Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 78 страниц)

На другое утро (в воскресенье 23 октября), когда мятежники, не подозревавшие о близости королевских войск, возобновили движение, они заметили на вершине названного холма крупный кавалерийский отряд, из чего без труда заключили, что долго маршировать им уже не придется. Для них, вне всякого сомнения, это явилось величайшей неожиданностью, ведь боевой дух мятежников поддерживался единственно лишь уверенностью в том, что между их армией и силами короля по-прежнему существует громадное неравенство. Теперь же их постигло жестокое разочарование, ибо два сильнейших и отборнейших полка их пехоты, один полк кавалерии, а также вся амуниция отстали на целый суточный переход, так что хотя мятежники и сохраняли превосходство в численности, перевес этот оказался не столь значительным, как они надеялись. Нельзя, впрочем, отрицать, что граф, выказав отменное искусство, сделал все, чего можно было ожидать от мудрого полководца. Он выбрал позицию, которую нашел наиболее выгодной. Между Эджхиллом и городом Кайнтон лежала обширная равнина; ближе к городу она несколько сужалась, а справа поле пересекали живые изгороди и заборы. Там, то есть в самом узком месте, граф расположил мушкетеров и не более двух полков кавалерии, а на левом фланге поставил кавалерийский отряд из 1000 человек под началом шотландца Рамси. Конным резервом, довольно многочисленным, начальствовал граф Бедфорд, командующий парламентской кавалерией, а при нем находился сэр Уильям Балфур. Сам же главнокомандующий остался при пехоте, построенной им чрезвычайно удачно. В таком положении армия мятежников находилась с восьми часов утра.

В противном же лагере, хотя принц Руперт с большей частью кавалерии появился на вершине холма еще рано утром, что и послужило для неприятеля предупреждением о неизбежности битвы, однако пехота короля стояла так далеко, что многим полкам пришлось идти к месту общего сбора еще семь-восемь миль, а потому лишь во втором часу пополудни войска Его Величества спустились с холма. Сам главнокомандующий шел в бой во главе собственного пехотного полка; его сын, лорд Уиллогби, был совсем рядом, с полком гвардии, где находился королевский штандарт, доверенный знаменосцу Его Величества сэру Эдмунду Верни. Правое крыло королевской конницы возглавлял принц Руперт, левое – м-р Уилмот, помощник командующего кавалерией; а при нем был сэр Артур Астон с большей частью драгун, так как левому крылу королевской армии противостояло неприятельское правое крыло, где расположились укрывшиеся за живыми изгородями мушкетеры. Резерв был отдан под начало сэра Джона Байрона и состоял в сущности лишь из его собственного полка. Как только армия вышла на равнину, кавалеристы эскадрона личной охраны короля – то ли задетые какими-то неуместными шутками солдат, то ли движимые жаждой славы, то ли по обеим причинам – стали умолять короля позволить им в этот день оставить его особу, дабы атаковать неприятеля вместе с кавалерией, на что Его Величество дал согласие. Затем они потребовали, чтобы принц Руперт оказал им ту честь, которая им подобает, – что он и сделал, назначив им место в первых рядах. Такое решение (хотя они исполнили свой долг с изумительной храбростью) можно отнести к числу совершенных в тот день ошибок.

