Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 78 страниц)

5. А поскольку счастье благословенного мира между нашими королевствами, в коем было отказано нашим предкам в прежние времена, даровано нам ныне благим Промыслом Божьим через заключенный и утвержденный нашими Парламентами договор, то все мы, каждый на своем месте и по мере своих сил и влияния, сделаем все, чтобы навеки сохранить между ними тесный союз и прочный мир и чтобы каждый, кто этому миру и союзу умышленно воспротивится, получил справедливое воздаяние (в порядке, изложенном в предшествующих статьях).

6. Сверх того, каждый на своем месте и согласно своему призванию, объединенные общей заботой о религии, свободе и мире наших королевств, мы будем оказывать содействие и предоставлять защиту всем участникам настоящей Лиги и Ковенанта в ее соблюдении и осуществлении и никому не позволим прямыми или окольными путями, посредством ли интриг, лукавых внушений или устрашения нас расколоть или вывести из этого благословенного союза и объединения, чтобы затем заставить нас переметнуться на противоположную сторону или склонить нас к отвратительному безразличию или постыдному нейтралитету в борьбе, столь явно затрагивающей славу Божию, благо королевств и честь короля – но до конца своих дней пребудем ревностными и твердыми приверженцами этого союза, защищая его от всякого противодействия, поддерживая его всеми силами вопреки любым преградам и помехам. А то, что мы не сумеем пресечь и одолеть сами, мы будем разоблачать и доводить до всеобщего сведения ради своевременного предотвращения и устранения всякого зла. Все это мы будем совершать пред лицом Бога.

А поскольку эти королевства повинны во многих грехах и дерзких деяниях против Бога и Сына Его Иисуса Христа, слишком явным доказательством чего служат нависшие над нами ныне угрозы и постигшие нас беды, а также их последствия, то мы провозглашаем и заявляем перед Богом и миром о нашем искреннем желании смиренно покаяться в грехах наших и грехах королевств наших, и прежде всего в том, что мы не дорожили как должно бесценным благом Евангелия, не стремились сохранить его во всей чистоте и силе, не старались принять Христа всем сердцем и сделать нашу жизнь достойной Его, что и стало причиной прочих грехов и проступков, преизобилующих среди нас. Теперь же мы имеем истинное и нелицемерное желание, стремление и намерение – относящееся к нам самим и ко всем, кто находится под нашей властью и на нашем попечении, в делах общественных и частных, применительно ко всем нашим обязанностям перед Богом и людьми – исправить нашу жизнь и сделать так, чтобы каждый из нас следовал в своих поступках образцу подлинной Реформации, дабы Господь отвратил от нас Свой гнев и суровое негодование и прочно утвердил эти церкви и королевства в истине и мире. Ковенант сей мы заключаем в присутствии Всемогущего Бога, испытующего все сердца, с искренним намерением его исполнить, и в сознании того, что нам предстоит держать ответ в тот великий день, когда тайны всех сердец обнаружатся. Мы смиренно молим Господа укрепить нас Своим Святым Духом ради достижения этой цели и благословить наши стремления и действия таким успехом, который принес бы спасение и безопасность Его народу и побудил прочие христианские церкви, стонущие под игом (или пребывающие под угрозой) противной христианству тирании, объединиться в такой же или подобный союз и ковенант – во имя славы Божией, расширения Царства Иисуса Христа, а также мира и спокойствия христианских королевств и государств».

<  Завершением сего торжественного действа стала речь представителя шотландского духовенства м-ра Гендерсона, который, сославшись на опыт своего народа, заверил собравшихся, что их теперь ожидает полный успех, и предположил, что если бы текст Ковенанта появился ныне на стене папского дворца, то его хозяин, вне всякого сомнения, затрепетал бы от страха, подобно Валтасару. После чего спикер и общины возвратились в Палату и, обнаружив отсутствие многих членов (о причинах коего нетрудно было догадаться), постановили подвергнуть судебному преследованию всякого коммонера, который откажется принять Ковенант.

