Текст книги "История Великого мятежа"

Автор книги: лорд Кларендой Эдуард Гайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 78 страниц)

На следующий день – иначе говоря, после того, как стало известно об уходе армии короля – неприятель поспешил занять Нью-бери, а затем, построив всю свою армию в виду Доннингтон-касла, потребовал от коменданта сдать замок, пригрозив в противном случае не оставить от него камня на камне. Комендант ответил, что он в любом случае не будет обязан восстанавливать замок, но если придется, готов, с Божьей помощью, защищать даже руины. Видя его упрямство, неприятель предложил гарнизону свободный выход с личным оружием и всем имуществом, а когда и это не подействовало, согласился, чтобы гарнизон забрал с собой пушки и амуницию. Комендант, со своей стороны, выразил глубокое удивление тем, что неприятеля никак не могут удовлетворить прежние его ответы, и заверил, что он не выйдет из замка до тех пор, пока король не прикажет ему это сделать. Уязвленный столь дерзкими речами, неприятель решился штурмовать замок, но когда офицер, командовавший посланным на приступ отрядом, и несколько его солдат были убиты, отступил и, больше не повторяя подобных попыток, спокойно сидел в Ньюбери. В лагере его царили жестокие раздоры: каждый выискивал промахи в действиях других, сурово осуждая все, что было (или не было) предпринято в ходе недавней битвы.

Король, как он и рассчитывал, встретил принца Руперта, с которым уже находились отряды полковника Джерарда и сэра Мармадьюка Лангдейла, и со всей поспешностью присоединил их силы к собственной армии, чтобы возвратиться в Ньюбери и забрать оставленные там пушки и обоз. По пути он встретил графа Нортгемптона с только что деблокировавшими Бенбери полками, после чего, с необыкновенной быстротой сформировав новый артиллерийский обоз, устроил своей армии общий сбор на лугу Буллингдон-грин – где, с учетом этих войск, а также пехотных частей полковника Гейджа, взятых из оксфордского гарнизона, под началом Его Величества оказалось 6000 пехоты и 5000 кавалерии. С ними он двинулся к Уоллингфорду и через восемь дней по оставлении им Доннингтон-касла вновь прибыл к замку, причем позиция его была столь выгодной, что он решил не уклоняться от сражения с неприятелем, но прежде – забрать свои пушки и доставить в Доннингтон-касл необходимые припасы, что и было выполнено без всякого противодействия.

Неприятельская же армия, раздираемая враждой и несогласиями собственных командиров, по-прежнему стояла в Ньюбери, и о приближении короля враг узнал лишь после разгрома одного из лагерей своей кавалерии. На следующее утро король построил свою армию в боевой порядок; принц Руперт (назначенный главнокомандующим) шел в авангарде; он занял пустошь с обратной стороны замка, хотя на подступах к ней – на узкой, круто поднимавшейся в гору дороге – принца мог бы остановить даже небольшой отряд. На этой пустоши к полудню сосредоточилась вся королевская армия; каждый ее солдат готов был драться, но поскольку неприятель так и не появился, армия прошла мимо замка, переправилась через реку у мельницы и по двум бродам ниже по течению – опять же без всякого сопротивления – а затем расположилась на широком поле между Спином и Ньюбери, вполне подходящем, как считали, месте, чтобы ожидать на нем неприятеля – который в это время сосредоточил крупный отряд пехоты и кавалерии на другом поле, близ Шоу, а с противоположной стороны Ньюбери возвел укрепления и установил батареи. Неприятель решил защищать город и действовать (как совсем недавно – король) оборонительно; имея теперь теплые квартиры, он рассчитывал, что удар по королевской армии принесет ему больший успех после того, как она проведет несколько ночей в чистом поле: шел уже ноябрь месяц, хотя погода оставалась не по сезону хорошей. Произошло несколько мелких кавалерийских стычек, но когда король понял, что вражеская армия, если он принудит ее к бою, окажется в более выгодном положении, он созвал военный совет. Мнение его участников было единодушным: поскольку король деблокировал Доннингтон-касл, обеспечил гарнизон достаточным количеством припасов и может теперь вывезти из замка пушки и амуницию, то его задачу следует считать успешно выполненной; если же его честь в последней битве хоть сколько-нибудь пострадала, то теперь она восстановлена, ведь король переправился с армией через реку на глазах у неприятеля и изъявил полную готовность вступить в бой – однако противник не осмелился принять это предложение. Тогда король приказал больше неприятеля не задирать, но у него на виду, с барабанным боем и трубным гласом, тем же путем отойти на другой берег реки. Король провел эту ночь в Доннингтон-касле, а вся его армия – в окрестностях замка.