Битва началась лишь около трех часов пополудни. Для той поры года это было столь позднее время, что иные советовали отложить дело до следующего дня. Многое, однако, говорило против такого предложения: численность королевской армии вырасти не могла, неприятель же мог усилиться, ведь совсем рядом, в Уорвике, Ковентри и Бенбери, стояли его гарнизоны; к тому же весь этот край был до такой степени привержен к Парламенту, что войска последнего не испытывали ни малейших затруднений с доставкой провианта, тогда как к партии короля народ был настроен столь неприязненно, что уносил или прятал все свои съестные припасы, отчего люди и кони страдали от бескормицы; даже кузнецы разбегались кто куда, не желая, чтобы их заставили подковывать лошадей, в чем на тамошних каменистых дорогах надобность возникала беспрестанно. Причиной же тому были отнюдь не закоренелое злонравие или глубокая враждебность к делу короля или к его особе (хотя жители той округи, где состоялась битва – лежавшей между имениями лордов Сэя и Брука – и вправду, как никто другой в Англии, отличались в этом смысле крайней испорченностью умов), но глупые россказни и клеветнические измышления противной партии, весьма усердно внушавшей народу, что кавалеры суть люди свирепые, кровожадные и распущенные, которые всюду, где они проходят, совершают в отношении обывателей всевозможные жестокости, из коих разбой и грабеж – еще самые невинные вещи; так что несчастный народ вообразил, будто спасти свои пожитки он сможет лишь подальше припрятав их от кавалеров. Местные жители сами в этом признавались, когда обнаруживали, что, поверив подобным домыслам, настроившим их столь враждебно против их истинных друзей, они лишь навредили самим себе. А потому всюду, где армия останавливалась хотя бы на один день, народ прощался с ней уже гораздо сердечнее, нежели встречал ее, ибо невозможно отрицать, что каждый благородный и знатный человек исправно и аккуратно платил за все, им полученное, а ни один солдат, повинный в малейшей грубости или насилии, не избег примерного наказания. Так, в Бромигеме – выказавшем враждебность к Его Величеству более дерзким и открытым образом, чем какой-либо другой город в Англии, ибо жители его, в большинстве своем до крайности злонамеренные, нападали на небольшие королевские отряды, многих убивали, а пленных отсылали в Ковентри – двоих солдат казнили лишь за то, что они взяли какую-то безделку в доме, хозяин которого находился в то время в войске мятежников: столь строгой была дисциплина в армии короля, тогда как неприятель безудержно предавался всем мыслимым бесчинствам. Но армия шла вперед так стремительно, что добрая слава, оставленная ею в одном месте, просто не успевала ее опередить и обеспечить ей лучший прием на следующих квартирах, так что она по-прежнему терпела во всем великую нужду, и к тому моменту, когда войска подошли к Эджхиллу, солдаты во многих ротах не видели хлеба уже двое суток. Единственным спасением в подобных обстоятельствах была победа, и потому король, невзирая на позднее время, отдал приказ об атаке. Неприятель же, не обнаруживая намерения наступать, стоял на прежних позициях, готовясь отразить удар.

В последовавшей затем суматохе не удалось выполнить того, что король предполагал сделать еще до начала битвы. Ранее он велел напечатать во многих экземплярах прокламацию с обещанием помилования для всех парламентских солдат, которые изъявят готовность положить оружие, и, о чем уже шла речь выше, решил послать ее через герольда графу Эссексу, рассчитывая вдобавок, что как только армия последнего окажется на достаточно близком расстоянии, найдется способ распространить в ее рядах этот манифест. Теперь, однако, все были настолько поглощены иными заботами, что об этом плане вспомнили слишком поздно; когда же вспомнили, под рукой не оказалось самих прокламаций. Между тем, судя по последующим событиям, королевский манифест мог бы произвести желанное действие, ведь когда правое крыло королевской кавалерии двинулось в атаку на левый фланг парламентской армии (где стояла большая часть конницы противника), сэр Фейсфул Фортескью (который, владея имуществом и пользуясь влиянием в Ирландии, прибыл из этого королевства, дабы ускорить отправку туда подкреплений и даже набрал для службы в Ирландии эскадрон – теперь, однако, подобно многим другим частям, предназначавшимся для ирландской экспедиции, включенный в состав армии графа Эссекса, в которой сам сэр Фейсфул оказался майором у сэра Уильяма Уоллера) вместе со всем своим эскадроном отделился от главных сил неприятельской кавалерии на расстояние выстрела из карабина и, после того, как его люди разрядили пистолеты в землю, отдал себя и свой эскадрон в распоряжение принца Руперта и вместе с его высочеством тотчас же атаковал неприятеля. Ошеломило ли противника это неожиданное происшествие (что вполне возможно), смутило ли неведение того, сколько еще солдат готовы поступить подобным образом – ведь теперь каждый из них смотрел на своего товарища с таким же опасением, как и на врага – был ли это страх перед принцем Рупертом и конницей короля, или, может, все это разом, вместе с голосом их собственной нечистой совести, так подействовало на неприятелей, я не знаю – но весь их левый фланг, бестолково разрядив в воздух пистолеты и карабины, сделал поворот кругом; а наша кавалерия, ударив на врага с фланга и с тыла, разбила его наголову, обратила в беспорядочное бегство и, преследуя его более двух миль, нанесла ему огромный урон.