Затем они издали особое распоряжение, предписывавшее всем священникам приходских церквей в Лондоне, Вестминстере, пригородах и вдоль линии укреплений читать и толковать Ковенант, дабы побудить паству к его принятию уже в следующую пятницу. Существовало, однако, еще одно затруднение. Дело в том, что до выступления шотландской армии в поход английский Парламент должен был послать в Эдинбург сто тысяч фунтов, но выполнить это обязательство было нелегко, ибо доходы Палат не покрывали растущих расходов, казна истощилась, и государственным гарантиям верили плохо. Двадцати тысяч фунтов штрафа, уплаченных по приговору пэров судьями Беркли и бароном Тревором (обвиненными в государственной измене), было недостаточно, и теперь, чтобы изыскать средства для обещанного шотландцам займа, Парламенту пришлось обратиться к авторитету Ковенанта.

Для этой цели в ратушу, где лорд-мэр созвал Муниципальный совет, явилась депутация лордов, общин и Ассамблеи богословов, коей и предстояло убедить собравшихся раскошелиться в пользу шотландцев. Гражданам Сити втолковывали, что только помощь северных братьев (без английского займа – невозможная) способна спасти их теперь от поражения, а в будущем обеспечить победу; что зачинщики войны возместят расходы на нее, а государственные долги будут уплачены за счет имущества делинквентов и малигнантов. Теперь же, твердили члены комитета, англичанам нужно срочно найти сто тысяч фунтов для своих союзников, дабы их армия могла поскорее двинуться им на выручку – и дело здесь отнюдь не в жадности или недостаточном рвении шотландцев, а в том, что их королевство, и само по себе бедное, изрядно поиздержалось из-за прежних военных предприятий. Завершились эти увещания славословиями шотландской нации – народу, который посвятил всего себя служению Богу, который в необыкновенно короткий срок преобразился нравственно, которого Господь благословил за это великими успехами – и который теперь убедительно просит ссудить его ста тысячами фунтов. Велеречие комиссаров подействовало на собравшихся – требуемая сумма была обещана, изыскана и вскорости отправлена в Эдинбург.

Едва ли не самым поразительным во всей истории английской смуты стало то обстоятельство, что Ковенант быстро прошел через обе Палаты – те самые Палаты, коих вожди, и прежде всего Генри Вен-младший, питали к пресвитерианству ничуть не меньшую вражду, чем к королю и к англиканской церкви.

Обладая необыкновенными дарованиями, блестящим остроумием и проницательным умом, Генри Вен умел распознавать чужие замыслы и хранить в тайне собственные, и превзойти его в искусстве тонкой политической интриги мог разве что м-р Гемпден. О способностях Вена по этой части говорит уже то, что именно ему поручили одурачить целый народ, знаменитый своей хитростью и коварством – и он действительно добился успеха, ловко сыграв на беззаветной преданности шотландцев идолу пресвитерианского церковного строя.

В самом деле, перед Веном стояла трудная задача, ведь шотландский народ в большинстве своем был удовлетворен тем, что уже успел получить от короля, и теперь вполне мог предпочесть роль стороннего наблюдателя английских событий. А те влиятельные особы, чья вина не оставляла им иной гарантии личной безопасности, кроме отсутствия у Его Величества всякой возможности привлечь их к суду, были, по-видимому, не столь многочисленны, чтобы толкнуть свой народ к открытому мятежу. Без содействия Парламента они не могли даже задаться такой целью, король же, как мы помним, запретил созывать Парламент, а сделать это без его согласия они имели законное право не раньше, чем через год.

И, однако, прибывшие в Эдинбург английские комиссары быстро уговорили тамошний Совет созвать Парламент. Герцог же Гамилтон, который возглавлял партию короля в Совете и в свое время твердо обещал Его Величеству не допустить незаконного созыва, повел теперь иные речи. Он убеждал своих единомышленников не противиться мерам Совета (ибо это-де не поможет успокоить умы и лишь разъярит тех, кто требует созыва), но воздержаться от участия в заседаниях Парламента самим и склонить к этому других – после чего явившиеся в Эдинбург люди, видя свою немногочисленность, не дерзнут объявить себя Парламентом и разойдутся по домам. Когда же Совет назначил день открытия Парламента, многие сторонники короля из числа знати и джентри выразили готовность прибыть с верными людьми и при оружии в Эдинбург и открыто заявить о незаконности намеченного собрания. Гамилтон с ними не согласился, однако свой прежний план он изменил и теперь предлагал совершенно иной образ действий: приверженцы короля должны занять свои места в Палате, и как только начнется заседание, он, герцог, заявит решительный протест против незаконного собрания, остальные дружно его поддержат, и если число протестующих окажется достаточно внушительным, то Парламент будет распущен. Граф Киньюл возразил ему, но герцог тут же извлек из кармана письмо короля и прочел несколько строк, из коих явствовало, что Его Величество одобряет план Гамилтона. В свое время король (к несчастью, всецело доверявший герцогу) велел своим шотландским сторонникам строго следовать его указаниям, и теперь они, скрепя сердце, подчинились Гамилтону.

