Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 78 страниц)

Глава VIII
(1645)

Соглашение о нейтралитете, заключенное комиссарами от соседних западных графств, после которого мы и оставили главных предводителей корнуолльских отрядов, имело такую же судьбу, как и все подобные соглашения в других частях Англии. Ибо, несмотря на самые торжественные клятвы и принятие причастия (без чего обходились при заключении всех прочих договоров), стоило лишь Парламенту послать туда свои декларации и постановления (тождественные тем, которые касались сходных соглашений в Йоркшире и Чешире) и отрядить нескольких членов для вразумления тамошних своих сторонников и надзора за ними, как все мирные помыслы были забыты, так что в ночь перед истечением срока договора и перемирия Джеймс Чадли, генерал-майор мятежников (все это время усердно собиравший в Сомерсете и Девоншире деньги как с друзей, так и с врагов, и успевший снарядить многочисленное войско), появился с сильным отрядом пехоты и кавалерии в двух милях от Лонстона, главной квартиры корнуолльцев, и на следующее же утро (перемирие заканчивалось в двенадцать часов ночи) двинулся на этот город, недостаточно готовый к отражению атаки. Вожди корнуолльцев употребили срок перемирия со всевозможной пользой, убедив джентри и всех жителей графства согласиться на уплату еженедельного сбора, дабы поддержать силу, которая их защищает; а сверх и помимо этого налога джентльмены и иные видные особы добровольно пожертвовали на общее дело все свое столовое серебро. Но когда в эти края прибыл парламентский комитет, корнуолльцы поняли, что соглашение с неприятелем не принесет никаких плодов. А потому накануне истечения срока договора сэр Ральф Гоптон и сэр Бевил Гренвилл направились в Лонстон, чтобы принять меры к отражению возможной атаки, но поскольку им приходилось содержать и довольствовать свое маленькое войско на средства одного небольшого графства, то они принуждены были расквартировывать солдат на весьма обширной территории, чтобы ни одна местность не несла бремени свыше строго необходимого. В первый день, расположив людей вдоль живых изгородей и в удобных для обороны дефиле, они лишь сдерживали натиск врага, ожидая подхода остальных отрядов; когда же те, ближе к вечеру, вовремя подоспели, неприятель, уже понесший немалый урон, настолько пал духом и оробел, что ретировался ночью к Окемптону, городу в пятнадцати милях от места боя. После этого много дней кряду продолжались мелкие стычки с переменным успехом: порой корнуолльцы вторгались в Девоншир, но затем отступали – ибо, как стало известно, против них шла теперь целая армия, обладавшая столь явным численным превосходством, что всякое сопротивление ей казалось безнадежным.

В середине мая граф Стамфорд вступил в северный Корнуолл. Он имел тысячу четыреста кавалеристов и драгун, пять тысяч четыреста пехотинцев, тринадцать медных пушек и одну мортиру, а также огромный запас провианта и амуниции и был во всех отношениях снаряжен столь превосходно, как это могли обеспечить люди, которые не знали недостатка в средствах. Небольшая армия короля, уступавшая ему числом более чем вдвое и терпевшая страшную нужду в самом необходимом, находилась у Лонстона; неприятель же трактовал ее с совершенным презрением и, зная, что она приблизилась на расстояние шести-семи миль, помышлял лишь о том, как переловить королевских солдат после того, как они будут разбиты и рассеяны – чтобы помешать им укрыться в замке Пенденнис, откуда они могли бы доставить ему новые хлопоты. С этой целью, расположившись лагерем близ Страттона (единственная местность в Корнуолле, которая питала крайнюю враждебность к делу короля) на плоской вершине высокого холма, склоны коего отличались чрезвычайной крутизной, Стамфорд выслал к Бодмину отряд из тысячи двухсот кавалеристов и драгун под начальством сэра Джорджа Чадли (отца генерал-майора мятежников), чтобы захватить врасплох шерифа и главнейших джентльменов и таким образом не только воспрепятствовать подходу каких-либо подкреплений к армии короля, но и, застращав недовольных видом столь грозной кавалерии, принудить весь этот край выступить на стороне Парламента. Замысел этот, сам по себе отнюдь не безрассудный, сыграл в конечном счете на руку королю. Ибо его войска, двигавшиеся из Лонстона с твердой решимостью сразиться с врагом, каким бы ни было превосходство последнего в численности или в позиции (план, при всей своей рискованности, чреватый меньшей опасностью, чем отход в глубь графства или любой другой возможный для них образ действий), теперь, недолго думая, решили атаковать лагерь неприятеля, воспользовавшись отсутствием его кавалерии.