Левый фланг, предводимый м-ром Уилмотом, также имел блестящий успех, хотя атаковать ему пришлось на менее удобной местности, посреди живых изгородей, через рвы и траншеи, занятые мушкетерами. Однако сэр Артур Астон со своими драгунами, действуя чрезвычайно храбро и умело, выбил с позиций этих мушкетеров, после чего правое крыло парламентской кавалерии было разгромлено и рассеяно так же легко, как и левое, и подверглось столь же яростному преследованию. Кавалеристы же резерва, не видя более перед собой неприятельской конницы, сочли, что дело сделано и теперь остается лишь преследовать разбитого врага; не слушая своих командиров, они отпустили поводья, пришпорили лошадей и, по примеру левого крыла, во весь опор устремились в погоню. Таким образом, хотя едва ли не все уже полагали победу несомненной, королю угрожала теперь та самая судьба, какая постигла его предшественника Гарри Третьего, сражавшегося при Льюисе против своих баронов, когда его сын, наследный принц, разгромив неприятельскую кавалерию, настолько увлекся преследованием, что прежде чем он вернулся на поле битвы, его отца уже захватили в плен, так что успех принца лишь сделал еще более ужасной общую катастрофу. Ибо когда вся конница короля оставила место сражения – многие кавалеристы просто рубили бегущих врагов, другие же имели виды на богатую добычу в городе Кайнтоне, где располагался весь обоз графа Эссекса вместе с его собственной каретой (впоследствии захваченной) – неприятельский резерв, которым командовал сэр Уильям Балфур, в образцовом порядке маневрировавший по полю, двинулся в сторону королевской пехоты, изображая поначалу дружеские намерения, а затем, убедившись, что кавалерийская атака ему не угрожает, внезапно обрушился на нее и произвел в ее рядах страшное опустошение. Главнокомандующий граф Линдси, сражавшийся в пешем строю во главе собственного полка, получил рану в бедро, упал и был тотчас же окружен врагами; его преданный сын, лорд Уиллогби, пытавшийся выручить отца, был взят в плен вместе с ним. Королевский штандарт был захвачен неприятелем (при этом погиб знаменосец сэр Эдмунд Верни), но затем отбит и спасен капитаном Джоном Смитом из кавалерийского полка лорда Грандисона. И если бы вражеская кавалерия решилась действовать энергично, то она могла бы с легкостью уничтожить или захватить в плен самого короля и его сыновей, принца Уэльского и герцога Йорка, которые (под прикрытием менее чем сотни всадников и притом без офицеров) оказались от нее на расстоянии половины мушкетного выстрела, прежде чем король понял, что перед ним – неприятель.