Когда же заседание Парламента открылось и герцог Гамилтон произнес нечто похожее на протест, многие лорды из числа противников короля гневно потребовали от него изъясниться определеннее и сказать прямо, считает ли он настоящее собрание незаконным. Тут встал с места его брат, государственный секретарь лорд Ланарк, и выразил надежду, что любовь герцога к отечеству хорошо известна, так что никому не придет в голову, будто он мог выступить с протестом против созыва Парламента; после чего сам герцог поспешил извиниться и объяснил, что он действительно не имел в виду ничего подобного. В конце концов шотландский Парламент постановил вступить в переговоры с представителями Парламента английского.

Некоторые полагали, что шотландский Парламент не хотел войны, но его обманула небольшая кучка врагов короля. Эти люди утверждали, что отказать в помощи английскому Парламенту, в свое время решительно поддержавшему шотландцев, последние теперь не вправе; что помощь эта будет заключаться в посредничестве между Парламентом и королем; что лучший способ избежать участия в войне – это не прямой отказ от переговоров с английскими комиссарами, но выдвижение заведомо неприемлемых для английского Парламента условий. А потому английским комиссарам было выставлено следующее непременное условие: полное уничтожение епископата и приведение английского церковного устройства в соответствие с шотландским.

Сэр Генри Вен не удивился подобному предложению, ибо давно его предвидел, твердо решив заплатить любую цену за союз с шотландцами.

Он внимательно изучил представленный ими проект Ковенанта, изменил в нем несколько выражений (сделав их настолько двусмысленными, что они допускали теперь различные толкования) и, вместе с остальными комиссарами, подписал весь договор, предусматривавший принятие Ковенанта во всех королевствах Его Величества, включение шотландских представителей в состав узкого комитета в Вестминстере, руководившего военными делами, запрет на ведение переговоров и заключение мира с королем иначе как с общего согласия обоих Парламентов, а также ряд других пунктов, унизительных для английской нации.

Договор спешно отправили в Лондон, где узкий комитет тотчас же его утвердил и отослал обратно в Эдинбург.

После этого шотландский Парламент принял решение о наборе многочисленной армии, а ее прежний главнокомандующий Лесли (столь торжественно обещавший королю более никогда не поднимать против него оружия) без колебаний согласился снова ее возглавить. Все это время герцог Гамилтон лишь наблюдал за происходящим, когда же Парламент именем короля издал прокламацию о призыве в армию мужчин соответствующих возрастов > [между 60 и 16.], <граф Ланарк скрепил ее королевской печатью. Затем братья отправились в Оксфорд, чтобы представить королю отчет о событиях в Шотландии; со своей стороны, многие шотландские вельможи из числа искренних приверженцев короля, покинувшие отечество после открытия Парламента (когда герцог нарушил данное им обещание), рассказали Его Величеству о том, что сами они сочли подлой изменой Гамилтона. > В самом начале смуты король весьма благоразумно дал себе слово никому не жаловать почестей и титулов и не назначать на высокие должности и посты вплоть до окончания и завершения гражданских раздоров, и это решение, будь оно с твердостью исполнено, принесло бы немалую пользу его делу и облегчило бы жизнь ему самому. Но уже вскоре крайняя нужда и военная необходимость заставили сделать известные изъятия из этого превосходного правила, и, чтобы получить наличные деньги для ведения войны, Его Величеству пришлось, скрепя сердце, оказывать такие милости, коими при иных обстоятельствах он удостоил бы лишь за блестящую доблесть и великие заслуги. Тогда все полагали, что деньги и то, что за них приобретают, – одно и то же, и что всякий, заслуживший своими трудами денежную награду, заслужил и все то, что за деньги можно купить. Когда же стало ясно, что война продлится долго, решили, что со стороны короля было бы неразумно отказываться награждать некоторых (что он способен был сделать) только потому, что он не может награждать всех (что, по общему мнению, было ему не под силу).