С этим намерением в понедельник 15 мая они подошли к вражескому лагерю на расстояние мили; положение с провиантом стало у них к этому времени столь отчаянным, что даже у самых предусмотрительных офицеров солдаты имели на ближайшие двое суток лишь по одному сухарю в день, и неприятель уже нисколько не сомневался, что войска короля находятся теперь в полной его власти.

Во вторник 16 мая, около пяти часов утра (простояв всю ночь в боевой готовности) корнуолльцы начали готовиться к делу. Свою пехоту, примерно две тысячи четыреста человек, они разделили на четыре отряда, каждый из которых получил собственную задачу. Первым отрядом командовали лорд Мохен и сэр Ральф Гоптон, взявшиеся атаковать неприятельский лагерь с южной стороны; слева от них должны были наступать люди сэра Джона Беркли и сэра Бевила Гренвилла; сэр Николас Сленнинг и полковник Тревеньон шли на штурм с севера, а по левую руку от них предстояло действовать полковнику Томасу Баффету, генерал-майору пехоты корнуолльцев, и полковнику Уильяму Годолфину. Каждый отряд имел по две пушки, которые мог пустить в ход по своему усмотрению. Полковник Джон Дигби, командовавший кавалерией и драгунами, числом до пятисот человек, находился с ними в Сенди Коммонс, на ведущей к неприятельскому лагерю дороге, и должен был либо нанести ответный удар врагу, если тот атакует, либо оставаться на месте в качестве резерва.

Так началось сражение; королевские войска с четырех сторон яростно рвались к вершине холма, а их противник с не меньшим упорством защищал свои позиции. Бой шел с переменным успехом до трех часов пополудни, когда старшим начальникам корнуолльцев донесли, что пороха у них осталось не более четырех бочек; и те (скрыв это известие от солдат) решили, что восполнить подобный недостаток можно теперь одной лишь храбростью. А потому они, через посыльных, условились наступать со своими отрядами, не открывая более огня до тех пор, пока их люди не достигнут вершины и не окажутся на ровной местности рядом с неприятелем. Солдаты столь превосходно поддержали мужество и решимость офицеров своей отвагой, что враг, видя с изумлением, как эти бесстрашные бойцы идут с холодным оружием против ядер и пуль, дрогнул на всех пунктах и начал подаваться назад. Генерал-майор Чадли, руководивший в этом бою парламентскими войсками, честно исполнил свой долг: заметив, что его люди не устояли перед уступающим в числе противником и тот поднимается все выше по склонам холма, он во главе храбрых пикинеров лично выступил против отряда, которым командовали сэр Джон Беркли и сэр Бевил Гренвилл, и с такой яростью на него обрушился, что привел неприятеля в немалое расстройство. Во время этой схватки сэр Бевил Гренвилл оказался на земле, но его товарищ тотчас же подоспел к нему на помощь; после чего они усилили натиск и, перебив большую часть атакующих, а остальных рассеяв, взяли в плен самого генерал-майора, успевшего выказать беспримерную храбрость. Тогда неприятель начал поспешно отступать, а четыре корнуолльских отряда, поднимаясь по склонам холма, приближались друг к другу, пока в четвертом часу пополудни не соединились наконец на его вершине. Там они стали обниматься, охваченные неописуемым восторгом; каждый поздравлял своих товарищей с победой, в коей все они с готовностью признали чудо и благословение Божие; после чего, захватив на холме несколько пушек неприятеля, корнуолльцы все вместе устремились к его лагерю, чтобы довершить свой успех. Но враги, едва услышав о потере своего генерал-майора, совершенно пали духом; яростно теснимые и сбитые с прежних позиций – на силу и неприступность которых они главным образом и рассчитывали – некоторые из них побросали оружие и сдались в плен, другие же, обратившись в бегство, рассеялись, и теперь каждый думал лишь о собственном спасении. Пример в том подавал сам главнокомандующий граф Стамфорд: в продолжение всей битвы он держался на безопасном расстоянии от поля боя, окруженный всеми своими кавалеристами, которые, действуя небольшими партиями (хотя общее их число не превышало ста двадцати – ста сорока человек), могли бы нанести чувствительный урон пехотным отрядам корнуолльцев, с величайшим трудом взбиравшимся по крутым склонам холма; а едва увидев, что сражение проиграно (иные говорят – даже раньше), со всевозможной поспешностью устремился в Эксетер, дабы подготовить этот город к ожидавшим его вскоре испытаниям.