Возвратившись с погони, принц Руперт обнаружил, что на поле битвы все переменилось и что с королем находится лишь несколько вельмож и небольшая свита. Надежды на блестящую победу совершенно исчезли, ибо хотя большинство кавалерийских офицеров уже вернулось и эту часть поля сражения вновь занимали расстроенные королевские эскадроны, их невозможно было убедить или заставить еще раз атаковать неприятеля – ни его конный резерв, который один оставался на поле битвы, ни его пехотные части, которые лишь удерживали свои позиции. Офицеры заявляли, что их солдаты рассеяны повсюду в таком беспорядке, что не найдется эскадрона, чей командир имел бы под своим началом хотя бы десять человек; солдаты твердили, что их лошади до крайности утомлены и не способны на новую атаку. Истина же заключалась в том, что в тех полках и эскадронах, где удалось собрать достаточное число солдат, отсутствовали офицеры; там же, где офицеры были на месте, не хватало солдат; между тем офицеры не желали идти в бой без своих подчиненных, а солдаты – без своих командиров. Дело теперь приняло по видимости столь скверный оборот, что многие советовали королю покинуть поле боя, хотя не так уж просто было определить, куда же ему в таком случае следует направиться. И если бы король так поступил, то он подарил бы полную победу тем, кто даже в этот момент все еще считали себя побежденными. Король, однако, решительно отверг это мнение, ясно понимая, что подобно тому, как собрать армию удалось лишь благодаря его личному присутствию и участию, так и удержать ее от распада иным способом будет невозможно; бросить же тех, кто оставил все, чтобы служить ему, он полагал делом постыдным и недостойным монарха. К тому же король заметил, что противная сторона, судя по ее действиям, вовсе не считает себя победителем, ведь неприятельский конный резерв, доставивший ему ранее столько хлопот, после возвращения его кавалерии отступил и теперь стоит без движения между пехотными частями, которые, в свою очередь, насколько мог понять король, лишь удерживают собственные позиции – между тем две бригады королевской армии держались столь же твердо, отвечая на каждый залп вражеской пехоты. А потому король употреблял всевозможные старания, чтобы заставить своих кавалеристов вновь идти в атаку, без труда заключив из нескольких уже предпринятых вялых попыток, сколь громадное действие произвел бы на неприятеля решительный натиск. Когда же король понял, что новой атаки не будет, ему пришлось удовлетвориться тем, что войска его хотя бы не оставляют занятых позиций. Если бы какая-либо из сторон знала о положении другой, они, вне всякого сомнения, не разошлись бы так мирно, и весьма вероятно, что та из них, которая отважилась бы на смелый удар, достигла бы цели и одолела врага. Многим это внушило мысль (хотя кавалеристы громко похвалялись тем, что сделали свое дело блестяще), что успех в начале сражения – который, если бы его умело использовали, решил бы исход всей битвы – следует объяснять не мужеством самих кавалеристов (которое, впрочем, после столь славной победы не могло их быстро покинуть), но скорее малодушием неприятеля, а также внезапным и неожиданным переходом сэра Фейсфула Фортескью со всем своим эскадроном на сторону короля, что, разумеется, не могло не повергнуть в смятение тех, кто остался в рядах парламентской конницы. Сам же этот эскадрон ожидала печальная участь, вовсе им не заслуженная: его солдаты немедленно помчались в атаку, забыв сорвать с себя желтые шарфы (которые носили они как цвета графа Эссекса), и многие из них – не менее семнадцати или восемнадцати человек – тут же пали от рук тех, к кому только что присоединились.