Король еще не сделал всего, чего желал добиться до ухода армии на зимние квартиры, и теперь хотел предоставить неприятелю возможность для сражения. А потому воскресным утром 11 ноября Его Величество проследовал со всей своей артиллерией и амуницией из Доннингтон-касла через широкую равнину к Ламборну; во время этого марша отряды вражеской кавалерии атаковали его арьергард, но были отражены с уроном, потеряв многих убитыми и несколько человек пленными. Чтобы его солдаты могли отдохнуть и восстановить силы после тяжелого постоя под Доннингтоном, король провел в Ламборне ночь и весь следующий день, но первым же делом послал в Малборо нескольких уважаемых и влиятельных особ, дабы те позаботились о сборе припасов для его армии. После чего, убедившись, что неприятель по-прежнему стоит в Ньюбери, он двинулся к Малборо, где обнаружил, что его распоряжения выполнены наилучшим образом. Королю не терпелось вызволить Безинг, вновь оказавшийся в отчаянном положении (как уже было сказано, после деблокады усадьбы Гейджем неприятель опять взял ее в тесное кольцо осады); причем он непременно хотел использовать для этого всю армию, чтобы заставить врага принять бой, но после основательного обсуждения более надежным образом действий был признан иной: сильный отряд из тысячи кавалеристов, каждый из которых возьмет с собой мешок зерна или другой провизии, выступит в путь с таким расчетом, чтобы достигнуть Безинг-хауса на следующее утро, после чего, сбросив мешки, как можно скорее возвратится обратно. Командовать этим отрядом поручили полковнику Гейджу, уже добившемуся под Безингом блестящего успеха, и тот с радостью взялся за дело. Чтобы облегчить осуществление этого замысла, главную квартиру решили перенести в Хангерфорд и именно оттуда отправить отряд Гейжда, а потому Его Величество двинулся к Хангерфорду, лежавшему на полпути к Ньюбери. Между тем неприятель сам выступил из Ньюбери к Безингу, полагая, что при виде всей его армии комендант немедленно капитулирует. Обнаружив, однако, что маркиз намерен защищать Безинг-хаус с прежним упорством, он отвел все свои войска от Безинга и снял осаду буквально за день до того, как к усадьбе подоспел Гейдж, так что его кавалеристы без труда доставили провиант и без помех возвратились к королю. Затем Его Величество двинулся к Фаррингтону, не без некоторой надежды внезапным ударом захватить Абингдон, но вскоре убедился, что город хорошо подготовлен к обороне. После чего, распорядившись о новых квартирах для своей кавалерии, некогда стоявшей в Абингдоне и других местах, ныне занятых частями, подчиненными абингдонскому коменданту, возвратился в Оксфорд, где был встречен всеобщим ликованием 23 ноября – время, когда войскам уже полагалось быть на зимних квартирах.

Глава XVII
(1644―1645)

Король с огромным удовлетворением обнаружил, как далеко, тщанием и усердием лордов совета, продвинулось строительство укреплений, и чрезвычайно любезно изъявил им свою признательность. За несколько месяцев до этого комендант Оксфорда сэр Артур Астон, выезжая в поле лошадь, упал и сломал ногу; вскоре ее пришлось ампутировать, так что если бы даже сэр Артур выздоровел, что представлялось тогда весьма сомнительным, к действительной военной службе он оказался бы уже негоден, и Его Величество решил назначить на должность коменданта другого человека. О своем решении король самым любезным и милостивым образом сообщил Астону, назначив ему вдобавок тысячу фунтов в год пожизненной пенсии, после чего, ко всеобщему удовлетворению, сделал оксфордским комендантом полковника Гейджа. Сэр же Артур, узнав, кто стал его преемником, был настолько раздосадован, что принялся умолять короля поручить этот пост кому-то другому, но убедившись, что король от своего намерения не отступит, пригласил к себе нескольких лордов – наиболее, по его мнению, ревностных в делах религии – и попросил их передать королю, что хотя он сам, Астон, римский католик, однако всегда старался не вводить в соблазн протестантских подданных Его Величества, и теперь не может не уведомить короля, что Гейдж является католиком самого что ни на есть иезуитского толка, что при нем живет иезуит, что он, Гейдж, присутствует на всех католических проповедях и что все это, по его, Астона, убеждению, обернется великим ущербом для короля – до такой степени злоба и личная неприязнь заглушили в нем голос совести.

