг друга, и многие полагают, что если бы король, несмотря на не совсем выгодную позицию, тогда же предпринял решительную атаку (чего очень хотела армия), то неприятель был бы легко разбит, ведь дух солдат Его Величества был высок и они прямо-таки рвались в бой, и, напротив, войска Эссекса, неожиданно для себя оказавшиеся в такой близости от врага, пребывали, по-видимому, в смятении и беспорядке. Впрочем, людям свойственно после подобных событий выступать с суровыми суждениями, выискивая ошибки как в том, что было сделано, так и в том, чего сделано не было.

На другое утро король созвал военный совет, чтобы определить, следует ли уже сейчас попытаться принудить неприятеля к сражению. Решили, однако, что это нецелесообразно и что разумнее будет дождаться, когда подоспеет сэр Ричард Гренвилл, который все еще находился в Западном Корнуолле, имея под своим началом, как доносили, восемь тысяч пехоты и кавалерии (на самом же деле – гораздо меньше). Всей пехоте приказали занять позиции у живых изгородей, которые можно было использовать наподобие брустверов, защищающих от неприятеля. Его Величество устроил главную квартиру в усадьбе лорда Мохена, которую за день до того, когда королевская армия двинулась вперед, любезно уступил граф Эссекс. Большая часть кавалерии расположилась между Лискардом и морем; каждый день она вынуждала неприятеля отступать, все теснее его сжимая. В этом положении армии оставались в виду друг друга три или четыре дня. И тут вновь дал о себе знать скверный дух недовольства, уже давно овладевший многими кавалерийскими офицерами. Некоторые из них, беседуя с пленными (а их брали каждый день, и порой – высокого звания), пришли к твердому убеждению, что Эссекс упорно отказывается от переговоров с королем лишь потому, что опасается, как бы король, когда он, граф, окажется у него в руках, не пожелал отомстить парламентскому главнокомандующему за все зло, которое тот успел ему причинить; и что, получив надежные гарантии исполнения обещанного Его Величеством, граф быстро согласится на переговоры.

Получив столь «надежные» сведения, эти тонкие политики взяли на себя смелость составить письмо, каковое, по их замыслу, должны были подписать главнокомандующий и все старшие офицеры армии. Заявив в самом его начале, что король разрешил им послать это письмо графу, они предлагали Эссексу с шестью выбранными им самим офицерами встретиться с их главнокомандующим и шестью другими офицерами, коим велено будет сопровождать Брентфорда; если же Эссекс не пожелает участвовать в переговорах лично, то шесть офицеров короля встретятся с шестью его офицерами в любом подходящем месте, где эти офицеры, а также каждый офицер, подписавший настоящее письмо, поклянутся честью джентльмена и солдата добиваться, не щадя собственной жизни, строго соблюдения всего того, что будет обещано Его Величеством; так что ни один человек, уверяли авторы письма, уже не сумеет помешать или воспрепятствовать выполнению обещаний короля. Составив это письмо, показав его многим своим товарищам и получив их одобрение, они решили вручить его королю и покорно просить Его Величество дозволить им отправить его Эссексу.

Вызывающая дерзость тех, кто задумал и составил подобное послание, была воистину непростительной и заслуживала по закону самой суровой кары; но когда письмо показали королю, многие особы, не одобрявшие образ действий его авторов, наслушавшись других людей, пришли к убеждению, что оно может принести известную пользу, и в конце концов уговорили короля дать согласие на то, чтобы офицеры его подписали, а главнокомандующий отправил его с трубачом Эссексу. Его Величество, полагая, что настоящее письмо будет принято графом ничуть не лучше, чем его собственное, надеялся, что, отвергнув послание офицеров, Эссекс поможет ему покончить с духом непокорства в армии, и его перестанут беспокоить дерзкими и досадными обращениями, тогда как у офицеров и солдат, разгневанных оскорбительным пренебрежением Эссекса к их посланию, прибавится энергии и боевого задора. А потому принц Мориц, генерал Горинг и все старшие офицеры армии подписали письмо, трубач доставил его Эссексу – а тот на следующий день дал такой ответ:

«Милорды, в начале вашего письма вы сообщаете, кто уполномочил вас его послать. Я же, не получив от Парламента, коему служу, никаких полномочий для ведения переговоров, не могу на них пойти, не нарушив тем самым своего долга. Ваш покорный слуга Эссекс. Лоствизил, 10 августа 1644 года».