Пока обе стороны пребывали в подобной нерешительности, их развела наступившая темнота, всегдашний союзник измотанных и павших духом армий; после чего король приказал оттянуть назад артиллерию, находившуюся ближе всего к неприятелю. Он и все его войско провели ночь в поле у костров, какие удалось там развести (кустов и деревьев росло поблизости совсем немного). Что он станет делать на следующее утро, король так и не решил. Многие доносили, что неприятель ушел, но, когда рассвело, обнаружилось прямо противоположное, ибо все увидели, что вражеские войска занимают прежние позиции там же, где они вели бой накануне: благоразумный граф Эссекс не позволил им за всю ночь сдвинуться с места, с полным основанием полагая, что, если они отойдут на самую малость, солдаты станут разбегаться во множестве и его армия сильно уменьшится в числе. А потому он распорядился, чтобы всякого рода съестные припасы – коими окрестные жители снабжали его в изобилии – везли прямо туда, и сам расположился на отдых рядом со своими солдатами. В ту же ночь вдобавок силы его значительно возросли, так как удалось собрать пехоту и кавалерию, бежавшую с поля боя, а сверх того прибыли полковники Гемпден и Грантам с двумя тысячами пехотинцев (причислявшихся к лучшим в парламентской армии) и пятьсот кавалеристов; охраняя амуницию и часть артиллерии, они двигались на расстоянии одного суточного перехода позади главных сил и даже не подозревали, что началось серьезное дело, требующее их присутствия. Впрочем, вся польза, которую принесло Эссексу это своевременное подкрепление, свелась к тому, что участвовавшие в бою солдаты, несколько воспрянув духом, не оставили поле сражения, от чего в противном случае, как думали многие, их едва ли удалось бы удержать. После холодной ночи, проведенной в открытом поле, где солдаты не могли подкрепить свои силы ни едой, ни питьем (ибо край этот был настроен столь враждебно, что крестьяне не только отказывались доставлять съестные припасы, но даже перебили многих солдат, отставших от своих частей и искавших в деревнях спасения от холода и голода), король обнаружил, что армия его заметно поредела. И хотя из бесед с офицерами он вправе был заключить, что в самом сражении полегло не так уж много людей, однако каждого третьего пехотинца не было на месте, отсутствовали многие кавалеристы; те же, кто оставался в строю, были настолько изнурены службой, ослаблены недоеданием и до того продрогли от жестокого холода (мороз стоял ужасный, а ни деревьев, ни живых изгородей, чтобы хоть как-то от него спастись, не было), что хотя они имели причины думать, что любая атака или хотя бы движение в сторону неприятеля окажет на него сильнейшее воздействие (ведь когда малочисленный отряд королевской кавалерии увел утром четыре пушки из-под самого носа у неприятеля, тот даже не двинулся с места), однако нежелание большинства офицеров и солдат вновь идти в бой было столь явным, что король не счел возможным предпринимать подобные попытки. Он удовлетворился тем, что в его армии поддерживается порядок, а кавалерийские части остаются в непосредственной близости от неприятеля на том самом месте, где они вели бой.