Порожденный таким образом яд зависти проник в души многих людей, которым, впрочем, достало искусства это скрыть. Военные, хотя они были вечно недовольны друг другом и отчаянно между собой соперничали (ведь среди старших офицеров не прекращались злосчастные раздоры), умели, однако, и даже слишком хорошо, объединяться против любых других органов и корпораций. Вообразив, будто судьба королевской короны зависит единственно от их мечей, они ни во что не ставили суждения других и полагали, что Его Величество должен принимать в расчет лишь мнения военных. Отсюда проистекали роковое неуважение и непочтительность к Государственному совету, коему, согласно нашей благодетельной конституции, самым очевидным и естественным образом подчинены милиция, гарнизоны и все военные власти, и от законных полномочий и мудрости которого только и следовало ожидать мер, призванных обеспечить армию всем необходимым.

Но ни главнокомандующий, ни принц Руперт не имели понятия об образе правления, порядках и обычаях нашего королевства; они были незнакомы с английской знатью и государственными министрами, равно как и с их правами. Принц был столь всецело увлечен битвами и сражениями, что не просто недооценивал, но откровенно презирал средства мирные и гражданские, совершенно необходимые даже на войне. И, пожалуй, нельзя найти лучшего объяснения неудачам, постигшим этого подававшего великие надежды молодого принца (который отличался не только крепким сложением и изумительной личной храбростью, но и недюжинным умом), – а стало быть, и последующим бедствиям всего королевства – чем грубость и нелюбезность его нрава, отчего принц не мог с должным терпением слушать, а значит, и с надлежащей основательностью судить о тех вещах, коими следовало ему руководствоваться при исполнении своих важных обязанностей.

Поскольку эти раздоры, слабости и взаимные антипатии отдельных лиц оказывали громадное влияние на общий ход дел, расстраивая и нарушая все планы и замыслы Его Величества, то никого не тревожили они сильнее, чем самого короля, который и как человек, и как государь в полной мере испытывал печальные последствия грубой дерзости, раздражения и недовольства, господствовавших в армии и при дворе. Теперь Его Величеству приходилось расплачиваться за все выгоды и преимущества, которые доставили ему в начале войны мягкость и царственная учтивость в обращении со всеми без изъятия, а также известное отступление от приличествующих монаршему сану формальностей, коим в прежние времена следовал он со всей строгостью. В начале смуты он благоволил лично принимать любые обращения, выслушивать всякого, кто предлагал ему свои услуги, беседовать с каждым, кто изъявлял ему свою преданность, так что теперь короля изводили беспрестанными жалобами, претензиями и капризами, и, какими бы пустячными и неразумными ни оказывались их причины, Его Величеству приходилось вразумлять и успокаивать недовольных. Каждый теперь желал получить ответ не иначе, как от самого короля, и притязал на большее, нежели то, чем должен был бы удовлетвориться, имея дело с любым другим человеком. Всякий превозносил уже оказанные им услуги, а также свое влияние и способность совершить в будущем дела еще более славные, рассчитывая удостоиться за то и другое подобающих – по его собственному разумению – почестей и наград; а если не получал желаемого, то делался угрюмым, мрачно сетовал на невнимание к своей особе и принимал решение (или просто грозился) оставить службу и удалиться в какое-нибудь иностранное государство. Заблуждается тот, кто думает, будто обычные для королей благородная важность обращения, блеск и великолепие суть вещи пустячные, не имеющие касательства к действительному их могуществу. Это внешние укрепления, которые защищают самое королевское величество от неприятельских апрошей и внезапных атак. И, несомненно, ни один монарх, неосмотрительно отступивший от этих форм – блестящих знаков и непременных атрибутов высокого сана и исключительного положения – уже не сумеет впоследствии уберечь свое величество как таковое от дерзких оскорблений и бесцеремонных посягательств.

