Текст книги ""Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)"

Автор книги: Владимир Богомолов

Соавторы: Герман Матвеев,Леонид Платов,Владимир Михайлов,Богдан Сушинский,Георгий Тушкан,Януш Пшимановский,Владимир Михановский,Александр Косарев,Валерий Поволяев,Александр Щелоков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 260 (всего у книги 347 страниц)

– Ничего, справимся!

Через несколько мгновений Карасев уже растворился в снеговой круговерти. Панков специально послал его наверх – если на этот каменный пупырь поднимется хотя бы один душман, все пограничники окажутся у него как на ладони, – поодиночке перестрелять их окажется несложно, поэтому мрачный каменный пупырь этот должен держать свой человек.

Снег усилился, повалил так плотно, что стоило вытянуть в нем руку – рука пропадала. Панков поежился, глянул на часы: минут через пятнадцать душманы будут уже здесь. Поежился зябко – снег залез ему за шиворот, – подышал себе в горловину ворота, в сам распах куртки – было холодно, и если бы не старый, привезенный еще из училища шерстяной пуловер ручной вязки, купленный с рук на железнодорожном вокзале в Москве, – совсем плохо было бы.

Не хотелось ложиться на мокрые камни – студь опять будет пробираться внутрь, но ложиться надо было. Как только ребята установят пулеметы, устроятся, залягут в камнях, тогда заляжет и он.

Было тихо. Снег беззвучно валил с дырявых небес, крутился, хлопья были крупными, слипались на лету, становились еще более крупными, стремительно неслись к земле, рушились на нее, будто камни, но звука от падения этих камней не было, хлопья разваливались бесшумно.

Капитан присмотрел себе камень – пупырчатый, будто бы обросший бородавками, с выковыринами, прочный. На Памире водятся камни двух пород: старые – «деды» и те, что помоложе, поновее, – старые рассыпаются, пуля, случается, прошивает их насквозь, словно гнилье, а случается, и застревает, но на его величество случай здесь лучше не рассчитывать, а подбирать себе защиту понадежнее – камень помоложе, он прикроет, словно хороший щит.

Камень, который присмотрел Панков, был молодым. У старых камней совершенно нет блеска, они тусклые, мшистые, похожие на куски спекшейся пыли, а молодые поблескивают срезами, отличаются от старых своей формой. Старые камни обычно бывают округлые, сглаженные, никаких угловатостей, молодые же – сплошь из углов, оставляют ощущение некой колючести, что ли. Молодых камней на Памире много меньше, чем старых, памирские горы – это горы в возрасте.

Панков вздохнул: лезет же в голову какая-то каменная ерунда. Он помял пальцами виски – отросли патлы, волос полно и на голове и на затылке, пора обрезать их, усмехнулся устало: вот доберется он до следующего места службы, до следующей бани – тогда и пострижется. Если только доберется…

Послушал пространство, горы, камни. Здесь всегда бывает полно птиц – горластых красноногих памирских галок, кекликов, орлов, все зимуют рядышком, соседствуют друг с другом, сосуществуют, воруют у людей и у зверей пищу, орут, поют, дерутся, а сейчас жизнь словно бы вымерла на Памире: ни одного птичьего голоса, ни вскриков, ни клекота, ни пения.

Пусто, тихо. Тоскливо. Слышно лишь, как кровь хлопками бьется в уши. Панков красной закоченевшей рукой сгреб снег с камня, лицевую, обращенную к дороге, часть не тронул: душки – люди глазастые, сразу обратят внимание, соскреб снег внизу, подтащил два камня поменьше, поставил их стоймя, сверху положил еще один, плоский, получилось что-то вроде загончика с крышей, в загончик положил два рожка с патронами и две гранаты – последние, что у него были, из НЗ.

Позвал, не оборачиваясь:

– Чара!

Собака находилась рядом, она не покидала Панкова, держалась теперь только около него, словно бы опасалась за хозяина. Панков смел еще немного снега рядом с закутком, показал Чаре. Та покорно улеглась на камни.

