Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 60 (всего у книги 78 страниц)

Глава XXVIII
(1648)

Сокрушительный разгром шотландской армии под Престоном, хотя его и не считали полным поражением всей армии – ведь добрые две трети ее, не участвовавшие в сражении, сумели убраться восвояси – расстроили и разрушили большую часть (уже весьма энергично осуществлявшихся) планов набора в северных графствах сторонников короля, коих предполагалось затем объединить для совместных действий под началом сэра Мармадьюка Лангдейла. Сэр Томас Тилдсли (состоятельный джентльмен, доблестно служивший королю с самого начала войны) осадил с отрядом англичан ланкастерский замок и почти принудил его к сдаче, когда пришло известие о престонской катастрофе. По этой причине он отказался от своего замысла и, узнав, что генерал-майор Монро – который, вскоре по вступлении герцога в Англию, последовал за ним с подкреплением более чем в шесть тысяч человек кавалерии и пехоты – приблизился к границам Ланкашира, отошел на соединение с ним, собрав по пути много людей из разбитых под Престоном войск сэра Мармадьюка Лангдейла, а также из числа вновь набранных солдат.

Сэр Томас Тилдсли предложил Монро, чтобы войска последнего, а также несколько шотландских полков, все еще стоявших близ Кендала, соединились с находившимися под его командой англичанами, вместе двинулись к Престону и ударили в тыл Кромвелю, занятому преследованием шотландцев. И они вполне могли бы это сделать, ведь их общие силы – более восьми тысяч человек – превосходили числом армию Кромвеля. Однако генерал-майор, не приняв этих предложений, отступил в северную часть Вестморленда. Англичане следовали за ним, рассчитывая, что если неприятель пустится в погоню, то шотландцы, хотя они и не соглашаются двинуться против Кромвеля, выберут какую-то другую, более выгодную позицию для обороны, после чего будут готовы соединиться с ними, англичанами. На другой день они снова настойчиво убеждали Монро дать согласие на подобную меру, но он по-прежнему с мрачным упрямством отказывался идти им навстречу, не раскрывая при этом собственных планов. Он продолжал отходить через Камберленд, который уже прошел в обратном направлении несколько дней тому назад, и где, собрав большие суммы денег с несчастных его жителей, оставил о себе недобрую память. Теперь же, отступая на север, он дограбил почти все, что не успел взять тогда.

Англичане вошли в епископство Дарем, намереваясь соединиться с формировавшимися там отрядами из новобранцев. Когда же к ним подоспели части под командой сэра Гарри Беллингема и их численность таким образом возросла, они вновь встретились с генерал-майором Монро, теперь уже в Нортумберленде, и настойчиво предложили ему вместе выступить против общего врага, чья победа в равной степени грозила им гибелью. Однако Монро ответил на это решительным отказом и без обиняков объявил, что двинется прямо в Шотландию, где будет ждать дальнейших распоряжений – что и сделал со всей поспешностью.

Сэр Филип Масгрейв полагал, что его самого и его пехотинцев радушно встретят в Карлайле. Туда он и направился, а предварительно, через посланного им к графу Ланарку сэра Гарри Беллингема, изъявил готовность отвести свои войска и отряды сэра Гарри в Шотландию и присоединиться к графу, которому, как отлично понимал сэр Филип, вскоре понадобится помощь. Но граф не осмелился принять их предложение, объяснив, что если он сделает нечто подобное, то Аргайл непременно воспользуется этим как предлогом для приглашения в Шотландию армии Кромвеля – который, как они слышали, находился тогда на марше к Бервику. После этого сэр Гарри Беллингем возвратился со своим отрядом в Камберленд, причем его солдаты, двигаясь через шотландскую территорию, аккуратно платили обывателям за все у них взятое.