Победители же, захватив лагерь и окончательно рассеяв вражеские войска, тут же на месте совершили богослужение и вознесли всемогущему Господу благодарственные молитвы за чудесное свое избавление и победу; после чего немедля отправили небольшой кавалерийский отряд, чтобы преследовать неприятеля одну-две мили. Продолжать погоню далее или вести ее всей своей кавалерией корнуолльцы не сочли разумным (ибо сэр Джордж, возвратившись с сильным отрядом кавалеристов и драгун из Бодмина, мог бы застать их в расстройстве и беспорядке), но удовольствовались уже одержанной победой – как по существу дела, так и по внешним признакам самой блестящей из всех, которых добилась с начала этой злосчастной распри любая из противоборствующих сторон. В королевских войсках полегло в общей сложности не более восьмидесяти человек, из коих лишь немногие были офицеры и ни одного в чине старше капитана; и хотя раненых оказалось гораздо больше, впоследствии от полученных ран умерло не более десяти человек. В парламентской же армии, несмотря на то что она занимала превосходные позиции, и атакующей стороной являлся противник, было убито на месте свыше трехсот человек и еще тысяча семьсот взято в плен, в том числе генерал-майор и более тридцати других офицеров. Вдобавок победители захватили весь неприятельский обоз с палатками, все пушки, все боеприпасы – семьдесят бочек пороха и соразмерное количество всякого рода иной амуниции – а также преогромный запас галет и прочей отличной провизии, что для людей, три или четыре дня страдавших от недостатка пищи и сна и теперь равно изнуренных голодом и тяготами службы, пришлось весьма кстати и обрадовало их ничуть не меньше, чем сама победа. Всю ночь и следующий день армия отдыхала в Страттоне; при этом корнуолльцы взяли надлежащие меры, чтобы прикрыть броды через реку Теймар, помешав таким образом возвращению неприятельской кавалерии и драгун, а также, через срочно отправленных гонцов, распространить повсюду известие о своем успехе. Едва сэр Джордж Чадли с великим триумфом разогнал местных джентльменов и шерифа – намеревавшихся, по доброму своему обычаю, созвать posse comitatus в помощь королевской партии – и почти без сопротивления вступил в Бодмин, как пришла ужасная весть о разгроме армии и потере страттонского лагеря. И тогда, с величайшей поспешностью и в таком смятении, какое только может вызвать страх среди людей, еще не знакомых с суровыми превратностями войны, оставив множество лошадей и солдат (попавших впоследствии в руки тамошним крестьянам), сэр Джордж с теми немногими, кого ему удалось собрать и удержать вместе, бежал в Плимут, а оттуда без помех и тревог добрался до Эксетера.

< Граф же Стамфорд, пытаясь оправдаться и снять с себя вину за поражение, всюду утверждал (и даже послал известие Парламенту), что его предал сэр Джеймс Чадли, который будто бы в самый разгар битвы добровольно перешел с отрядом на сторону врага и тотчас же атаковал королевские войска, что вызвало большое замешательство – солдаты уже не верили офицерам, офицеры страшились бунта солдат – и стало главной причиной последующего разгрома. На самом же деле Чадли показал себя храбрым воином и отличным командиром, а в плен попал лишь после того, как, с отчаянной отвагой врубившись в ряды неприятелей, был окружен ими со всех сторон. И, однако, несмотря на все его прежние заслуги – ведь это он сумел прервать на время череду побед Корнуолльской армии, а в ночном бою у Брэддок-Дауна близ Окингтона нанес ей больший урон, чем это когда-либо удавалось любому другому парламентскому военачальнику – столь наглой клевете многие поверили. Оскорбленный явной несправедливостью Парламента и обласканный офицерами короля, видевшими в нем доблестного противника, способного, если исправится и вспомнит о своем долге, принести немалую пользу Его Величеству, сэр Джеймс после десяти дней плена искренне раскаялся в прежних заблуждениях и изъявил готовность верно служить королю.