Снег по-прежнему продолжал валить. Плотный, вязкий, холодный. Хотелось, чтобы он прекратился. Панков попытался вспомнить что-нибудь из детства, из своего прошлого, детдомовской жизни – ничего, все пусто. Голова пуста. И внутри все пусто. Ни прошлого у Панкова, ни будущего, одно только настоящее.

Он приподнялся, посмотрел на расчет Дурова – нормально ли устроились ребята? Собственно, как они устроились, он знал, но вот как они чувствуют себя, не знал. Собственно, а как может чувствовать себя человек перед боем? Естественно, плохо. Пулеметчиков почти не было видно – накрыл, присыпал снег, растворил в пространстве. Есть, выходит, от тяжелых влажных чушек, что густо валят с неба, кое-какая польза. Оглянулся в другую сторону, туда, где лежали десантники. Десантники тоже устроились нормально, замерли – их также не было видно.

Самое худшее в жизни – особенно в жизни молодого человека, который еще не успел толком понять, что такое жизнь, – ожидание. И ожидание не где-нибудь в прихожей у заевшегося чиновника, а вот такое, как у Панкова, Дурова с Трассером, у десантников, когда и жить хочется и в бой вступить не терпится. А ведь одно противоречит другому.

И сердце продолжает колотиться оглушающе громко, изматывающе, оно ощущается во всем теле, во всех мышцах, в каждой косточке. Панков не выдержал, застонал, в следующий миг обернулся обеспокоенно: не слышали ли этот стон его ребята?

Вроде бы нет. Люди были скрыты валом снега, продолжающего обвально рушиться на землю с небес. Снег отрезал их от всего мира, друг от друга, сделал их одинокими, потерянными, от которых отказались и боги и другие люди.

Прошло еще несколько минут. Вдруг снеговой вал взвихрила розовая огненная вспышка, за ней послышался взрыв, за взрывом – острый, подсеченный железом, вскрик, потом мат и следом буквально в унисон с матом – еще один взрыв, более сильный, чем первый, заставивший снег замереть в воздухе. Чара вздрогнула, привстала на камне, но Панков рукой осадил ее, приказал:

– Чара, сидеть!

В воздух ввинтилось несколько красных трассирующих очередей, пули просекли пространство горячими стежками, утонули в рыхлой плоти старых гор. Это была слепая стрельба – самая неопасная, самая беспомощная.

Следом из-за поворота, из снеговой пелены вытаяли несколько фигур, и тут же десантники, заваливая их, дали длинную пулеметную очередь.

Душманов сдуло, снег, кажется, стал валить еще сильнее и гуще – от него делалось холоднее, чем было на самом деле, от камней тянуло холодом, по коже начали бегать колючие неприятные букашки – мурашки не мурашки, червячки не червячки, а именно букашки – близкие родственницы сырого тяжелого снега, беспардонные, вызывающие боль и усталость; букашки бегали, ползали – каждая со своей скоростью, – не только по коже, они проникали внутрь, в мышцы, в кости, грызли плоть.

«Сейчас будет жарко, так жарко, что снег до земли вряд ли будет долетать – он прямо в воздухе начнет превращаться в воду».

Из-за поворота неожиданно оглушительно гавкнул гранатомет, снежная пелена всколыхнулась, раздвинулась покорно, пропуская черный проворный предмет, и в камнях, взбив тучу щебня, взорвалась граната. Вреда она не причинила, выстрел был пустым.

Следом снизу, откуда-то из-под снега, прозвучала автоматная очередь, стихла. Панков присмотрелся, разглядел внизу плоскую шевелящуюся фигурку, похожую на собачью, понял, что это ползет душманенок – в халате и в здоровой мужской чалме, нахлобученной на голову, словно горшок, – от страха палит в воздух, себя подогревает, хотел было смести юного правоверного парой выстрелов, но не стал: пусть пока ползет парень, пусть живет.