Этот краткий и резкий ответ произвел то самое действие, на которое рассчитывал король: особы, выказавшие чрезмерное рвение в истории с письмом, устыдились собственного безрассудства; вся армия наконец успокоилась, исполнившись твердой решимости завоевать мечом то, чего не смогла добиться пером.

Между тем к Его Величеству подоспел сэр Ричард Гренвилл, который еще на марше, близ Бодмина, атаковал отряд конницы графа, перебив многих неприятелей, а прочих захватив в плен. Явившись к королю в Боконноке, сэр Ричард доложил Его Величеству о своих действиях и весьма пространно поведал о своих силах – каковые, как выяснилось после всех его высокопарных речей, составляли лишь тысячу восемьсот человек пехоты и шестьсот конницы, в том числе более сотни – из эскадрона королевы (оставшегося в Англии, когда Ее Величество отправилась во Францию. Под начальством капитана Эдуарда Бретта он блестяще сражался в Западном Корнуолле, где сильно помог местному ополчению. Теперь эскадрон включили в состав гвардии короля, которой командовал лорд Бернард Стюарт, а капитан Бретт стал в этом полку майором.

Хотя граф Эссекс оказался запертым на слишком узком и тесном пространстве для такого крупного войска из пехоты и кавалерии, однако в руках его находились верный город Фоуи и выход к морю, благодаря чему он имел возможность получать достаточное количество припасов, ибо в тех краях безраздельно господствовал парламентский флот. И если бы граф удержал свои позиции – расположенные таким образом, что неприятель, принудив его к сражению, сам предоставил бы ему важные преимущества – то у него были бы серьезные основания надеяться, что уже вскоре Уоллер или какие-нибудь другие силы, посланные Парламентом, появятся за спиной короля – точно так же, как армия Его Величества зашла в тыл ему самому. Несомненно, именно этот вполне разумный расчет побуждал его отклонять любые авансы со стороны короля – чему способствовали также свойственные графу упорство и строгая честность, и каждый, кто был хорошо знаком с его характером, мог бы без труда предугадать, какие действие произведут все подобные обращения и попытки. А потому решено было стеснить армию Эссекса еще сильнее и полностью (или хотя в значительной мере) отрезать ей снабжение морским путем С этой целью сэр Ричард Гренвилл вышел со своим отрядом из Бодмина и овладел Ланхидроком, укрепленной усадьбой лорда Робартса, расположенной в двух милях в западу от Боконнока, над рекой, которая протекает от Реприн-бриджа к Фоуи. Наступая с другой стороны (и это имело еще большую важность), сэр Джейкоб Астли с сильной партией пехоты и кавалерии занял Вью-холл, еще одну усадьбу лорда Мохена, стоящую чуть выше Фоуи, а также Пернон-Форт, расположенный милей ниже названного города, в самом устье реки. Астли обнаружил, что оба эти пункта пригодны для обороны, и разместил в них отряды капитанов Пейджа и Гарреуэя – двести солдат при нескольких орудиях; оба капитана доказали его правоту, выполнили свою задачу и защищались так успешно, что Эссекс лишился возможности получать через Фоуи какие-либо припасы морским путем и теперь мог использовать этот город лишь для постоя своих солдат. Все удивлялись, почему граф, так долго владея Фоуи, не потрудился прикрыть подступы к нему крепким заслоном и позволил неприятелю быстро поставить его армию в тяжелейшее положение – ведь предвидеть подобное развитие событий было так же легко, как и предотвратить.