Сэру Филипу Масгрейву с комендантом Карлайла повезло ничуть не больше. Хотя комендант принял его весьма любезно и вступил с ним в переговоры (ибо знал, что без содействия англичан не сможет ни обеспечить город провиантом, ни оборонять его, а потому желал получить и в том и в другом помощь сэра Филипа), однако, когда соответствующие статьи были согласованы сторонами и подписаны сэром Филипом Масгрейвом, комендант вдруг передумал и отказался взять на себя обязательство не сдавать Карлайл без согласия сэра Филипа, которому в итоге пришлось удовольствоваться следующим условием: ни единый из его солдат не должен искать защиты в стенах города, пока не станет совершенно очевидным, что они больше не в силах держаться в чистом поле.

По прошествии недолгого времени из Шотландии поступил приказ о сдаче Бервика и Карлайла Парламенту, в каковом приказе не было ни малейшего упоминания об особых условиях для англичан. Но в руках сэра Филипа Масгрейва все еще находился Апплби-касл, занятый им после того, как он сдал Карлайл герцогу Гамилтону и вывел оттуда свой отряд. Благодаря этому счастливому обстоятельству после сдачи Апплби (который в любом случае невозможно было долго оборонять) сэр Филип договорился об условиях капитуляции для себя и еще ста пятидесяти офицеров; (многие из них были видные джентльмены, которые впоследствии еще раз рискнули своими жизнями – и отдали их – за короля). Вскоре после этого сэр Филип Масгрейв уехал в Голландию.

Кромвель решил не терять полученных им преимуществ и развить свой успех, а потому, взяв как можно больше пленных из рассеянных войск герцога Гамилтона и таким образом довершив его разгром, он двинулся прямо в Шотландию, дабы на месте вырвать корни того, что в будущем могло бы обернуться для него какими-либо новыми затруднениями – хотя Кромвеля весьма настойчиво звали в Йоркшир, чтобы покончить с засевшими в Понтефракт-касле роялистами, которые превратились в грозную силу для всех своих соседей: не довольствуясь контрибуциями, взимаемыми с ближайшей округи, они совершали набеги в области отдаленные, захватывая и увозя с собой в Понтефракт состоятельных особ, коих держали в замке до тех пор, пока пленники не вносили за себя крупный выкуп. Кромвель, однако, не пожелал откладывать свой поход на север, но, полагая, что уже в скором времени сможет рассчитаться за подобные дерзости, ограничился тем, что послал к Понтефракту с отрядом кавалерии и пехоты полковника Рейнсборо, который должен был, взяв замок в блокаду, положить конец смелым вылазкам его гарнизона. Сам же Кромвель с остальной армией продолжил марш в Шотландию; дело было в конце августа или в начале сентября, когда урожай в этой стране еще не созрел, и его можно было уничтожить.

Все считали, что Кромвель предпринял этот поход по настойчивому приглашению маркиза Аргайла, ибо разгром шотландской армии в Англии еще не сделал маркиза в достаточной мере хозяином положения в Шотландии. В Эдинбурге по-прежнему заседал парламентский комитет, и в нем (как и в Совете) безраздельно господствовал граф Ланарк. К тому же войска под командой Монро, набранные в подкрепление армии герцога, все еще составляли единый корпус и подчинялись графу. Но даже если маркиз и не приглашал Кромвеля, он очень обрадовался его приходу и по вступлении его в пределы королевства поспешил явиться к нему с приветствиями. При встрече эти люди всячески показывали, как радостно им видеть друг друга – ведь они были связаны множеством обещаний и обязательств, а также участием в одном и том же преступлении.