Ближе к полудню король решил испытать средство, которое предполагалось пустить в ход еще накануне, и отправил к неприятелю своего герольдмейстера сэра Уильяма Ленева, герольда Кларенсо с прокламацией о помиловании для тех, кто согласится сложить оружие. Большой пользы от своей прокламации он уже не ожидал, однако рассчитывал получить таким образом сведения о состоянии парламентских войск и выяснить, кто попал к ним в плен, так как сам он недосчитался после боя многих командиров и знатных особ. Он также приказал герольдмейстеру потребовать встречи с графом Линдси, который, о чем знали доподлинно, находился в руках неприятеля. Прежде чем сэр Уильям прибыл в расположение армии, его встретили на аванпостах, а затем под строгим надзором – чтобы он не мог ничего сказать или сообщить солдатам – препроводили к графу Эссексу. Когда же он, желая довести смысл прокламаций до сведения присутствующих, начал читать их вслух, граф сердито и не слишком учтиво прервал его и грозно объявил, что, если ему дорога собственная жизнь, он не должен брать на себя смелость вступать в какие-либо разговоры с солдатами; после чего, задав несколько вопросов, тотчас отослал его назад без всякого ответа, но под усиленной охраной. На обратном пути сэр Уильям был настолько поглощен мыслями об угрожавшей ему недавно опасности, что о расположении неприятельских сил и об их численности выведал немного. Кажется, он лишь успел заметить или угадать на лицах графа Эссекса и находившихся с ним старших офицеров величайшую тревогу и смятение, а у солдат – крайнее уныние, так что все они имели вид людей, которые хотят одного – спасти то, что у них осталось, а о большем даже не мечтают. Сэр Уильям привез также известие о смерти попавшего в плен графа Линдси: его вынесли с поля боя и бросили в каком-то амбаре в соседней деревне, где через несколько часов из-за отсутствия врача и необходимого ухода он скончался единственно от потери крови, ведь рана его сама по себе вовсе не была смертельной или сколько-нибудь серьезной. Вину за случившееся иные отнесли на счет жестокости графа Эссекса, который по надменности своего нрава и из злобной мстительности (когда-то между ним и Линдси произошла ссора) будто бы умышленно не позаботился о необходимой помощи раненому или даже прямо запретил ее оказывать. Я, однако, считаю, что справедливее было бы объяснять это паникой и беспорядком, царившими тогда в рядах наших неприятелей, которые, будучи совершенно не уверены в собственных товарищах, просто не имели времени думать о пленных врагах – ибо никто не станет отрицать, что в тот самый момент, когда взяли в плен графа Линдси, граф Эссекс полагал себя в еще большей опасности; неблаговоспитанность же и неучтивость к числу его недостатков отнюдь не относились. Потеря главнокомандующего глубоко опечалила армию и всех, кто его знал, ибо это был благороднейший человек, отличавшийся необыкновенным мужеством и превосходными душевными качествами. С тех пор, как в армию прибыл принц Руперт, высокая должность не доставляла графу особой радости, ибо его высочество слишком часто пренебрегал его приказами; но Линдси относился с таким почтением к сыну сестры своего короля и столь ревностно служил делу Его Величества, что о собственных обидах упоминал, вероятно, лишь в кругу друзей. Видя, что решение дать бой принято без совета с ним, и не одобряя намеченный план действий, он объявил, что коль скоро его уже не считают достойным должности главнокомандующего, то он умрет как полковник во главе своего полка – и сдержал слово. В пехоте погибло много опытных офицеров, и среди них – сэр Эдмунд Верни, который был в тот день королевским знаменосцем, – почтенный джентльмен, старый и преданный слуга короля; а поскольку лишь немногие остались верны Его Величеству, то потеря такого человека была невосполнимой.

Количество убитых, по свидетельству тамошнего священника и его прихожан, которые позаботились о погребении павших (пересчитать их по-другому не было возможности), превысило пять тысяч, из которых, как тогда думали, две трети приходилось на парламентское войско и не более трети – на армию короля. В самом деле, потери обеих сторон были столь велики, и каждая из них выказывала после боя так мало радости, что едва ли какой-либо из армий можно было приписать победу. Король, однако, удержал за собой поле битвы, что позволило подобрать и спасти многих раненых высокого звания; а впоследствии он продолжал осуществлять тот самый план действий, который составил до сражения, и добился своей цели (о чем вскоре пойдет речь) – эти обстоятельства следует признать более весомыми доказательствами победы, нежели успехи противной стороны – пленение неприятельского главнокомандующего и захват королевского штандарта (к тому же быстро отбитого). Главнейшими потерями для короля стали главнокомандующий граф Линдси, лорд Стюарт, лорд Обиньи (сын герцога Леннокса и брат тогдашнего герцога Ричмонда), знаменосец сэр Эдмунд Верни и еще несколько лиц, менее известных, но доблестных и достойных.