Чадли был слишком умен и благороден, чтобы чувствовать преданность делу, которому прежде служил. Возвратившись из Ирландии, где он сражался с самого начала мятежа, Чадли хотел встать на сторону Его Величества, для чего и явился в Оксфорд. Но там его встретили холодно – как ввиду общеизвестной враждебности королю прочих членов его семейства,так и по причине той роли, которую сыграл он в истории с Северной армией (ее, как мы помним, предлагали использовать для устрашения Парламента). Вначале сэр Джеймс, человек молодой, горячий и жаждавший славы, слишком пылко и безрассудно поддержал подобные планы; но затем, когда м-р Горинг выдал Парламенту этот замысел, и была назначена следственная комиссия, Чадли, охваченный то ли страхами, то ли надеждами, наговорил на допросе много лишнего, к большому ущербу для двора. В Оксфорде этого не забыли, и раздосадованный Чадли вернулся в Лондон, после чего дал согласие участвовать в походе парламентских войск на Запад. Но теперь прежние его обиды угасли, опыт открыл ему глаза на лицемерие Парламента, а разумные доводы и любезное обращение победителей, вместе с образцовой дисциплиной солдат, а также благочестием и чистотой нравов командиров корнуолльской армии окончательно убедили сэра Джеймса принять сторону короля. >

Желая облегчить своим друзьям в Корнуолле бремя, которое несли они до сих пор с таким терпением, армия поспешила вступить в Девоншир. Следует ли теперь атаковать Плимут или Эксетер или оба сразу, еще не было окончательно решено, когда гонец из Оксфорда привез корнуолльцам известие, что король послал им в подмогу принца Морица и маркиза Гертфорда с сильным отрядом кавалерии и что войска эти уже достигли Сомерсетшира. Они также узнали, что Парламент приказал сэру Уильяму Уоллеру идти в западные графства с новой армией, ряды коей могут значительно пополниться за счет тех, кто уцелел после страттонской битвы; так что теперь всем королевским войскам в этих краях необходимо было как можно скорее соединиться. Тотчас же было решено оставить у Селтеша и Милбрука отряд, способный защитить преданный Его Величеству Корнуолл от любых набегов из Плимута, а с остальными силами идти на восток. Благодаря громкой славе новой изумительной победы корнуолльские отряды день ото дня возрастали в числе: немало волонтеров прибыло к ним из Девоншира, а очень многие из взятых корнуолльцами пленных, заявив, что прежде их обманули, теперь добровольно вызвались служить королю против тех, кто так дурно обошелся с ними и с Его Величеством – эти люди, отданные под начало их же собственных одумавшихся офицеров, показали себя впоследствии честными и храбрыми солдатами. В общем, останавливаясь по пути не чаще, чем это требовалось для восстановления сил, Корнуолльская армия (именно так ее стали теперь называть) достигла Эксетера, где находился тогда с сильным гарнизоном граф Стамфорд. Задержавшись там всего на два или три дня, чтобы разместить вокруг небольшие гарнизоны и тем самым помешать этому городу (охваченному страхом и смятением) добиться чрезмерного влияния в столь многолюдном графстве, корнуолльцы двинулись к Тивертону, где расположился полк парламентской пехоты под командованием полковника Вера, девонширского джентльмена: мятежники надеялись, что сэр Уильям Уоллер подоспеет им на выручку раньше, чем ударят корнуолльцы. Последние без труда рассеяли этот полк и остановились в Тивертоне, ожидая новых распоряжений от маркиза Гертфорда.