Король был вполне доволен своим выбором и лишь посоветовал новому коменданту, через одного из друзей последнего, вести себя благоразумно, дабы не быть замеченным при отправлении обрядов своей религии. На это внушение Гейдж ответил, что он никогда не скрывал и не намерен скрывать своего вероисповедания, однако при отправлении обрядов всегда был чрезвычайно осторожен, и потому уверен, что в Оксфорде не найдется ни одного человека, который видел бы его на мессе, хотя он слушает мессу каждый день; на проповеди же он присутствовал один-единственный раз, в покоях дочери сэра Артура, куда его приглашали с величайшей настойчивостью – как он теперь думает, для того, чтобы заманить в ловушку. К несчастью, этот джентльмен недолго занимал пост коменданта, ибо месяц или около того спустя, когда Гейдж пытался разрушить мост близ Абингдона (где он задумал возвести укрепление, чтобы надежно защитить с этой стороны Оксфорд от вылазок абингдонского гарнизона), он был сражен мушкетной пулей, попавшей ему прямо в сердце. Рядом с ним в тот момент находился принц Руперт, одобривший и поддержавший замысел полковника – так, впрочем, и не осуществленный после его гибели. Смерть Гейджа – человека большого ума и самообладания, одного из немногих солдат, заслуживших всеобщее уважение и любовь – стала громадной потерей для короля.

Хотя король находился теперь в положении гораздо лучшем, чем это можно было с основанием ожидать в начале лета (он разбил и рассеял две парламентские армии и вернулся на зимние квартиры с победой, во главе войска, численность коего отнюдь не сократилась, а скорее даже выросла), Его Величество по-прежнему испытывал недостаток в самом необходимом, а те источники, на которые он мог бы рассчитывать для удовлетворения своих нужд, постепенно иссякали. С потерей всего Севера занятая его войсками территория сильно уменьшилась и сократилась, ибо после битвы под Йорком шотландцы повернули назад, чтобы овладеть Ньюкаслом и прочими городами, где еще держались королевские гарнизоны; теперь Ньюкасл уже был ими взят, и следовало ожидать, что, закончив и довершив свое дело в северной Англии, шотландская армия вновь двинется на юг и захватит те укрепленные пункты, до которых почему-либо не дойдут руки у самого Парламента.

В королевской же армии единодушия было меньше, чем когда-либо прежде. Старый главнокомандующий был смещен, и его пост занял теперь принц Руперт. Перемену эту одобрили немногие, ведь Брентфорд пользовался репутацией опытного военачальника, не совершал грубых ошибок при руководстве войсками, на военном совете готов был выслушать любого и всегда соглашался с самым разумным суждением; и хотя был он немногословен и туговат на ухо, в деле он сохранял живость ума и командовал отлично. Принц же, человек грубый и вспыльчивый, не любил ничего обсуждать и больше смотрел не на самое предложение, а на личность того, кто с ним выступает, а его враждебность к Дигби и Колпепперу, единственным штатским особам, участвовавшим в обсуждении военных дел, была столь сильна, что он перечил им буквально во всем. По правде говоря, вся армия с самого начала склонна была выказывать к Тайному совету презрение и пренебрежение, а король не довольно заботился о том, чтобы войска сохраняли должное уважение к его членам, чем умалял достоинство собственного сана.