Теперь король мог не торопиться и, не предпринимая ничего серьезного сам, осторожно выжидать, к каким хитрым маневрам прибегнет Эссекс, чтобы нанести удар по его армии или спасти собственную. В таком положении, ограничиваясь мелкими стычками, армии оставались около десяти дней, и тогда король, видя, что прежние меры не приносят полного успеха, решил собрать всю свою армию в кулак и подойти еще ближе к Эссексу, чтобы навязать ему сражение или по крайней мере сильнее тревожить неприятеля на его квартирах. Это давно пора было сделать, так как пришло достоверное известие о том, что сам Уоллер (или какой-то другой парламентский отряд) уже выступил в поход на запад. Исполняя этот план, вся королевская армия двинулась вперед; неприятель вынужден был перед нею отступать, сдавая одну за другой выгодные позиции, и среди прочих – возвышенность Бикон-хилл. Немедленно заняв этот холм, Его Величество тотчас же приказал возвести на нем редут и установить батарею из нескольких орудий, которые, открыв огонь по парламентскому войску, нанесли ему немалые потери, тогда как неприятельские пушки, хотя и отвечавшие на один выстрел двадцатью, не причинили королевской армии особого вреда.

Теперь королевские войска могли без труда обозревать позиции всей вражеской армии и видеть, где стоят пехотные и кавалерийские части Эссекса, и откуда получают они фураж и провиант. Когда же, после внимательного наблюдения, картина стала совершенно ясной, Горинг, с большей частью кавалерии и 1500 пехотинцев, был послан в пункт несколько западнее Сент-Блейза, чтобы еще сильнее стеснить неприятеля и лишить его возможности получать из этих мест припасы. Его солдаты отлично выполнили приказ и не только овладели Сент-Остелом и западной частью Сент-Блейза (так что неприятельская кавалерия оказалась зажатой на небольшом клочке земли, две мили в длину и две в ширину, между реками Фоуи и Блейз), но и захватили Парр близ Сент-Блейза, отняв у врага главный пункт выгрузки доставляемых морем припасов. Остро чувствуя всю тяжесть своего положения, граф начал понимать, что долго ему не продержаться; вдобавок Эссексу стало известно, что посланные ему на выручку из Лондона войска получили сильный отпор в Сомерсетшире, что неизбежно замедлит их марш; и теперь ему нужно было менять прежние планы и искать новые решения.

Поражение при Кропреди (по-видимому, стоившее неприятелю не более тысячи человек убитыми и пленными) привело армию Уоллера в такое расстройство, что ее уже нельзя было вновь заставить сражаться; но когда Уоллер, желая ободрить свои павших духом солдат, отошел на известное расстояние от короля, а затем узнал, что Его Величество двинулся прямо на запад, и к тому же убедился, что его люди каждую ночь толпами дезертируют, он почел за благо отправиться в Лондон, где стал горько жаловаться на графа Эссекса, который-де умышленно обрек его на поражение. Речи эти нашли благодарных слушателей, а самого Уоллера встретили так, словно он вернулся с победой, разгромив армию короля (образ действий, совершенно противный принятому тогда в Оксфорде, где даже мелкие и неизбежные неудачи возбуждали живейшее негодование).

Но когда сам Уоллер отбыл в Лондон (или накануне этой поездки), он отправил на запад вслед за королем, с трехтысячным отрядом кавалерии и драгун, своего генерал-лейтенанта Миддлтона (нам еще придется много говорить об этом человеке, который, будучи вовлечен в мятеж восемнадцати лет от роду, впоследствии заставил людей забыть о дурных поступках своей молодости). Он получил приказ держаться в тылу королевской армии и следить за ее передвижениями, а по пути занять усадьбу одного джентльмена – Доннингтон-касл близ Ньюбери. Там находилась рота, самое большее две роты пехотинцев короля, и неприятель рассчитывал, что Доннингтон-касл (как он полагал, слабо укрепленный) будет сдан по первому требованию. Но комендант Доннингтон-касла полковник Бойз оборонял его столь успешно, что Миддлтон, потеряв при штурме не менее трехсот офицеров и солдат, вынужден был обратиться к коменданту Абингдона с просьбой о срочной присылке нескольких эскадронов, дабы те, блокировав усадьбу, прикрыли от вылазок ее гарнизона большую дорогу на запад – а сам вновь пустился в погоню за королем.