Когда прошла досада от потери Ридинга и король понял, что армия Эссекса находится в совершенном расстройстве и граф не сможет теперь наступать или, во всяком случае, всерьез потревожить его в Оксфорде; и вдобавок узнал, как превосходно обстоят и какие надежды вселяют дела его сторонников в Корнуолле – куда, дабы воспрепятствовать дальнейшим их успехам, Парламент спешно готовился направить сэра Уильяма Уоллера – Его Величество решил послать в те края маркиза Гертфорда, тем более что многие из видных джентльменов Уилтшира, Девоншира и Сомерсетшира твердо обещали, что если маркиз появится в их графствах с таким числом солдат, какое, по их расчетам, способен выделить ему король, то они в скором времени соберут достаточные силы, чтобы устоять против любого войска, которое сможет выслать Парламент. Маркиз уже готов был выступить в поход, когда пришло известие о блестящей победе под Страттоном, так что теперь можно было не опасаться, что маркиз не сумеет соединиться с маленькой корнуолльской армией; к тому же последняя явно превратилась в силу, действительно заслуживающую названия армии. Все это внушило некоторым людям мысль, что одним из предводителей упомянутой армии не худо было бы сделать принца Морица, который до сих пор занимал пост обычного кавалерийского полковника, хотя неизменно выказывал величайшую храбрость и благоразумие. Тогда король, по их просьбе и с полного согласия Его Высочества, назначил принца генерал-лейтенантом в непосредственном подчинении у маркиза, который по весьма многим причинам (помимо того, что он уже исполнял эту должность) считался единственным человеком, способным осуществлять верховную власть в тех западных графствах, где находились его поместья и где народ, как всякому было известно, относился к нему с величайшим почтением и уважением. Итак, принц и маркиз, с кавалерийскими полками самого принца, полковника Томаса Говарда и графа Карнарвона (последний был генералом кавалерии), выступили в поход на запад и, задержавшись в Солсбери, а затем в Дорсетшире всего на несколько дней – к ним прибывали новые полки пехоты и кавалерии, снаряженные местными джентльменами – со всей поспешностью двинулись в Сомерсетшир, желая как можно скорее соединиться с корнуолльцами и полагая, что завершить набор войск легче будет там, где их планы не смогут расстроить более многочисленные силы неприятеля – ведь сэр Уильям Уоллер уже выступил из Лондона и останавливался на марше не дольше, чем это было строго необходимо.

Вступив в западные графства, маркиз тотчас же понес невосполнимую утрату, ставшую еще более страшной потерей для дела короля – скончался м-р Роджерс, человек тонкого ума и редких душевных качеств. Приходясь маркизу кузеном, Роджерс, движимый родственными чувствами и ревностью к общему благу, страстно убеждал маркиза верно ему служить. Сверх того, он пользовался немалым авторитетом в Дорсетшире (который представлял как рыцарь в Парламенте) и действовал там столь умело, что, проживи он дольше, Пул и Лайм (два портовых города, доставившие впоследствии множество хлопот королю) были бы, вне всякого сомнения, взяты. Но его смерть разрушила все надежды на сей счет, ибо прочие джентльмены графства, пусть и вполне благонамеренные, оказались столь бездеятельными, что не сумели использовать к своей выгоде успехи, достигнутые в том году армией короля.

Около середины июня принц Мориц и маркиз, имея тысячу шестьсот – тысячу семьсот человек кавалерии, примерно тысячу вновь набранных пехотинцев и семь – восемь легких полевых орудий, подошли к Чарду, городку в Сомерсетшире у самой границы Девоншира, где, согласно приказу, их и встретила Корнуолльская армия. Последняя насчитывала свыше трех тысяч человек отличной пехоты, пятьсот кавалеристов и триста драгун при четырех – пяти полевых орудиях; так что с учетом офицеров и прочих их соединенные силы составили весьма грозную семитысячную армию с превосходной артиллерией и достаточным количеством всякого рода боевых припасов, блестящая же репутация их войска позволяла надеяться на быстрый рост его численности. И, однако, не прояви старшие офицеры корнуолльцев гораздо больше выдержки и душевного благородства, чем их солдаты, весьма кичившиеся тем, что единственно лишь их храбрость спасла дело короля на западе, то при первой же встрече двух армий возникли бы споры и несогласия, уладить которые оказалось бы, вероятно, не так уж просто. Ибо в отряде маркиза, хотя и весьма немногочисленном, были заняты все генеральские должности, существовавшие тогда в армии короля – командующего, генерал-лейтенанта, командующего кавалерией, командующего артиллерией, генерал-майора кавалерии и генерал-майора пехоты; соответствующие же командные посты для тех, кто принял на себя весь боевой труд в прошлом и на кого главным образом возлагались надежды в предстоящих сражениях, предусмотрены не были; так что старшие офицеры корнуолльской армии, соединившись с куда менее сильным войском, могли в лучшем случае получить звание обычных полковников. Но мысль об общем деле по-прежнему столь всецело владела их умами, что они быстро успокоили всякий ропот зависти и недовольства в среде младших офицеров и рядовых солдат; принц же и маркиз, со своей стороны, отнеслись к ним с таким же уважением и благородным прямодушием, употребив все средства, чтобы предотвратить любые недоразумения.