Чтобы рассеять пары всеобщего недовольства, Его Величество не мог найти лучшего средства, чем деятельность и движение, а потому, хотя удобная для военной кампании пора года уже приближалась к концу, а слишком многие офицеры были ранены, так что думать о выступлении в новый поход, казалось бы, не приходилось (вдобавок многие полки успели возвратиться на свои прежние квартиры), он решил, что оставшиеся с ним близ Оксфорда войска не должны бездействовать.

В начале октября принц Руперт с сильной партией кавалерии, пехоты и драгун вступил в Бедфордшир и захватил Бедфорд, а в нем – неприятельский отряд, использовавший названный город лишь как укрепленные квартиры. Главной целью похода было поддержать сэра Льюиса Дайвса, пока тот занимался укреплением Ньюпорт-Пагнелла, где рассчитывал поставить гарнизон. Это сократило бы линию сообщения с северной Англией и затруднило бы связь между Лондоном и Восточной ассоциацией графств. Неприятель также это понимал, а потому при первом же известии об экспедиции Руперта граф Эссекс перенес свою главную квартиру из Виндзора в Сент-Олбанс, а лондонская милиция и вспомогательные полки вновь присоединились к нему, чтобы усилить его армию. При их приближении сэр Льюис Дайвс, неправильно истолковав полученный из Оксфорда приказ, вывел свои отряды из Ньюпорт-Пагнелла, а неприятель тотчас им овладел, превратив его в важный опорный пункт. Тогда принц Руперт укрепил Тоустер, город в Нортгемптоншире, и оставил там сильный гарнизон, который хотя и причинил известное беспокойство неприятелю и жестоко отомстил графствам, всего ревностнее поддерживавшим Парламент, но, по правде говоря, немногим помог делу короля.

В это время Парламент имел менее всего власти и влияния на западе, где его сторонники, зажатые на тесном пространстве, оказались в отчаянном положении. После овладения Эксетером, поскольку джентльмены этого графства в большинстве своем твердо стояли за короля, принц Мориц всюду находил искреннюю готовность содействовать успеху его важного предприятия денежными пожертвованиями, набором солдат и всякого рода помощью, на какую можно было рассчитывать. А потому уже через несколько дней после сдачи упомянутого города армия его, благодаря новым пополнениям, состояла не менее чем из семи тысяч пехотинцев (войско, прежде в западных графствах невиданное) и соразмерного по численности отряда конницы, причем все они были превосходно вооружены и экипированы. В это самое время полковник Дигби, имевший свыше трех тысяч человек пехоты и шестисот кавалеристов, стоял под Плимутом. Он уже успел захватить важное укрепление Маунт-Стамфорд (названное так по имени графа Стамфорда во время его пребывания в этом городе). Оно находилось в полумиле от Плимута и господствовало над рекой, а потому его потеря сильно обескуражила неприятеля.

Первой из ошибок, совершенных принцем после захвата Эксетера, стало то, что он слишком долго там задержался, прежде чем начать новый поход, ведь победоносные армии внушают страх лишь пока память и слава их побед достаточно свежи. Когда же принц наконец выступил, он допустил еще один промах, ибо не двинулся прямо на Плимут, который, по всей вероятности, сдался бы тотчас при его появлении, так как город был совершенно не готов встретить врага, и к тому же в нем самом царили смятение и жестокие распри.

<  В мирное время это был богатый, многолюдный город и важный порт, с замком и еще более сильным фортом на острове, которые господствовали над входом в гавань и прикрывали Плимут от нападения с моря, но сами едва ли могли отразить атаку с суши. Гарнизон их насчитывал тогда каких-нибудь пятьдесят человек (успевших к тому же пережениться на жительницах Плимута, заняться ремеслами и превратиться по сути из солдат в обыкновенных горожан), к пушкам не было боеприпасов; и когда перед началом смуты король вызвал к себе плимутского коменданта сэра Джейкоба Астли, принявшие сторону Парламента мэр и обыватели быстро завладели замком и фортом.

Обрадованные таким приобретением Палаты ввели в Плимут сильный гарнизон; обороной самого города и замка ведал теперь плимутский мэр, начальство же над фортом было поручено сэру Александру Кэрью, богатому джентльмену, который в качестве рыцаря представлял свое графство Корнуолл в Парламенте, где успел выказать себя ревностным сторонником партии непримиримых врагов короля.