Никаких военных действий не последовало: Кромвель объявил, что пришел с армией в Шотландию лишь затем, чтобы спасти благочестивую партию и освободить королевство от насилия со стороны злонамеренных людей, заставивших нацию разорвать узы дружбы с английскими братьями, которые всегда хранили верность шотландцам. Теперь же, когда по воле Божией совершился разгром армии герцога Гамилтона, попытавшегося ввергнуть обе нации во взаимное кровопролитие, он, Кромвель, явился в Шотландию, дабы предотвратить любые бедствия, которые могли бы произойти в будущем, и отстранить от власти тех, кто так дурно воспользовался своими полномочиями. Он выразил надежду, что уже через несколько дней сможет вернуться в Англию, твердо уверенный в братских чувствах этого королевства к английскому Парламенту, который ни в малейшей степени не намерен покушаться на свободы и посягать на права шотландцев. Сопровождаемый маркизом Аргайлом, Кромвель прибыл в Эдинбург, где шотландцы встретили его со всей торжественностью, выказав ему уважение, подобавшее спасителю их отечества, а его армию расквартировали с большим удобством и в изобилии снабжали всем, что только могла дать страна.

Граф Ланарк и все сторонники Гамилтона (то есть все, кто решил сохранить верность его партии) успели удалиться и были теперь недосягаемы; те же, кто остался в Эдинбурге, предпочли подчиниться Аргайлу, способному, как они видели, их защитить. В Эдинбурге оставалось достаточное число членов комитета Парламента, чтобы позаботиться о безопасности и благе королевства, не вынуждая Кромвеля оказывать им помощь силами англичан – что покрыло бы позором их правительство. Пока Кромвель находился у шотландцев в качестве гостя (коего они принимали с величайшей пышностью), Аргайл, опираясь на шотландские законы, сумел устранить все дурное, сохранив в неприкосновенности истинные основания самой системы правления. Парламентский комитет послал Монро приказ и распоряжение распустить свои войска. Кажется, поначалу Монро не хотел этого делать, однако, быстро сообразив, что арбитром в его споре с комитетом непременно станет Кромвель, в точности исполнил приказ. В Шотландии более не существовало силы, способной противиться воле Аргайла. Парламентский комитет, Совет, эдинбургские магистраты покорно ему повиновались; те же, кто не признал его власти, бежали или сидели в тюрьме. С церковных кафедр гремели злобные речи о греховности недавнего договора с королем, а Ассамблея духовенства распорядилась устроить торжественные посты, дабы вымолить у Бога прощение за это гнусное злодейство. В общем, у Кромвеля имелись веские причины думать, что отныне шотландское королевство будет вести себя так смирно, как он только мог пожелать, а потому, договорившись обо всем со своим закадычным другом Аргайлом, Кромвель возвратился в Англию, где, как он полагал, его присутствие вскоре должно было стать необходимым.

Когда граф Норидж и лорд Кейпл вместе с кентскими и эссекскими отрядами оказались запертыми в Колчестере, у их друзей не было разумных оснований надеяться, что шотландская армия, так долго, вопреки обещаниям, откладывавшая поход в Англию, сможет (хотя она уже вступила в ее пределы) продвигаться достаточно быстро, чтобы успеть на помощь Колчестеру прежде, чем голод принудит его защитников к капитуляции. И теперь граф Голланд счел нужным – ведь многие из осажденных в Колчестере присоединились к выступлению, положившись на его обещания и авторитет, – начать свое предприятие, к чему его также побуждали молодость и пылкость герцога Бекингема, командующего кавалерией, лорда Фрэнсиса Вильерса, его брата, и других молодых вельмож. Его замысел поднять восстание и взяться за оружие, дабы выручить Колчестер, вовсе не был тайной; напротив, в Лондоне без конца об этом толковали; каждое утро в его покои во множестве являлись офицеры, некогда, как всем было известно, служившие королю; многие показывали полученные от графа полномочия, и ни о чем в городе не спрашивали чаще, нежели о том, когда же лорд Голланд двинется в поход, на что иные с уверенностью отвечали: «В такой-то день». Час, когда Голланд сел на лошадь и в сопровождении сотни всадников покинул свой дом, открыто называли еще за два или три дня до выступления.