Горинга, нового командующего кавалерией, принц Руперт жаловал не больше, чем Уилмота. Горинг имел все недостатки своего предшественника, но, в отличие от Уилмота, был чужд порядку и дисциплине и не пользовался уважением офицеров. Уилмот любил кутежи, но не в ущерб делу; он никогда не пренебрегал своими обязанностями и редко терпел неудачи. Горинг гораздо лучше соображал, имел более тонкий ум (и лишь во время попоек не мог сравниться острословием с Уилмотом – человеком, по этой части воистину вдохновенным); был храбрее и в минуту опасности не терял присутствия духа. Уилмот же чуял опасность раньше и, не умея вести себя, когда она наступала, так же хорошо, как Горинг, обычно предотвращал ее или с осторожностью избегал. Он никогда не пил, когда неприятель находился поблизости, Горинг же, если ему очень хотелось выпить, не мог устоять перед соблазном и не отказывался от вина даже ради победы над врагом. Однажды эта необузданная страсть овладела им настолько, что он позволил неприятельской кавалерии ускользнуть из Корнуолла; именно она стала причиной самой крупной неудачи Горинга за всю его военную карьеру. Никто из них не держал слова, не выполнял обещаний, не уважал долг дружбы; оба попирали любые законы чести и благородства; но если Уилмот нарушал их менее охотно, только ради какой-то значительной личной выгоды или преимущества, то Горинг делал это совершенно бездумно, из прихоти или ради острого словца, и ему нравились лишь такие люди, которых он мог одурачить, а затем выставить на всеобщее осмеяние. По этой причине круг друзей у него был уже, чем у Уилмота, зато компания – многочисленнее, ибо никто другой не умел так, как Горинг, покорять собутыльников своим зубоскальством. Оба имели безграничное и ненасытное честолюбие; оба удовлетворяли свои амбиции, вменяя в ничто любые законы справедливости и добродетели; однако Уилмот еще мог почувствовать угрызения совести перед лицом религии и не стал бы добиваться своих целей гнусными и порочными деяниями. Горинг же отмахнулся бы от подобных угрызений с веселым легкомыслием и ради удовлетворения самой мелкой страсти или пустой склонности, не колеблясь, нарушил бы свой долг и совершил бы любой вероломный поступок. В сущности, ему недоставало лишь надлежащего усердия (ибо он обладал остроумием, мужеством, умом и не сдерживаемым страхом перед Богом и людьми честолюбием), чтобы своей беспримерной, поистине выдающейся порочностью превзойти любого, кто жил в одно время с ним, да и в прошлые века. Из всех его блестящих достоинств подобного рода следует выделить лицемерие: он владел этим искусством с таким совершенством, что люди обыкновенно не чувствовали ни стыда, ни досады, если ему удавалось обмануть их всего лишь дважды.

Двор пребывал в настроении ничуть не лучшем, чем армия. Не получившие повышения злились на тех, кому удалось возвыситься, полагая себя более достойными соответствующих почестей. Те, кому завидовали, не находили удовольствия или удовлетворения в том, что вызывало к ним зависть у других, ведь они оставались бедными и нуждающимися, а титулы, коих добились они усердным искательством, заставляли их переживать свои стесненные обстоятельства еще острее. А потому король, жалуя милости придворным, сам не чувствовал никакой радости, ведь от него с прежней настойчивостью домогались такого же рода почестей другие особы, которые, как он знал наперед, окажутся в конечном счете так же недовольны, как и прочие, а попытка угодить одному человеку приводила в раздражение целую сотню людей. Так, возведя в звание пэра и сделав бароном Колпеппера (чьи способности и в самом деле заслуживали подобной награды, хотя, чересчур настойчиво ее добиваясь, он вел себя не слишком благоразумно), король вызвал глубокое недовольство армии и двора (военные и придворные не любили Колпеппера, ибо ум его не был украшен образованием настолько, чтобы окружающие с большей благосклонностью относились к его природным дарованиям) и побудил многих других назойливо домогаться подобных же почестей.

< Между тем перемирие в Ирландии – план, принятый после тщательного обдумывания и осуществлявшийся с большой осмотрительностью – обернулся к невыгоде Его Величества. Заключая его, надеялись добиться в конце концов прочного мира и использовать соединенные силы одного королевства для подавления мятежа в другом. Однако теперь, когда присланные оттуда подкрепления были уничтожены, король обнаружил, что заключить мир он не сможет, зато его правительство в Ирландии, лишившись многих опытных солдат и офицеров, оказалось в худшем, чем прежде, положении. По заключении перемирия Его Величество посетили сразу три депутации из Ирландии.

Комиссары конфедерации римских католиков просили короля отменить все законы против католической религии, назначить лорд-лейтенантом католика и предоставить католикам равные с протестантами права на занятие любых должностей.

Уполномоченные от ирландских властей (среди них были члены тайного совета), заверив короля в своем стремлении к миру, предложили, ради обеспечения безопасности королевства, разоружить всех католиков, исключить из амнистии и наказать по всей строгости закона тех из них, кто совершил самые страшные зверства в начале мятежа, ввести в действие все законы против католиков, особенно против иезуитов, священников и монахов, и, наконец, обязать католиков полностью возместить причиненный войной ущерб.