Граф Линдси происходил из знатного рода и унаследовал большое состояние, но не слишком заботился о том, чтобы его приумножить. Юность и зрелые годы он провел на военной службе за границей. Несмотря на вольный образ жизни, Линдси сохранил хорошую репутацию в стране и значительное влияние у себя в Линкольншире, почему и сумел с началом войны набрать для собственного полка несколько рот; командовавшие ими рыцари и джентльмены приняли сторону короля главным образом из личного расположения к графу. Требовательный и строгий в делах службы, Линдси был жестоко уязвлен тем, что король ограничил его полномочия в пользу принца Руперта и пренебрегал его советами. Он не скрывал своей обиды и накануне Эджхиллского дела признался одному из друзей, что не считает себя главнокомандующим, а потому твердо решил встретить смерть как обычный командир полка, сражаясь во главе своих солдат. Его вынесли раненым с поля боя, а ближе к полуночи граф Эссекс отправил сэра Уильяма Балфура и еще нескольких офицеров осведомиться о его состоянии и предложить помощь. Граф, лежавший в какой-то убогой хижине на соломе, весь в крови (врач еще не явился), увидев их, живо выразил свое сожаление о том, что так много джентльменов, и даже его старые друзья, участвуют в столь гнусном мятеже; с особой горечью он упрекал сэра Уильяма Балфура, отплатившего черной неблагодарностью за милости, некогда оказанные ему королем. Он велел передать графу Эссексу, чтобы тот повергся к стопам Его Величества и просил о помиловании, иначе его память навеки останется ненавистной народу. Не выдержав столь суровых обличений, офицеры один за другим покинули его. Выслушав их рассказ, Эссекс воздержался от визита к раненому, а усилия присланных им врачей оказались напрасными, и еще до рассвета граф Линдси скончался, ибо потерял слишком много крови.

Лорд Обиньи, человек мягкого нрава и блестящей храбрости, подававший большие надежды, был убит в первой кавалерийской атаке, а поскольку неприятель почти не сопротивлялся, подозрение пало на его собственного лейтенанта-голландца, который будто бы оскорбился тем, что накануне лорд Обиньи поставил ему на вид какую-то служебную неисправность. Его младшие братья, лорд Джон и лорд Бернард Стюарты, участвовали в Эджхиллском деле и впоследствии погибли на этой войне.

Несколько строк об Эдмунде Верни.

В парламентской армии самыми знатными из павших оказались лорд Сент-Джон из Блетсо и Чарльз Эссекс. Последний был пажом при графе Эссексе, а затем его стараниями получил командный пост в голландской армии, где заслужил отличную репутацию; когда же граф стал главнокомандующим парламентских войск, Чарльз Эссекс заключил, что долг благодарности велит ему связать свою судьбу с судьбой покровителя, и, подобно многим джентльменам, из одной лишь привязанности к особе графа выступил против короля, хотя не питал никаких злобных чувств и мятежнических замыслов по отношению к короне. Считаясь самым опытным офицером в армии, он командовал пехотным полком и был сражен выстрелом из мушкета в самом начале битвы. Лорд Сент-Джон, старший сын графа Болингброка, снискал всеобщую любовь своей любезностью, и, несмотря на весьма посредственные умственные способности и беспутный образ жизни, сумел добиться того, что виднейшие джентльмены Бедфордшира и Гертфордшира поручились за сделанные им долги (до 60 тысяч фунтов). Когда же разговоры о долгах стали для Сент-Джона невыносимы, он (за несколько лет до мятежа) бежал во Францию, предоставив расплачиваться своим поручителям, отчего многие семьи разорились. Однако в начале заседаний настоящего Парламента короля убедили призвать Сент-Джона, еще при жизни его отца, в Палату пэров, ибо лишь его личное присутствие позволит-де изыскать способ уплатить оставшийся долг и освободить многих достойных людей от тягостных обязательств; а к тому же сам король приобретет в Верхней палате преданного слугу, не лишнего в столь смутные времена. Но королевская милость имела самые злосчастные последствия, ибо Сент-Джон с величайшей дерзостью противился мерам Его Величества и поддерживал все предложения оппозиции. Когда же вспыхнула война, он принял эскадрон в парламентской армии, был ранен во время бегства, попал в плен и умер на следующее утро. Единственным знаком его раскаяния стали уверения в том, что он никогда не замышлял ничего дурного против короля и теперь желает ему всякого блага. Было замечено, что люди самые распущенные, совершенно бессовестные, презиравшие добродетель и лишенные религиозных чувств, поддержали в большинстве своем Парламент, тогда как многие видные особы, как светские, так и духовные, прежде обвинявшиеся в пуританизме, враждебные двору и противившиеся ему при всяком случае, теперь, однако, были настолько возмущены мятежом, что отреклись от старых друзей и решительно приняли сторону короля.