Первый сбор граф Голланд устроил в Кингстоне-на-Темзе, где оставался день и две ночи, рассчитывая, что к нему явятся в большом числе не только офицеры, но и солдаты, которые пообещали принять участие в деле и уже записались в отряды разных командиров. То, что его так долго не трогали, хотя его замысел ни для кого не являлся секретом, Голланд объяснял страхом армии и Парламента перед Сити, готовым, как мнилось графу, немедленно его поддержать. И он действительно верил, что сможет оставаться в Кингстоне в полной безопасности так долго, как сам найдет нужным, мало того – что целые полки из Сити выступят вместе с ним на помощь Колчестеру.

Во время его краткого пребывания в Кингстоне туда явилось некоторое число офицеров и солдат, как пехотинцев, так и кавалеристов, а многие именитые и знатные особы, приезжавшие из Лондона в собственных каретах, наносили визиты Голланду и его сподвижникам; затем они возвращались в Кингстон, привозили то, в чем он нуждался, и обещали вскорости к нему присоединиться. Из офицеров Голланд полагался главным образом на Дальбьера (хотя имел командиров и получше) – голландца, который снискал себе хорошую репутацию и приобрел немалый боевой опыт. Он служил Парламенту генерал-комиссаром кавалерии под командой графа Эссекса и, будучи исключен из штатов армии Нового образца, оказался в числе недовольных офицеров, ждавших удобного случая, чтобы отомстить этой новой армии, командиров коей они презирали за дурные манеры и страсть к бесконечным проповедям. Дальбьер был рад послужить под началом графа Голланда, который, со своей стороны, полагал, что ему очень повезло с этим офицером. Дальбьеру поручили выставит надежные дозоры и послать партии разведчиков в Кент, где, насколько было известно, после недавнего восстания еще оставались какие-то отряды роялистов. Однако Дальбьер сделал свое дело настолько скверно (или его собственные приказы были выполнены так плохо), что уже на другое или на третье утро по прибытии Голланда в Кингстон несколько эскадронов полковника Рича (знаменитого своими проповедями, а отнюдь не ратными подвигами) ворвались в город прежде, чем находившиеся там роялисты получили известия об их приближении и смогли подготовиться к бою – граф и большая часть его людей с чрезвычайной поспешностью покинули Кингстон, так и не рискнув атаковать вражескую кавалерию.

В последовавшей тогда суматохе лорд Фрэнсис Вилльерс (юноша на редкость красивой и приятной наружности), то ли не успев сесть на лошадь так же быстро, как прочие, то ли пытаясь оказать сопротивление, был, к несчастью, убит – как и еще несколько человек, впрочем, не слишком известных. Большинство пехотинцев сумели скрыться, как и некоторые офицеры, впоследствии нашедшие способ вернуться в свои тайные лондонские убежища. Сам же граф и еще около сотни всадников – остальные благоразумно направились в Лондон, где их затем даже не пытались искать – без цели и плана блуждали еще несколько дней, пока гнавшийся за ними небольшой кавалерийский отряд не окружил их на каком-то постоялом дворе в Сент-Неоте, в Гентингдоншире, после чего граф без сопротивления сдался неприятельскому офицеру. Герцог Бекингем, отделившийся от Голланда еще раньше, благополучно добрался до Лондона, где скрывался до тех пор, пока не нашел возможность совершенно себя обезопасить переездом в Голландию, где находился тогда принц, встретивший его весьма тепло и любезно. Граф же Голланд оставался под арестом там, где был схвачен, пока по приказу Парламента его не отправили в Виндзорский замок, где – хотя сам граф и был его констеблем – его держали в строгом заключении.