Комиссары от протестантов, присланные ирландским Парламентом, просили отменить перемирие, вести войну со всей решительностью и ни на каких условиях не заключать мира.

Король спросил ирландцев, неужели они думают, что он был бы в состоянии – если бы совесть позволила ему это сделать – удовлетворить их требования? И не пришлось бы ему в таком случае приобретать Ирландию ценой потери Англии и Шотландии? Более рассудительные из ирландских комиссаров признали, что при нынешнем положении своих дел Его Величество не способен пойти им навстречу, и выразили надежду, что их Генеральная ассамблея учтет это и откажется от некоторых требований, но сделать это сейчас они не уполномочены.

Затем король поинтересовался у комиссаров, присланных лорд-лейтенантом маркизом Ормондом, чья армия, по их мнению, сильнее теперь – армия мятежников или армия короля? Когда же комиссары признали, что мятежники гораздо сильнее и захватили уже три четверти королевства, он спросил, полагают ли они возможным, чтобы при подобном положении вещей мятежники согласились на столь невыгодные для них условия (предложенные комиссарами) и отдали себя в полную власть тех, кого они уже привели в ярость прежними своими действиями? А если даже представить, продолжал король, что мятежники захотели бы продать все, что имеют, дабы возместить причиненный войной ущерб, то неужели они смогли бы это сделать? Комиссары согласились, что это невозможно, и изъявили готовность смягчить данное требование, но по-прежнему настаивали, что единственной гарантией безопасности протестантов в этом королевстве является полное разоружение ирландцев, ибо только так этот коварный и не заслуживающий ни малейшего доверия народ можно лишить возможности причинять вред другим.

Затем король призвал к себе комиссаров ирландского Парламента, выступавших от имени протестантов, и спросил их, готовы ли они продолжать войну и есть ли у них надежда на победу? Те честно ответили, что при нынешних обстоятельствах они не могут продолжать войну из-за огромного превосходства ирландцев в силах, но если король пришлет им солдат, деньги, оружие и амуницию, то они, с Божьей помощью, быстро одолеют ирландцев.Тогда король спросил, неужели они всерьез полагают, будто он в состоянии отправить им необходимые подкрепления теперь, когда ему самому отчаянно не хватает солдат, денег и оружия здесь, в Англии? В ответ комиссары выразили надежду, что король сможет им помочь после того, как заключит мир с английским Парламентом.

В конце концов Его Величество отпустил все три депутации, так и не сумев убедить их отказаться даже от самых неразумных требований. Прощаясь с ирландцами, король с сожалением заметил, что они упускают возможность сделать его своим должником и добиться того, чтобы впоследствии он почувствовал себя обязанным удовлетворить их в некоторых пунктах; и что они еще раскаются, но слишком поздно, в нынешнем своем бессмысленном упрямстве – когда окажутся под пятой другой силы, которая уничтожит их как нацию. Итак, все они покинули Оксфорд, а Его Величество, несмотря на всю свою решимость не делать ни малейших уступок, способных причинить вред делу протестантской религии в Ирландии, обнаружил, что в Англии его всего яростнее осуждают именно за перемирие – столь сильной была нелепая убежденность большинства англичан в благоволении Его Величества к ирландцам.

Нынешние затруднения и мысли о возможном исходе летней кампании подтолкнули короля к мысли, никогда прежде не приходившей ему в голову. Трое младших детей Его Величества, отнятые Палатами у их воспитательницы, были отданы на попечение человеку, которому король не мог доверять уже по той причине, что ему доверял Парламент. С королем находились принц Уэльский и герцог Йорк, и Его Величество, прежде полный решимости никогда не расставаться с принцем, воспитывая его по собственному плану и разумению, заговорил теперь о том, что принца уже пора вводить в курс государственных дел и приучать к самостоятельной жизни вдали от отца. Это было возможно лишь в западных графствах, но и там положение ухудшилось: Таунтон находился в руках Парламента, в помощь его жителям, до крайности враждебным королю, Уоллер уже послал несколько эскадронов и теперь готовился выступить на запад со всей своей армией.