В плен к неприятелю попали лорд Уиллогби, полковники сэр Томас Лансфорд и сэр Эдмунд Стредлинг, сэр Уильям Вавассор, командоваший полком королевской гвардии, а также несколько младших офицеров. Ранения получили сэр Джейкоб Астли, сэр Николас Байрон, полковник Чарльз Джерард и еще несколько джентльменов, служивших в пехоте.

У мятежников кроме лорда Сент-Джона был убит Чарльз Эссекс, испортивший свою репутацию не только самим участиям в мятеже, но еще и тем, что не сдержал клятвы – никогда не воевать против короля -данной им королеве Богемской, по ходатайству которой принц Оранский и отпустил его с голландской службы в Англию. Отец Чарльза Эссекса сэр Уильям Эссекс, служивший капитаном в полку сына, попал в плен.

Целый день армии простояли неподвижно в виду друг друга; когда же было замечено, что неприятель оттянул назад свой обоз, король приказал своей армии отойти на прежние квартиры, полагая (и, как оказалось, вполне справедливо), что там обнаружатся многие из тех, кого теперь не было в строю. Сам же он с двумя сыновьями отправился в Эджкот (где провел ночь перед битвой), решив не предпринимать на следующий день никаких действий, но дать отдых своим утомленным, чтобы не сказать измученным солдатам, и собрать сведения о состоянии и передвижениях неприятеля, наблюдение за коим вели несколько эскадронов кавалерии. Граф Эссекс отступил со своим войском в Уорвиккасл, куда еще раньше отправил всех пленных; так что во вторник утром королю донесли, что неприятель ушел, что его, короля, разъезды следовали за ним по пятам почти до самого Уорвика и что в деревне близ поля сражения неприятель оставил много повозок и великое множество раненых, из чего можно было заключить, что отходил он в спешке и не без страха.

Дойдя чуть ли не до Уорвика и убедившись, что дорога свободна от врага, кавалеристы возвратились на поле недавней битвы, чтобы осмотреть трупы (многие искали своих пропавших без вести друзей), и нашли там немало раненых, лежавших раздетыми среди мертвых тел. Таким образом молодой м-р Скруп спас своего отца, сэра Гервазия Скрупа, старого и весьма состоятельного линкольниширского джентльмена, который набрал среди своих держателей роту пехоты и присоединился с ней к полку графа Линдси (столько же из уважения к его светлости, сколько из преданности королю), и примерно тогда же, когда был взят в плен главнокомандующий, пал с шестнадцатью ранениями в голову и в туловище. Случилось это около трех часов пополудни в воскресенье. Следующую холодную ночь, весь понедельник, еще одну ночь и большую часть вторника лежал он, раздетый, в поле между трупами, пока поздним вечером его не обнаружил сын. Молодой м-р Скруп, глубоко почитавший родителя, бережно перенес его в теплое помещение, а затем, когда армия двинулась в поход, доставил в Оксфорд, где наступило чудесное выздоровление. Врачи полагали, что спасением своим этот джентльмен был обязан жестокости раздевших его мародеров и ночному холоду, который остановил кровь лучше, чем это могло бы сделать все их искусство вкупе с любыми лечебными средствами; и что если бы его вынесли с поля боя вскоре после того, как получил он свои раны, то сэр Гервазий, вне всякого сомнения, умер бы.