В Сомерсетшире он узнал о больших запасах всякого рода предметов снабжения и об огромных обозах, отправляемых оттуда в Эксетер, где они ждали затем дальнейших распоряжений. Задумав овладеть этой добычей внезапным ударом, он послал майора Карра с 500 кавалеристами. Тот ворвался в деревню, где стоял конвой, и скорее всего захватил бы обоз – однако на выручку конвою вовремя подоспел сэр Фрэнсис Доддингтон с эскадроном кавалерии и отрядом пехоты из Бриджуотера и, после жаркого боя, в котором погибло несколько отличных офицеров короля и среди них майор Киллигрю (подававший большие надежды молодой человек, сын достойного и доблестного отца), полностью разгромил неприятеля, от тридцати до сорока человек уложил на месте, а прочих гнал еще две или три мили. Командир парламентского отряда майор Карр и многие его офицеры попали в плен, еще больше его людей получили тяжелые ранения, а все, захваченное неприятелем, удалось отбить. Эта и другие жестокие схватки, где пропавших без вести всегда оказывалось больше, чем убитых или пленных, нанесли чувствительный урон Миддлтону, и он был только рад отступить в Шерборн, чтобы дать отдых своим измученным солдатам и хоть немного поднять их дух. Узнав об этой неудаче или помехе на пути спешивших ему на выручку войск, граф Эссекс потерял всякую надежду на помощь из Лондона.

Оказавшись в столь скверном положении и понимая, что его солдатам через несколько дней будет нечего есть, граф решил, что сэр Уильям Балфур должен идти на прорыв со всей кавалерией и спасаться, как сможет; сам же он с пехотой предполагал сесть на суда в Фоуи и уйти морем. Но два неприятельских пехотинца (один из них был француз), перебежав к королю, рассказали, что их кавалерия, сосредоточенная по сю сторону реки у города Лоствизил, должна этой ночью сделать попытку прорыва, пехоту же решено отвести в Фоуи и там посадить на суда. Это сообщение совпадало с тем, что удалось выведать иными путями; ему, разумеется, поверили, и обеим армиям (войска принца Морица считались особой армией и квартировали отдельно от прочих) было приказано оставаться всю ночь в боевой готовности и, если неприятельская кавалерия сделает попытку прорыва, атаковать ее с двух сторон. Королевские армии располагались тогда на расстоянии мушкетного выстрела одна от другой, прорывающийся неприятель никак не смог бы обойти находившийся между ними небольшой, но хорошо укрепленный дом, в котором засело пятьдесят мушкетеров. Соответствующий приказ послали Горингу и всем его кавалеристам, кроме того, было еще раз повторено отданное прежде распоряжение разрушить мосты и устроить завалы из деревьев на большой дороге, чтобы затруднить движение неприятеля.