Чтобы предотвратить эту угрозу, Горинг был отправлен с войсками в Солсбери, откуда ему было бы нетрудно остановить Уоллера, после чего располагавшиеся в Сомерсетшире части королевской армии могли бы быстро овладеть Таунтоном. Рассчитывая на такое развитие событий, Его Величество укрепился в своем замысле отправить принца на Запад и назначил Его Высочеству советников, чьими суждениями он должен был руководиться в своих действиях (герцога Ричмонда, графа Саутгемптона, лорда Кейпла, лорда Гоптона и канцлера Казначейства); вдобавок король решил, что самым западным местопребыванием принца должен быть Бристоль – чтобы никому не пришло в голову, будто принца хотят отправить к матери во Францию, чего многие тогда опасались, хотя и без всяких оснований. >

181. Когда король находился в столь печальном положении, большим утешением для него было знать, что дела Парламента пребывают в еще большем расстройстве. Причиной любого недовольства при дворе и в армии были крайняя нужда и стесненные обстоятельства Его Величества, и даже весьма умеренной суммы оказалось бы достаточно, чтобы положить конец всем раздорам. Но все богатства королевства – ведь Палаты стали теперь едва ли не полными его хозяевами – были бессильны помешать таким же и еще большим раздорам и несогласиям проникнуть во все отрасли парламентского управления, ибо в их советах и армиях господствовала личная вражда, а Палата пэров оказывалась по существу лишенной всякой власти и авторитета каждый раз, когда ее члены не вполне соглашались с требованиями общин.

Крайняя партия, обманом вовлекшая прочих в войну, а впоследствии препятствовавшая любым попыткам примирения, обнаружила теперь, что ею выполнена та часть работы, с которой позволяли справиться прежние ее орудия, и что для довершения дела следует употребить иных деятелей. Партия эта уже давно была недовольна графом Эссексом, как, впрочем, и он ею, ведь каждая из сторон стремилась скорее одолеть другую, а не взять верх над королем. Приверженцы этой партии не слишком огорчились позорному поражению Эссекса в Корнуолле и были бы только рады, если бы он сам погиб, а его армия была полностью уничтожена, а не просто распалась, ведь большинство солдат и офицеров Эссекса им отнюдь не сочувствовали, а потому эта партия решила более им не доверять и не принимать на службу. Но еще сильнее тревожило партию то, что ее обожаемый граф Манчестер, на которого она полагалась как на верного друга, рассчитывая с его помощью незаметно лишить Эссекса всякого влияния в армии, вдруг оказался столь же непригодным для достижения ее целей орудием, как и сам Эссекс. Между Манчестером и Кромвелем вспыхнула непримиримая вражда, вынудившая ее открыто прибегнуть к особым мерам еще до того, как для них созрели условия.

Кромвель обвинил Манчестера в том, что он из трусости изменил Парламенту, когда король в последний раз явился к Ньюбери за своей артиллерией, ибо граф мог бы легко разгромить всю его армию, если бы только разрешил своим войскам вступить с нею в бой. Кромвель утверждал, что он сам явился тогда к Манчестеру, показал, как это можно сделать, и попросил дозволения атаковать со своей кавалерийской бригадой арьергард отходящей королевской армии; причем граф с остальными войсками мог бы в это время просто наблюдать за событиями и действовать так, как сочтет нужным – однако Манчестер, невзирая на его, Кромвеля, и прочих офицеров настойчивые просьбы, заупрямился и категорически им отказал, сославшись при этом на одно-единственное соображение, а именно: если они вступят сейчас в бой и разобьют королевскую армию, то король наберет себе новую армию и продолжит войну – но если его, Манчестера, армия окажется разгромленной прежде, чем армия Эссекса будет пополнена, то их дело потерпит крах, а сами они, все до единого, превратятся в мятежников и изменников, которым по закону полагается смертная казнь и лишение прав.