Но когда королевские войска одержали победу при Страттоне, взяли Бристоль и осадили Эксетер, сэру Александру пришло на ум, что плимутский форт едва ли станет надежной защитой для его корнуолльского поместья, и он решил исправить свою ошибку. Вступив в переписку со старыми друзьями в Корнуолле, Кэрью через их посредство изъявил готовность сдать остров и форт королю, если Его Величество дарует ему помилование. Сэр Джон Беркли, осаждавший тогда Эксетер и наделенный полномочиями вести подобные переговоры, заверил его, что это условие будет выполнено, и посоветовал действовать без всякого промедления. Однако нерешительный и недоверчивый сэр Александр тянул с осуществлением своего замысла до тех пор, пока не получил достоверного известия, что акт о его прощении скреплен Большой государственной печатью Англии – и пока кто-то из слуг, использовавшихся им в этих переговорах, не выдал его план мэру. Кэрью был тотчас же арестован в своем форте, доставлен в Плимут и оттуда препровожден в Лондон; о том же, что произошло с ним в столице, будет сказано в своем месте.

Вскоре к Плимуту подступил полковник Дигби, и в городе, потрясенном только что раскрытой изменой Кэрью, возникло замешательство: никто никому больше не верил, и все подозревали друг друга в предательстве. >

Известия о падении Эксетера (после которого победоносная неприятельская армия, развязав себе руки, могла обрушиться и на них), а также потеря Маунт-Стамфорда, единственного серьезного укрепления на суше, вместе с описанной выше историей, повергли горожан в неописуемый ужас и заставили задуматься о том, что пусть даже им и удастся продержаться и защитить город, однако, коль скоро вся округа будет занята неприятелем, они неизбежно потеряют всю свою торговлю, а стало быть, из почтенных купцов превратятся в простых солдат. Сражаться ради такой перспективы им вовсе не улыбалось, так что сам плимутский мэр был не прочь вступить в переговоры с тем, чтобы сдать город. И многие тогда полагали, что если бы принц Мориц выступил из Эксетера к Плимуту, то соглашение о капитуляции непременно было бы подписано. Впрочем, когда я говорю, что, не сделав этого, он совершил ошибку, я вижу здесь скорее беду, а не вину принца, ибо его высочество был совершенно не знаком с этим краем и потому, дав себя убедить доводами, которые казались весьма основательными, решил вначале идти на Дартмут. Считалось, что взять последний не составит большого труда, что через дартмутский порт, когда он окажется в руках короля, пойдет оживленная торговля, и что после того, как принц быстро управится с этим делом, у плимутцев поубавится отваги и желания сопротивляться. Если же нет, то приближающуюся зиму (а шла уже вторая половина сентября) гораздо лучше будет провести как раз под Плимутом, ибо в его окрестностях легко найти удобные квартиры для солдат, между тем как отыскать таковые близ Дартмута невозможно.

Приняв это в расчет, принц двинулся прямо на Дартмут, который, хотя и был из-за своего невыгодного местоположения и полного отсутствия всего того, что обыкновенно внушает обороняющимся уверенность в своих силах, совершенно не готов противостоять столь грозной армии, не обнаружил при его появлении ни малейшего желания или намерения сдаваться, так что принцу пришлось осадить город. Вскоре наступила столь отвратительная погода и пошли такие сильные дожди, что многие из его людей, вынужденных ночевать на голой земле, заболели и умерли, а еще большее их число дезертировало. Все же, после примерно месяца осады и гибели многих отличных бойцов, Дартмут капитулировал на почетных условиях, и принц, оставив в нем гарнизон, не теряя больше времени со всей поспешностью выступил к Плимуту. Последний, однако, находился теперь в ином положении, чем прежде, ибо Парламент, немедленно извещенный о том, сколь ужасным образом потеря почти всего запада подорвала дух жителей Плимута, успел послать им подкрепление в пятьсот солдат, а также офицера-шотландца в качестве коменданта. Тот освободил мэра от бывших ему не по плечу воинских обязанностей и быстро дал понять неприятелю, что ни о чем ином, кроме самой решительной обороны, в Плимуте больше не помышляют. А потому принц начал осаду – с армией, гораздо слабейшей, нежели та, с которой выступил он из Эксетера к Дартмуту, но в твердой надежде овладеть городом еще до конца зимы.