Чара приподняла голову, зарычала, предупреждая Панкова.

– Тихо, Чара, – сказал ей капитан, – я все вижу. Не зевну, не бойся!

Ему было жаль пацаненка, не хотелось стрелять в него – молодой еще, глупый, но, с другой стороны, самыми безжалостными, лютыми бывают именно такие «молодые и глупые». Абдулла – тому пример. И добра они никогда не помнят… Если им кто-то попадает в плен – издеваются, мучают лишь ради интереса, ради того, чтобы хотя б немного подняться над своими сверстниками, утвердиться. Эти юнцы с выцветшими намотками на котелках и ошалелыми от напряжения, страха и любопытства глазами – страшные, они страшнее взрослых и чаще взрослых нажимают на спусковой крючок автомата, чтобы отправить кого-то на тот свет.

Панков подцепил душманенка мушкой автомата, вздохнул сожалеюще; юнец, словно бы что-то почувствовал, неожиданно замер, потом стремительно развернулся и также плоско, бесшумно, почти невидимый в снегу, пополз обратно.

«Так-то лучше», – удовлетворенно отметил Панков. Душманенок заполз на камень, оттуда снова дал короткую слепую очередь. «Вот гаденыш!» – Панков усмехнулся, перевел дыхание, поежился – за воротник ему въехала крупная холодная лепешка, потекла по телу вниз со спины на живот. Панков приподнял воротник куртки, приник к камню.

Несколько минут было тихо – душманы не рисковали высовываться из-за скалы, о чем-то советовались, а может, просто жевали насвой – табак, смешанный с пеплом, и думали о том, как бы засаду проскочить лётом, по воздуху, не задерживаясь тут ни секунды, и догнать уходящих пограничников, добить их… А засада пусть остается засадой, пусть кукует тут…

За каждую голову им, похоже, положили хороший гонорар, так что игра стоит свеч.

Конечно, жалости на войне не место, но Панкову было жаль хлипкого душманенка, хотя, может быть, и напрасно он его жалеет: тот со своим «калашниковым» начнет петь такие песни, что… А потом, всегда проще убивать человека, которого не видишь, не знаешь, что у него за глаза и как тонка цыплячья шея, на которой сидит непомерно тяжелая голова, – человека же, на котором хоть раз остановил свой взгляд, убивать трудно. И уж тем более трудно бывает убить пацаненка – ребенка, которого взрослые заставили взять в руки оружие. Впрочем, Абдулла тоже был ребенком…

Панков не сдержался, вздохнул. Чара укоризненно-понимающе покосилась на него и вдруг насторожилась, крупные уши ее поднялись, она, привстав на лапах, заворчала. Все было ясно – душманы пошли в атаку.

В следующий миг из-за камней с тихим хрипом вынеслась людская лава в халатах, в пятнистых куртках и в солдатских штанах, в джинсах и телогрейках – кто в чем, единой формы у этих архаровцев не было; несколько секунд лава неслась молча, потом кто-то из душманов не выдержал, располосовал снеговое одеяло автоматной очередью, закричал сипло, азартного стрелка поддержали другие стрелки – такие же коллеги в чалмах, научившиеся передергивать затвор автомата, но не больше, воздух заполыхал розовыми, желтыми, мертвенно-зеленоватыми, алыми огнями – боезапас у душманов был «новогодний», всех расцветок. Панков не выдержал, усмехнулся – любят душки иллюминацию!

Первым заговорил пулемет десантников – заговорил басовито, уверенно, спустя несколько секунд к нему присоединился пулемет Дурова. «Все-таки у моих ребят выдержка крепче, чем у десантников, много крепче», – невольно отметил Панков. Да, и выдержка крепче, и нервы получше – Дуров подпустил душманов к себе совсем близко и лишь потом ударил, он бил почти в упор, кромсая тела, халаты, куртки, вышибая из глоток мат и крики.