Но вся эта предусмотрительность не принесла успеха, на который можно было с основанием рассчитывать. Ночь выдалась темной и туманной – неприятель не мог желать лучшего – и когда около трех часов утра вся парламентская кавалерия в полной тишине прошла между королевскими армиями на расстоянии пистолетного выстрела от укрепленного дома, мушкеты молчали. Вражескую конницу заметили уже на рассвете, когда она двигалась через пустошь, вне досягаемости пехоты короля, а в готовности к бою оказалась лишь бригада графа Кливленда, так как главные силы кавалерии располагались гораздо дальше. Названная бригада, к которой присоединились несколько поднятых по тревоге эскадронов, атаковала неприятеля с тыла и причинила ему немалый урон убитыми и еще большие взяла пленных. Однако более сильные вражеские отряды (а порой и вся их кавалерия) время от времени разворачивались и наносили ответные удары, так что бригаде Кливленда приходилось останавливаться и отступать, но она упорно продолжала преследование тем же порядком, перебив и взяв в плен более ста человек – за весь март месяц неприятель ни разу не понес таких потерь, как в этот день. Известия о случившемся и приказы главнокомандующего застали Горинга за очередной веселой пирушкой; он встретил их хохотом, а прибывших с ними гонцов презрительно высмеял как паникеров. Кутеж продолжался, пока вся неприятельская кавалерия не прошла через расположение его войск, но и после этого Горинг не бросился за ней в погоню. Таким образом, отряд Балфура (не считая тех, кого подвели измученные кони и кто по этой причине попал в плен) добрался до Лондона с меньшими потерями и усилиями, чем это можно было предположить – к великому позору армии короля и ее гарнизонов, находившихся на пути неприятеля. За столь вопиющую бездеятельность никто не ответил: все слишком хорошо знали, что старший начальник не исполнил свой долг, а потому строгое расследование поведения остальных было сочтено нецелесообразным.

На следующий день, после ухода кавалерии, Эссекс собрал всю свою пехоту, оставил Лоствизил и двинулся к Фоуи, приказав разрушить за собой мост. Но Его Величество с только что возведенного на холме укрепления заметил, что происходит, и послал роту мушкетеров, которые быстро разгромили оставленный неприятелем отряд и таким образом спасли мост; через него король тотчас же выступил вдогонку арьергарду парламентской армии, который отходил так стремительно (хотя и в недурном порядке), что бросил две полукульверины и еще две хорошие пушки, а также часть амуниции. День этот прошел в жарких схватках, в которых погибло немало народу, и если бы королевская кавалерия была многочисленнее (а из ее состава сражалось, хотя и блестяще, лишь два эскадрона гвардии), то он завершился бы для врага кровавым побоищем. Наступил вечер, король остался на поле битвы, причем в такой близости от неприятеля, что выпущенная из парламентских орудий картечь (Его Величество как раз ужинал) ложилась буквально в нескольких ярдах от него. На следующий день (воскресенье, 1 сентября) Батлен, генерал-лейтенант графа Эссекса, взятый в плен в Боконноке, а затем обмененный на одного из офицеров короля, явился от графа с предложением о переговорах. Как только он был отослан обратно, граф Эссекс, с лордом Робартсом и самыми близкими ему офицерами, сел на судно в Фоуи и отбыл в Плимут, оставив всю свою пехоту, артиллерию и боевые припасы на попечение генерал-лейтенанта Скиппона, коему и было поручено добиваться возможно более выгодных условий. Недолго задержавшись в Плимуте, граф взошел на ожидавший его корабль королевского флота и несколько дней спустя прибыл в Лондон, где его встретили с ничуть не меньшей, чем обыкновенно, почтительностью, выказав Эссексу такое уважение, как будто он привел с собой собственную армию, да еще и самого короля.

Король между тем дал согласие на переговоры, стороны заключили перемирие и обменялись заложниками, и тут неприятель прислал предложения, которые были бы вполне уместны при сдаче хорошо укрепленного города после упорной обороны. Но он быстро убедился, что другая сторона не считает его находящимся в подобном положении, и в конце концов согласился сдать свои пушки (с учетом 4 орудий, захваченных несколькими днями ранее, их было 38), 100 бочек пороха с соответствующим количеством ядер и запалов, и около 6000 мушкетов; после чего офицеры получали право уйти, имея при себе шпаги, деньги и личное имущество; для защиты капитулировавших от грабежа конвой должен был сопровождать их до Пула или Саутгемптона; все раненые и больные могли оставаться в Фоуи до своего выздоровления, а затем получить пропуск в Плимут.