Хотя деблокада Глостера и битва при Ньюбери прервали череду успехов и побед короля, в целом летняя кампания чрезвычайно укрепила его положение. Ведь если раньше подвластная ему территория ограничивалась, в сущности, Оксфордширом и половиной Беркшира (каковая половина также была потеряна с падением Ридинга весной), а его сторонники в прочих графствах могли, казалось, лишь воспрепятствовать полному соединению сил его врагов, но едва ли привести эти графства к повиновению королю, то теперь он, по сути дела, стал владыкой всей западной Англии. В Корнуолле он господствовал безраздельно; во всем Девоншире ему сопротивлялся одни лишь Плимут, причем вражеские силы были прочно заперты в стенах города. Обширное и богатое графство Сомерсет (второе в королевстве) вместе с Бристолем находилось в полной его власти; в Дорсетшире в руках неприятеля оставались лишь два рыбацких городка, Пул и Лайм – все прочее стояло за короля. И в каждом из этих графств король располагал немалым числом гаваней и портов, через которые он мог получать боевые припасы, а обыватели – вести торговлю. В Уилтшире неприятель не имел ни малейшей опоры, в Гемпшире – один или два города, но никакого влияния за их пределами: тамошний народ в большинстве своем был настроен против Парламента. Весь Уэльс (исключая один или два приморских города в Пемброкшире) ревностно поддерживал короля, и лишь злосчастное упрямство Глостера не позволяло Его Величеству завладеть всей долиной реки Северн. В Шропшире, Чешире и Ланкашире Парламент был теперь ничуть не сильнее, чем в начале года. И хотя маркизу Ньюкаслу пришлось, к сожалению, снять осаду Гулля (как королю – отступить от Глостера), он по-прежнему имел полную власть над Йоркширом и гораздо большее, чем Парламент, влияние в Ноттингемшире и Линкольншире. Короля могли уже считать достаточно сильным для ведения войны – а ведь именно противоположное мнение явилось одной из важнейших причин того, что в стране не наступал мир. А потому многие полагали, что, сколько бы упорства ни выказывал неприятель теперь, зимой непременно последуют некие попытки к примирению, и что весь шум насчет грозных приготовлений в Шотландии поднят лишь для того, чтобы склонить короля к более значительным уступкам. Они также всерьез верили, что те самые особы, которые лицемерно объявляли единодушное желание народа высшим основанием для всех своих действий и клеветнически обвиняли короля в коварном умысле призвать иноземные войска, дабы устрашить подданных и сломить их сопротивление, не посмеют теперь подталкивать чужую нацию к вторжению в Англию и не дерзнут принуждать английский народ к подчинению тем переменам, которые он и в мыслях не имел принимать А прибытие графа д’Аркура, полномочного посла французской короны, открывало, по их мнению, возможность начать мирные переговоры без формальностей и предварительных условий, которые, после издания обеими сторонами друг против друга деклараций и протестов, представлялись этим людям более серьезной преградой на пути к миру, чем какие-либо действительные разногласия между королем и Парламентом.

<  Король также связывал с его миссией известные надежды, ибо кардинал Ришелье, столь усердно разжигавший смуту в Англии и Шотландии, уже умер, прежние министры вышли из Бастилии или вернулись из ссылки, а регентшей стала королева-мать, которая выражала глубокую личную симпатию к английской королеве, принимала близко к сердцу бедствия короля и, как можно было подумать, ясно сознавала, что интересам и чести французской короны соответствовала бы поддержка английской монархии.

Графа встретили в Лондоне весьма торжественно (Палатам очень хотелось показать, что отсутствие короля никак не отразилось на пышности официальных церемоний), но когда он получил пропуск в Оксфорд, его карету при выезде из Лондона подвергли обыску. Несмотря на протест д’Аркура, он не получил удовлетворения за столь грубое оскорбление, а устроивший обыск офицер не понес ни малейшего наказания – из чего многие заключили, что сам д’Аркур не слишком энергично выразил свое возмущение. Король рассчитывал, что французская корона через своего посла выступит с решительной декларацией в его защиту и, если она не возымеет действия, прервет сношения с Англией, что поставит под угрозу лондонскую торговлю и произведет должное впечатление на шотландцев.