Лавина душманов еще некоторое время катилась на пулеметы, движение происходило больше по инерции, чем по боевому азарту, ноги сами несли людей вперед, но вот лавина остановилась, словно бы уперлась в стену, и люди, подавив в себе дыхание, зажав его зубами, понеслись назад. У них была одна задача – как можно быстрее уйти от пулеметов.

Чара вскочила, лапами уперлась в камни, ноздри у нее затрепетали от азарта.

– Чара!

Чара нехотя сползла вниз и вновь легла на камни, глянула на хозяина чистыми, ставшими от ярости совершенно прозрачными глазами.

– Наше время еще не пришло, Чара, – сказал Панков, – терпи, старуха!

За скальным поворотом раздалось несколько взрывов – это сверху сбросил гранаты сержант-десантник. «Неэкономно, – поморщился Панков, – сразу три гранаты… Ох, неэкономно! Можно было обойтись одной». Из-за скалы послышались вой, стрельба, вновь ударил гранатомет, и заряд, врубившись в камни, вздыбил кучу крошева, дождем прошедшегося по земле. Несколько крупных горячих кремешков залетело и в схоронку Панкова, один шлепнулся прямо перед его лицом, плюхнулся в снеговой пирожок, камень зашипел горячо и озлобленно, дохнул на капитана паром и стих.

Сержант Карасев ударил со скалы автоматной очередью – видно, к нему кто-то полез.

«Один человек на скале – этого мало, – с сожалением отметил Панков, – надо бы усилить… Но хорошая мысля приходит опосля. Надо бы усились, да поздно, поезд уже ушел. Под огнем душманов на скалу не взобраться».

На несколько минут снова все стихло. На каменистом изгибе осталось лежать человек десять, один из раненых громко и протяжно, словно бы не мог совладать с собственным голосом, стонал – он был без сознания, хотя ранен был не очень тяжело, пуля просто ошпарила его, но не покалечила.

– Стони, стони, – Панков выругался, – в следующий раз не полезешь, куда не надо.

Снег продолжал валить с небес, вызывал раздражение, резь на зубах, холод в костях, ворчание во всем организме – в такой холод только в доме, у огня, сидеть, пить красное вино, заедать его горячим, с лопающимися пузырями масла мясом…

Панков невольно сглотнул слюну – в беспорядочном движении нынешнего дня, в стрельбе и в холоде, в том, что он видел – совсем забыл про голод, про то, что надо бы сжевать хотя бы один сухарь и пару сухарей дать Чаре, но и Чара, так же, как и хозяин, забыла о голоде. Панков порылся в кармане куртки, нащупал газетный сверточек, разорвал его прямо в кармане и вытащил два куска сахара.

Подсунул под нос собаке:

– Подкрепись-ка!

Чара аккуратно взяла сахар с руки, следом Панков дал ей еще два куска, потом, подышав на пальцы, достал сухарь. В рюкзаке лежал хлеб, взятый из дома, но хлеба не хотелось, хотелось сжевать именно сухарь. Панков вгрызся в него. Подумал о тех, кто ушел с Бобровским, – слышат ли они эту стрельбу? Скорее всего, вряд ли – ее задавил тяжелый, хуже дождя, снег.

Сухарь вкусно пахнул, возвращал в прошлое, в детство. У них в детском доме была нянечка с громким девчоночьим именем Иветта – неуклюжая, похожая на объевшуюся утку, с валкой походкой, которая сушила к чаю дивные сухари – белые, серые, черные, – из разного, остающегося после обедов хлеба, присыпала их укропом, какой-то мелкой пряной травкой, Панков уже и забыл, какой, тертым чесноком, колечками жареного лука, сахарной пудрой – на все вкусы. Иветтины противни с сухарями ребята растаскивали мигом, ждали их, как праздника.

А сейчас нет ни сухарей, ни Иветты, которая скончалась от закупорки вен на ногах, ни детского дома.