Через несколько дней последовал разгром шотландской армии, и когда осажденные в Колчестере благородные особы получили известия об этих событиях, им стало ясно, что рассчитывать на помощь им не приходится, и что они больше не смогут ее ждать, ведь, по крайнему недостатку во всех видах провианта, они уже съели почти всех своих лошадей. Они послали сказать Ферфаксу, что готовы вступить в переговоры о сдаче города на сносных условиях, но тот отказался начинать переговоры и обсуждать условия, пока ему не выдадут – на милость победителя – всех офицеров и джентльменов. День или два осажденные размышляли; кто-то предложил совершить внезапную вылазку, после чего каждый должен был прорываться на свой страх и риск, но в Колчестере осталось слишком мало лошадей, а еще не съеденные были слишком слабы для подобного предприятия. В конце концов роялистам пришлось сдаться без всяких условий, после чего всех офицеров и джентльменов отвели в ратушу, где и заперли, приставив к ним крепкую стражу.

Им сразу же приказали подготовить для главнокомандующего свой полный поименный список, что они немедленно сделали. Вскоре за сэром Чарльзом Лукасом и сэром Джорджем Лиллом прислали конвой; их привели прямо на заседание военного совета, после чего главнокомандующий в чрезвычайно краткой речи объявил, что в назидание остальным, дабы впредь никто не смел нарушать подобным образом мир в королевстве, ныне потребуется осуществить акт военного правосудия. Совет постановил, что Лукас и Лилл должны быть немедленно расстреляны, и приказал им готовиться к смерти. Выслушать и принять во внимание то, что они хотели сказать в свою защиту, совет не пожелал; их тут же вывели во двор, где уже выстроились мушкетеры, готовые быстро кончить дело.

Когда известие об этом жестоком решении достигло находившихся в ратуше пленников, их охватила невыразимая скорбь, и лорду Кейплу удалось уговорить кого-то из офицеров или солдат охраны передать главнокомандующему письмо, подписанное от имени остальных именитыми особами и старшими офицерами. Они заявляли протест против приговора и требовали, чтобы главнокомандующий либо отложил его исполнение, либо, коль скоро они виновны ничуть не меньше, чем двое осужденных, подверг их всех точно такому же наказанию. Письмо было вручено, но не возымело иных последствий, кроме приказа командиру мушкетеров скорее делать свое дело. Первой их жертвой стал сэр Чарльз Лукас. Когда же он пал мертвым, Джордж Лилл бросился к нему, обнял, поцеловал, после чего, поднявшись, взглянул в лицо тем, кто готовился его казнить. Полагая, что они стоят слишком далеко, Лилл предложил им подойти поближе. «Будьте уверены, сэр, – сказал кто-то из солдат, – мы не промахнемся». «Друзья мои, – отвечал им с улыбкой Лилл, – как-то раз я был еще ближе, и вы не попали». Это были его последние слова: мушкетеры дали залп и справились со своим делом на отлично – пораженный множеством пуль Лилл пал на землю бездыханный.

Обе жертвы этой жестокой расправы успели снискать великую славу и уважение на войне: первый считался одним из лучших кавалерийских, второй – пехотных командиров, коих имела английская нация; но по характеру и душевному складу это были совершенно разные люди. Лукас, младший брат лорда Лукаса и наследник его титула и богатства, располагал собственным состоянием. Воспитывавшийся в Нидерландах и всегда – среди кавалеристов, он редко бывал при дворе, где мог бы наблюдать и усвоить хорошие манеры. Обладая замечательной личной храбростью, Лукас был великолепен на поле брани, где за ним охотно шли в бой, но во всякое иное время и в любом другом месте находиться рядом с этим человеком, грубым и надменным по натуре и отнюдь не блиставшим умом, было не очень приятно. А потому для запертых в Колчестере роялистов его общество оказалось даже более невыносимым, чем тяготы осады или мысли о грозившей им судьбе. Все они, однако, изъявили готовность умереть вместе с ним. Лилл получил точно такое же образование, но служил этот джентльмен офицером в пехоте. Он ничуть не уступал Лукасу в мужестве и выказывал столько рвения, что ни за кем другим не шли в бой с большей готовностью, и его солдаты никогда не покидали своего командира. Но неистовая храбрость сочеталась в нем с необыкновенно добрым и мягким нравом, и этот человек, всех любивший и всеми любимый, был просто неспособен иметь врагов.