Сказанное графом о том, чему они должны подвергнуться в соответствии с законом, Палаты восприняли чрезвычайно болезненно, ведь Манчестер, как можно было заключить, признал таким образом незаконность их действий – и это после стольких торжественных деклараций Парламента, твердившего, что закон находится на его стороне и что именно король, взявшись за оружие, поступил вопреки закону. Граф объяснил, что, произнося эти слова, он имел в виду, что в случае поражения их армии с ними поступят как с изменниками; произнес же он их в тот момент, когда отклонил предложение генерал-лейтенанта, грозившее поставить армию в положение более опасное, чем он, граф, находил допустимым в тогдашних условиях, посреди зимы. После чего Манчестер, со своей стороны, обвинил Кромвеля, рассказав, что однажды тот весьма откровенно обсуждал с ним положение дел в королевстве и предложил некую меру. «Парламент никогда этого одобрит», – ответил граф, на что Кромвель мгновенно отозвался следующими словами: «Милорд, если вы будете крепко стоять за честных людей, то окажетесь во главе армии, которая сама будет предписывать законы королю и Парламенту». Слова эти, продолжил граф, произвели на него сильнейшее впечатление, ибо он знал генерал-лейтенанта как человека, преследующего далеко идущие цели, а потому он, Манчестер, с тем большим усердием стремился сохранить в целости армию – которую, впрочем, он считает безусловно преданной Парламенту.

Слова эти глубоко встревожили тех, кто, зная неистовый нрав Кромвеля и слушая бешеные речи, коими встречал он обыкновенно всякое упоминание о мире, всегда относились к нему с отвращением. Эти люди предложили тщательно расследовать дело и вынести по нему особое решение. Но другая сторона всячески этому препятствовала, предпочитая скорее лишиться своих преимуществ в борьбе с Манчестером, чем допустить подобное расследование, ибо в таком случае непременно вышли бы наружу вещи, говорить о которых прямо она еще не была готова. Тем не менее взаимная вражда обострилась, и обе стороны открыто выступили друг против друга, что усилило раздоры, расколов как Сити, так и Парламент; новые мнения возникли в религии, что привело к новым политическим разделениям; в речах стали употребляться новые термины и производиться неслыханные прежде дистинкции; тогда же впервые прозвучало словечко «фанатики» – людям же здравомыслящим подобного рода смуты и несогласия внушали горячее стремление к миру, хотя никто из них не представлял себе, как можно было бы завести о нем разговор в Парламенте.

Недовольство и подозрения владели также шотландскими комиссарами – в такой же мере, как и любой английской партией. Ведь после битвы под Йорком они обнаружили, что с ними и с их армией стали считаться меньше, а условия договора с Шотландией англичане уже не выполняют с прежней точностью. Они уже давно питали недоверие к Кромвелю, сэру Генри Вену и всей их партии, а теперь видели, как она день ото дня возрастает в числе и получает все больше влияния в Парламенте, в Общинном совете и в Сити. О священном для шотландцев Ковенанте англичане начали говорить с меньшим уважением и благоговением, а индепенденты, включавшие множество религиозных сект, выступали против него публично. К названной партии, вождями коей были Кромвель и Вен, принадлежали многие духовные лица, в том числе самые популярные проповедники и весьма авторитетные члены Собрания богословов. В общем, шотландские комиссары ясно понимали, что хотя по пути уничтожения англиканской церкви они продвинулись так далеко, как только сами могли желать, им, однако, не удастся установить здесь пресвитерианский церковный строй – а не достигнув этой цели, они полностью потеряют уважение у себя на родине и влияние в Англии. Кроме того, они догадывались, что названная партия вознамерилась, в случае своей победы, совершенно изменить форму не только церковного, но и гражданского правления, превратив Англию из монархии в республику, что противоречило целям и замыслам шотландской нации ничуть не меньше, чем восстановление епископальной системы. А потому, не видя иного способа предотвратить неизбежные при подобном развитии событий бедствия и беспорядки, кроме заключения мира, и искренне желая теперь положить конец войне, шотландцы вошли в сношения с самыми пылкими сторонниками мира в Англии, но каким образом можно было бы устроить мирные переговоры, ни те, ни другие пока себе не представляли.

Палата пэров, исключая трех или четырех членов, хотела переговоров с королем, но была бессильна добиться соответствующего решения. В Палате общин не было недостатка в людях, которые обрадовались бы мирным переговорам, но не смели их предложить. Те же, кто в глубине души ненавидели самую мысль о переговорах и твердо решили всеми возможными средствами им воспрепятствовать, сумели, однако, внушить многим другим коммонерам, что сами они охотно приняли бы предложение о переговорах, если бы его сделал король, но если первым о них попросит Парламент, но это станет для нации великим позором и обернется пагубными последствиями. А потому казалось очевидным, что если бы кто-либо из действительных сторонников мира предложил начать переговоры, но подобная идея была бы отвергнута – отвергнута из соображений чести, даже многими из тех, кто в сердце своем страстно желал мира.