На детский дом у государства не нашлось денег, здание приглянулось представителю высшей власти в губернии и тот не постеснялся вытурить из дома детишек, а стены с крышей купил по «остаточной стоимости», заплатив за них столько, сколько иной душман платит за галоши.

Такое впечатление, что все эти чиновники забрались в свои кресла лишь затем, чтобы воровать, набивать свои карманы «зеленью» – американскими долларами, валютой, ранее почти неведомой в России, хапать и хапать, богатеть и с ухмылкой наблюдать, как нищают другие. Рядом с представителем высшей власти успешно трудился на собственное благо глава областной администрации, вдвоем они многое успели сделать, прежде чем покинули свои кресла.

Наказания для них не было никакого – кто-то где-то мягко пожурил зарвавшихся чиновников и этим все кончилось. А в бывшем детском доме ныне разместились ночной бар и казино с огромными, по сто двадцать килограммов весом, вышибалами, и еще какая-то странная контора по «оказанию массажных услуг».

Впрочем, почему контора странная? Отнюдь нет. Понятно, что за «массажные услуги» она оказывает.

Панков не заметил, как сгрыз сухарь. Было по-прежнему тихо, душманы выжидали. Чем дольше они застревали здесь, в этой горной теснине, тем спокойнее становилось на душе у Панкова – отряд уходил все дальше, под прикрытие соседней, хорошо оборудованной, – не той времянки, которой командовал капитан Панков, – заставы.

Душманов там сдержать будет гораздо легче, чем здесь, на соседней заставе есть все, вплоть до оборудованной вертолетной площадки, на которой ночью можно включать сигнальные огни.

Заслон Панкова, если душманы будут брать его впрямую, не сбить – пока есть патроны, пулеметы не дадут пройти каменную теснину, вкривую, стороной, тоже ничего не получится – в здешних горах нет обхода, это Панков знал, поэтому душки пойдут все-таки на прорыв. Другого пути у них нет. Завалят дорогу собственными телами, нахлынут стремительным валом и, когда пулеметы замолчат, – успешно порубают десантников, пограничников и с воплем «Алла акбар!» покатятся дальше.

«Фиг вам, – устало подумал Панков, достал из кармана еще один сухарь, отдал Чаре, – накося вам, выкуси! К тому моменту, когда вы нас сможете рубать, как капусту, от вашего вала останется лишь один мусор, что обычно остается от всякого пустого вала – накатывается на берег и так же откатывается назад, лишь грязь да щепки прилипают к мокрому берегу, и всё. Так и с вами будет, как бы Аллах о вас ни заботился, – он облизнул губы, почувствовал хлебный вкус… Вот странное дело: пока грыз сухарь – не чувствовал хлебного вкуса, а попали на язык несколько крошек, разбередили что-то – сразу почувствовал».

За скалой, разрывая снеговой полог, послышалась частая стрельба, затем воздух встряхнул взрыв тяжелой гранаты. «Ого, противотанковая», – отметил Панков. Похоже, душманы пробуют забраться на скалу, но сержант Карасев им не дает.

Это излюбленная тактика душманов, еще в Афганистане разработана – сажать снайперов на каменные пупыри и держать под мушкой все, что движется в округе. Правда, одна маленькая деталь мешает моджахедам: Панков занял господствующий пупырь первым.

Потянуло в сон, тело источало слабость, мышцы ныли, постреливали болью, во рту было сухо, вкус съеденного сухаря уступил место застойной голодной кислятине, поднявшейся изнутри, глаза слипались.

За скалой снова грохнула граната, звук заставил снеговой поток, отвесно падающий с неба, смешаться, скрутил его в несколько гигантских грязных жгутов, на несколько мгновений обнажил горы, расположенные неподалеку. Панков помял пальцами виски, прогоняя сон, потом с силой, морщась, растер уши.

В ушах – в мочках, в хряцах, в коже – расположены разные нервные окончания, в том числе и те, что вгоняют человека в сон, лишают его сил, стоит холоду лишь чуть прихватить их: и «венец природы» превращается в вялого зайца.