То, каким образом этих достойных людей лишили жизни, явилось чем-то неслыханным и беспримерным; большинство англичан сочло это деяние варварским, а вину за него возложило на Айртона, который крепко держал в руках главнокомандующего и при всяком удобном случае давал волю своему кровожадному и свирепому нраву. По совершении этой кровавой жертвы Ферфакс, вместе со старшими офицерами, направился в ратушу к пленникам и, видимо, пытаясь как-то оправдаться за то, чего, по его словам, потребовало военное правосудие, сообщил остальным, что их жизни вне опасности, что обращаться с ними будут хорошо, а поступят так, как велит Парламент. Сумев овладеть собой в достаточной степени, чтобы виновников только что совершенного бесчеловечного акта принять так, как мог он себе это позволить в тогдашнем своем положении, лорд Кейпл сказал, что теперь им нужно закончить свое дело и столь же сурово поступить и с остальными. Тут между ним и Айртоном последовал короткий, но крупный разговор, за который несколько месяцев спустя Кейпл заплатил жизнью. Когда же главнокомандующий уведомил о принятых им мерах Парламент, он получил приказ отправить графа Нориджа и лорда Кейпла в Виндзорский замок, где они могли теперь сокрушаться о своих несчастьях в обществе графа Голланда. Через некоторое время их всех отослали в Тауэр.

Как только Кромвель выступил в поход на север, а Ферфакс двинулся в Кент, Общинный совет Сити подал Парламенту петицию о начале переговоров непосредственно с королем ради восстановления в королевстве благого мира, достигнуть коего иным путем не оставалось теперь никаких надежд. Это был первый смелый шаг, который позволили себе в Лондоне после резолюции Палат о «необращении» к королю. Как можно было подумать, он был сделан с единодушного согласия Сити, а потому Парламент не решился ответить категорическим отказом, да и большая часть его членов желала, в сущности, того же.

Это вынудило сэра Генри Вена и ту партию в Парламенте, которая сохраняла верность армии (или которой сохраняла верность армия), воздержаться от прямых возражений и для вида согласиться с предложением Сити – чтобы затем, изыскав какой-нибудь удобный предлог, затянуть и замедлить его рассмотрение. А потому они учредили комитет Палаты общин, коему надлежало встретиться с комитетом, назначенным Общинным советом, дабы вместе обсудить способы и средства обеспечения безопасности и охраны особы короля во время переговоров. Когда же оба комитета собрались, представители Нижней палаты начали сбивать с толку и запутывать комитет Общинного совета бесчисленными вопросами; на каждом заседании они предлагали новые вопросы, что отнимало массу времени и неизбежно затягивало обсуждение – чего они, собственно, и добивались.

За этот, оказавшийся довольно долгим, срок, пока Сити шумно требовал немедленного начала переговоров, как восстание в Кенте, так и предприятие графа Голланда потерпели полный крах. Тем не менее принц по-прежнему стоял с флотом в Даунсе, джентльмены в Колчестере продолжали упорно обороняться, а шотландская армия находилась в пределах королевства – все это поддерживало мужество Парламента, и настолько, что после всех проволочек он наконец принял предложение Сити и объявил, что готово вступить в личные переговоры с королем для водворения мира в королевстве. Вести их предполагалось на острове Уайт, где Его Величество должен был пользоваться подобающим почетом, а также свободой и безопасностью.