Соглашение это было выполнено в понедельник 2 сентября, и хотя срок его истекал поздно вечером, сдавшиеся предпочли уйти уже ночью. Были приняты меры для защиты их от насилий, и однако в Лоствизиле, где парламентская армия долго стояла на квартирах, а затем и в других городах, через которые она в свое время прошла, обыватели, и особенно женщины, заметив у солдат собственные вещи или предметы одежды, недавно ими отнятые, обошлись с ними весьма грубо, а иных даже ограбили; более же всего досталось солдатским женам, которые успели запомниться особой наглостью поведения. Около ста парламентских солдат поступили на службу в королевскую армию, а из шести тысяч, вышедших из Фоуи, в Саутгемптоне не собралось и третьей части. Там их и оставил королевский конвой, причем Скиппон собственноручно засвидетельствовал, что конвойные вели себя чрезвычайно любезно и в полной мере выполнили возложенные на них обязанности.

Пока король действовал на западе, Оксфорд оставался в весьма скверном положении в отношении провианта, фортификаций, численности гарнизона, а также настроений его недружных обитателей: город тогда был переполнен лордами (помимо лордов-членов Тайного совета), иными знатными особами, а еще дамами, которые, если что-то было им не по нраву, превращали в недовольных и всех окружающих. Но даже в отсутствие короля люди, желавшие верно ему служить, действовали столь согласно и единодушно, что им удавалось заставить остальных делать то, чего требовали обстоятельства. Так, они распорядились создать большие запасы хлеба, отвели под склады здания университетов, а заботиться о сохранности зерна поручили его владельцам. Чтобы обеспечить надежное несение караульной службы, они набрали множество волонтеров, и для подобной бдительности имелись веские основания, ибо когда обе парламентские армии находились близ Оксфорда, генерал-майор Браун, уважаемый лондонский гражданин и отважный солдат, был оставлен во главе сильного гарнизона в Абингдоне, откуда, пользуясь численным превосходством, всерьез беспокоил Оксфорд – что заставило упомянутых особ с еще большей энергией продолжить строительство укреплений, которые во многих важных местах были приведены в удовлетворительное состояние. Когда же опасность осады миновала (Уоллер был далеко, не способный уже ни преследовать короля, ни тем более обложить Оксфорд), эти люди решили предпринять нечто еще более значительное.

Незадолго до выступления в поход король обнаружил, что его советники недовольны оксфордским комендантом, грубость и непочтительность которого внушали им глубокую тревогу. Прежде обязанности коменданта исполнял, притом ко всеобщему удовлетворению, сэр Уильям Пеннимен, человек храбрый, великодушный и вдобавок чрезвычайно любезный с людьми всякого звания, ведь он получил хорошее воспитание и отлично знал нравы и обычаи двора. Но после его смерти королева (находившаяся тогда в Оксфорде) сочла, что под защитой католика она будет в большей безопасности, и добилась от короля назначения сэра Артура Астона. Сэр Артур (а он служил тогда в Ридинге) обладал странным свойством внушать к себе глубокое уважение там, где его не знали, и вызывать нелюбовь у тех, кто находился рядом; в Оксфорде же с ним успели познакомиться достаточно хорошо, чтобы испытывать к нему хоть какую-то симпатию. Король это хорошо понимал и чувствовал глубокое беспокойство, видя, что нерасположение к Астону было всеобщим и вполне оправданным. По этой причине Его Величество предоставил чрезвычайные полномочия лордам своего Тайного совета, которым сэру Артуру надлежало подчиняться, что вынудило коменданта обходиться с ними почтительнее, чем это хотелось ему самому – человеку грубому, безмерно любившему деньги и не гнушавшемуся неправедным стяжанием. Кроме того, нескольких офицеров, которые, еще не получив назначения в армию, находились тогда в Оксфорде, лорды (следуя указанию Его Величества) попросили помочь коменданту, главным образом в укреплении города. Один из них, полковник Гейдж, еще недавно командовавший английским полком во Фландрии, получил на прежней службе отпуск и прибыл в Оксфорд, чтобы предложить свои услуги королю.