Интересно, далеко ли успел уйти Бобровский с людьми? Километра три старший лейтенант, надо полагать, уже одолел.

Панков чуть приподнялся над камнями, огляделся. Чара повторила его движение, насторожилась, сжалась в пружину, готовая к прыжку. Панков коротким движением руки осадил собаку:

– Сидеть! – затем добавил ворчливо, старческим смерзшимся голосом: – Твое время еще не пришло.

Собака сегодня уже выручила его один раз, если бы не она, то кто знает – может быть, ободрали бы его душманы живьем, кожу растянули на колья сушиться, либо поджарили бы, как несчастного прапорщика.

И для чего люди придумали войну? Нет бы ограничить себя охотой и тем и обойтись, с выстрелом по дикому, способного клыками пропороть человека насквозь кабану выпускать из себя дурной дух, злобу, все черное, что накопилось в организме, – и чувствовать себя после этого нормально, не полыхать огнем, не страдать от избытка перестойной желчи, перелившей где-то внутри через край, но нет, человек затевает охоту на человека.

Начинают люди с малого – с царапины, с синяка под глазом, с дырки в боку либо в пузе, с красной вьюшки, густой, текущей из носа, а заканчивают большим. Вон сколько охотников валяется среди камней, уже присыпанных снегом, и перестали люди быть похожи на людей – те же камни. Душман, что стонал в голос – стоны его были схожи с криками, – забылся, голос его сделался глухим, от потери крови он обессилел. А ведь предназначен человек был совсем для другого – для радости, для песни, для того, чтобы печь лепешки либо работать на земле. Но нет – взялся дурак за автомат.

И ведь кто-то подбил его на это, кто-то сунул в руки автомат. Вот теперь и расплачивайся, Тюбетейкин, за участие в охоте на людей.

Отряд Бобровского слышал стрельбу, раздающуюся за спиной – задавленную расстоянием, частую, похожую на треск рвущейся крепкой материи. Бобровский, шагавший в конце цепочки, замыкающим, остановился, повернул в сторону стрельбы тяжелое мрачное лицо, сплюнул под ноги:

– Во, бля! Жалко, меня там нет! Я бы показал душкам, чем галоши надо клеить! – Бобровский зло рубанул рукой воздух. Увидев, что из цепочки выдвинулась и тоже остановилась Юлия, рявкнул железным командирским басом: – Не отставать!

– Так стреляют же!

– Ну и что? Стреляют и стреляют. Не бабье это дело… Раз стреляют – значит, так надо.

Очень он вежлив был, старший лейтенант Бобровский, внутри у него все сжималось, холодело от сострадания к тем, кто остался прикрывать их в каменной теснине, – лучше, много лучше самому быть там, в огне, в вареве, посреди стрельбы, чем слушать эту стрельбу со стороны.

Юлия, обидевшись, отвернулась от Бобровского, широко зашагала следом за цепочкой, быстро растворившейся в густом липком снегу. Бобровский посмотрел на ее спину, перевел взгляд на ноги, поиграл желваками и, поддернув автомат на плече, также двинулся в снег, в холод, совершенно не зная, что с ним будет сегодня, завтра, послезавтра, через неделю, через месяц.

А вообще, на нем и его людях лежала печать смерти – Бобровскому надлежало навсегда лечь на этой земле, либо, подобно Взрывпакету, прибыть домой в роскошном «черном тюльпане», в металлическом «бушлате», – да и то, если тело его смогут отбить у душманов, – ведь, например, совершенно неведомо, смогут они отбить тело Назарьина или нет.

Сколько их таких, хороших и славных ребят, гниет в здешних камнях, сколько растаскано, съедено зверьем, склевано птицами, – не счесть. Одним – цинковый «бушлат» и пули, застрявшие в кишках, в ногах и в голове, другим – звезды на грудь, звезды на погоны, лампасы на штаны: каждому свое, словом…

Мысли Бобровского были мрачны, холодны, злы, душа болела, не давала покоя.