Несколько ранее Сити изъявил готовность – если переговоры начнутся в Лондоне – за свой счет выставить силы, которые потребуются для обеспечения безопасности короля и защиты его особы. Теперь же, узнав, что переговоры решено вести на острове Уайт, где они не смогут оказать на их ход никакого влияния, граждане Сити сильно встревожились. Тем не менее они не сочли нужным и далее настаивать на переносе их места, опасаясь, как бы Парламент вовсе не отказался от своего решения о начале переговоров. Сити лишь вновь потребовал, чтобы Парламент действовал со всевозможной быстротой, и, несмотря на все задержки, Комитет обеих Палат был направлен в начале августа к королю в замок Карисбрук, где Его Величество по-прежнему находился в строгом заключении, лишенный возможности беседовать с кем-либо, кроме тех лиц, коих Парламент приставил к особе короля и велел за ним следить.

В послании, врученном парламентскими уполномоченными, говорилось, что Палаты желают вести переговоры с Его Величеством в том месте на острове Уайт, которое он сам назначит, на основании предложений, уже сделанных ему в Гемптон-Корте, а также иных предложений, которые Палаты велят представить ему впоследствии; при этом Его Величество должен пользоваться подобающим почетом, а также свободой и безопасностью. Сами посланники – член Палаты пэров и два коммонера – должны были вернуться в течение десяти дней; впрочем, никто этот срок не пытался строго ограничить, ведь это позволяло и далее тянуть с переговорами, открытию которых, как они все еще надеялись, могло помешать какое-нибудь неожиданное происшествие.

Король принял их чрезвычайно любезно и сказал им, что никто на свете, и они могут быть в этом уверены, не способен желать мира искреннее, нежели он сам, ибо никто не страдает сильнее от его отсутствия; и что хотя у него, короля, нет здесь ни единого человека, с которым он мог бы посовещаться, и даже секретаря, чтобы писать под его диктовку, им не придется долго ждать ответа – и уже через два дня король вручил им ответ, от начала до конца написанный его собственной рукой. В этом ответе, пожаловавшись вначале на свое нынешнее положение и на крайнее стеснение собственной свободы, короля заявил, что охотно принимает предложение Парламента и соглашается вести переговоры в надежде, что Парламент действительно намерен исполнить свое обещание и обеспечить ему подобающий почет, свободу и безопасность. Что же до места переговоров, то (из соображений быстроты их ведения) он предпочел бы Лондон или его окрестности, ведь о решениях и постановлениях Парламента в любого рода непредвиденных обстоятельствах, могущих возникнуть в ходе переговоров, он бы тогда узнавал скорее, нежели в том случае, если бы переговоры проходили на столь значительном расстоянии от столицы. Тем не менее, коль скоро Парламент уже решил вести переговоры на острове Уайт, он не станет против этого возражать и лишь назначит их местом город Ньюпорт. И хотя он желает начать и завершить переговоры как можно скорее, он не сочтет себя достаточно свободным, чтобы к ним приступить, если, еще до их открытия, всем особам, чьи советы и помощь могут ему понадобиться, не будет дозволено к нему явиться.

К тому времени, когда комиссары возвратились с острова Уайт и вручили королевский ответ Парламенту, пришло известие о разгроме шотландской армии, а Кромвель написал своим друзьям письмо, в котором заклинал их твердо держаться прежнего решения и доказывал, что Парламент навеки покроет себя позором и лишится всякого доверия как в Англии, так и за границей, если отменит уже принятые им постановление и декларацию о прекращении сношений с королем. Но Парламент уже зашел слишком далеко, чтобы отступать. После первого предложения о переговорах и соответствующей петиции Сити очень многие члены, которые в свое время решительно воспротивились постановлению и декларации о прекращении сношений с королем, а после их принятия вовсе перестали посещать Парламент, теперь, при первом же упоминании о переговорах, вновь повалили толпой в Палату, чтобы поддержать этот почин. Их оказалось гораздо больше, нежели тех, кто вначале пытался замедлить и затруднить любые приготовления к переговорам, а теперь надеялся совершенно их сорвать. Блестящая победа Кромвеля над шотландцами, которая, заключали они, неизбежно приведет к скорому падению Колчестера и быстро положит конец всем прочим выступлениям против Парламента, сделала их еще более энергичными сторонниками переговоров, ведь у них уже не осталось иной надежды на предотвращение смуты, в которую, как они ясно видели, задумала ввергнуть королевство армия. А потому они стали еще решительнее требовать, чтобы Палаты согласились со всеми предложениями, которые делал им в своем ответе король. В итоге, несмотря на яростное сопротивление, Парламент объявил, что резолюция о «не-обращении» отменяется; что переговоры с королем состоятся в Ньюпорте; и что Его Величество должен пользоваться там точно такой же свободой, какую имел он в Гемптон-Корте.