Первый удар они решили нанести по Таунтону, самому большому и богатому городу Сомерсетшира, и притом пылко преданному Парламенту, где последний держал тогда свой гарнизон. Жители его, однако, еще не приобрели того мужества, коим отличились впоследствии, ибо лишь только армия подступила к городу, как двое из самых именитых его граждан были высланы для переговоров; и это обстоятельство, хотя ничего еще не было решено, повергло гарнизон в такой ужас (в то же время узники в местном замке, многие из коих были состоятельными людьми, взятыми под стражу как малигнанты, подняли там нечто вроде бунта), что он бежал из Таунтона в Бриджуотер, город не столь крупный, но по местоположению своему гораздо более удобный для обороны; а на следующий день, гонимый тем же паническим страхом, покинул и его. Таким образом, маркиз в три дня овладел Таунтоном и Бриджуотером и Данстер-каслом. Последний был укреплен куда лучше, чем первые два, так что взять его штурмом было бы невозможно, но благодаря ловкости Фрэнсиса Уайндема, умело воспользовавшегося страхом его владельца и хозяина м-ра Латтерелла, был сдан королю также без большого кровопролития, после чего маркиз, по достоинству оценив заслуги Уайндема, назначил его комендантом замка.

В Таунтоне начальство было поручено сэру Джону Стоуэллу, имевшему в тех краях обширные поместья. Он с самого начала решительно выступил на стороне короля и привел ему на службу своих детей, став одним из тех, кто вызывал величайшую ненависть у Парламента. Комендантом Бриджуотера назначили Эдмунда Уайндема, шерифа графства, человека состоятельного, храброго и безусловно преданного делу короля. Близ Таунтона армия задержалась на семь или восемь дней, чтобы занять гарнизонами названные пункты и дождаться известий о передвижениях и остановках неприятеля, и за это время изрядно подрастеряла уважение и добрую славу, коими пользовалась прежде у обывателей. Что до собственно корнуолльской армии, то там старшие начальники удерживали своих солдат от любых вольностей и требовали, чтобы те чаще молились Богу и участвовали в религиозных обрядах. В итоге своим благочестием и высокой дисциплиной корнуолльцы прославились ничуть не меньше, чем храбростью, а потому сэра Ральфа Гоптона с нетерпением ожидали в его родных местах, где он был самым влиятельным и уважаемым человеком. Зато кавалеристы, прибывшие впоследствии с маркизом, коих никогда не держали в такой строгости, оказавшись теперь на постое в изобильном краю, где не успела еще похозяйничать ни одна армия, распустились настолько, что народ стал верить неприятелю даже тогда, когда он обвинял их в том, чего они не делали; вдобавок своими бесчинствами они сорвали мирный и упорядоченный сбор средств, который мог бы доставить суммы, необходимые для регулярной оплаты войск. Безобразия эти имели еще одно скверное последствие – нечто вроде ревности и недоверия между маркизом и принцем Морицем: первый, более сведущий в делах мира, нежели в тонкостях искусства войны, стремился обуздать солдат, чтобы те не причиняли никаких обид обывателям; между тем принц помышлял, как считалось, единственно о нуждах своих солдат, не желая принимать в расчет интересы обывателей, и, кажется даже, не прочь был сосредоточить в своих руках всю военную власть. Впрочем, тогда были скорее лишь посеяны первые семена их взаимного нерасположения, нежели открыто проявилась какая-либо неприязнь, ибо, разместив упомянутые выше гарнизоны, принц и маркиз бодро и единодушно двинулись на восток в поисках неприятеля, который уже сосредоточил значительные силы менее чем в двадцати милях от них.