Затем Парламент назначил комитет из пяти лордов и десяти коммонеров, коим и поручалось вести переговоры с королем. Им было приказано как можно скорее подготовить все, что требовалось для начатия переговоров, но поскольку в числе комиссаров оказались лорд Сэйи сэр Генри Вен, то названные особы употребили всю свою хитрость и ловкость, чтобы замедлить и затруднить приготовления – в надежде, что Кромвель, быстро покончив с делами в Шотландии, успеет возвратиться в Англию вовремя, чтобы пустить в ход аргументы более сильные и убедительные, нежели те, коими располагали они сами.

Все эти события, отлично известные Кромвелю, лишь укрепили его в мысли, что для полного разгрома пресвитериан, досаждавших ему всегда и везде, даже на таком расстоянии, потребуется его личное присутствие в Парламенте. Несмотря на уговоры, он не пожелал задержаться на севере и довести до конца единственное трудное дело, все еще остававшееся не завершенным – овладение Понтефракт-каслом – но поручил Ламберту выполнить эту задачу, а заодно отомстить за смерть Рейнсборо, павшего от рук понтефрактцев, при обстоятельствах, которые заслуживают особого упоминания.

После разгрома шотландцев йоркширцы настоятельно просили Кромвеля двинуться со всей своей армией на Понтефракт. Но Кромвель, уже принявший твердое решение о походе в Шотландию, счел достаточным послать для взятия Понтефракта Рейнсборо с полком кавалерии и одним или двумя пехотными полками, нисколько не сомневаясь, что этих войск, вместе с местными отрядами, коим надлежало действовать под командой Рейнсборо, хватило бы и для более серьезного предприятия.

Когда же стало известно о полном поражении шотландской армии и о разгроме их единомышленников во всех прочих местах, сидевшие в Понтефракте роялисты ясно поняли, чего им теперь следует ожидать, и уже не сомневались, что вскоре тесная осада сделает для них невозможными дальнейшие вылазки и набеги. Они слышали, что против них выступил Рейнсборо и что он уже расположил часть своих войск неподалеку от Понтефракта, хотя штаб свой по-прежнему держал в Донкастере. А потому они решили, пока еще есть такая возможность, устроить смелую вылазку. Они знали, что сэр Мармадьюк Лангдейл, попавший в плен после разгрома шотландской армии, все еще находится в ноттингемском замке под крепкой стражей, ведь Парламент объявил, что намерен подвергнуть его примерному наказанию. И вот поздним вечером полковник Моррис выехал из замка во главе отряда из всего лишь двенадцати всадников (но это были лучшие, отборные бойцы), с намерением захватить Рейнсборо в плен, чтобы затем обменять на Лангдейла. Каждый из них хорошо знал местность, все пути и даже тайные тропы были им отлично известны, а потому уже на рассвете или чуть позже (дело было в конце октября) они выехали на большую дорогу, которая шла из Йорка. Выставленные на ней дозорные, не ожидавшие неприятеля, особой бдительности не проявили и задавали вопросы кое-как; люди Морриса столь же небрежно и неопределенно сообщили, откуда едут, после чего сами спросили у дозорных, где находится их командующий, которому они должны доставить письмо от Кромвеля.