* * *

Вторую атаку душманы начали так же, как и первую, – лавой выкатились из-за скалы и пошли на пулеметы. Панков удивился – что, разве у правоверных толкового командира нет? Выходило, что не было.

Он выругался.

– С ума люди сошли! Словно бы травы своей, марихуаны, наелись. Сучье, куда вы лезете? И чем занимаетесь? Шли бы лучше к себе домой, в кишлаки, в колхозы, землю пахать, овец выращивать, хлопок убирать!

Но, с другой стороны, иного пути у душманов действительно не было, только этот, через каменную теснину.

Оба пулемета заработали почти одновременно – подпустили вал душманов поближе и ударили. Панков поморщился от боли, словно бы пули хлестали по нему самому, выколачивали из тела последнее, что в нем имелось, – душу.

А с другой стороны, у этой второй атаки, вполне возможно, была и вторая цель: отвлечь внимание десантника, сидящего наверху, и под шум стрельбы убрать его. А потом, уже сверху, поодиночке, перещелкать всех, кто мешает душманам идти дальше.

Панков как в воду глядел, только изменить ничего уже не мог, и подсобить сержанту Карасеву, подстраховать его, тоже не мог.

Пока душманы накатывались на пулеметы, били из «калашниковых», стараясь поразить пограничников, по ту сторону скалы двенадцать самых ловких, почти бестелесных – их скрывал снег, цепких моджахедов поползли вверх. По той тропке, что была пробита давным-давно, по которой прошел десантник, но не смогли пройти четыре душмана – он сбил их вниз несколькими автоматными очередями, – они не поползли, тропка эта словно бы напрочь вырубилась из их сознания, из мозгов – она перестала существовать, душманы двигались по целине, по непроходимой альпинистской стенке.

Люди эти с самого детства имели дело с горами, знали, как идти по прямой стенке, не имея под руками ни ледоруба, ни веревок с крючьями, на которых можно зависать, – многие в галошах, случалось, забирались на очень крутые вершины – такие, как пик Ленина и пик Академии наук. Впрочем, пограничники тоже забирались на те вершины, и тоже без приспособлений.

Душманы ползли на пупырь медленно, беззвучно, терпеливо выискивая в скальных стенках заусенцы, за которые можно было бы ухватиться руками, щели, куда можно было бы просунуть носок обуви, крохотные полочки, чтобы опереться если уж не всей ступней, так хотя бы ребром ее, пяткой, кончиками пальцев, – и находили все это там, где каменная стенка была ровная, даже, кажется, отшлифована неведомым мастером – так она была ровна и скользка, ну словно бы лед, зар-раза, – и поднимались все выше и выше, сливались с камнями, пропадали в снегу, не обращая внимания ни на громкую, с криками и взрывами гранат атаку, ни друг на друга, и когда один из них сорвался с камней и, беспорядочно размахивая руками, словно подбитая птица, полетел вниз, то никто даже не оглянулся на неудачника, не выдал себя ни вскриком, ни чохом, да и сам несчастный ушел с крутизны беззвучно, даже не пикнул, чтобы предупредить Аллаха о близкой встрече.

Лишь глухой удар – не удар даже, а тупое шмяканье, которое оставляет мешок, брошенный с высоты на землю, – достиг их ушей, но ни один из оставшихся одиннадцати не повернул головы, не замер, чтобы посочувствовать правоверному, а может, даже и позавидовать ему – земные муки погибшего закончились, а их муки продолжаются.

Вскоре сорвался еще один – самый ловкий и самый скорый, который когда-то с комсомольскими альпинистскими экспедициями ходил на пик Коммунизма, горланил песни Высоцкого на Луковой поляне, в базовом лагере, услужливо разогревал на керогазе гречневую кашу, стараясь потрафить своим «старшим братьям» – русским горовосходителям из Москвы и Свердловска, восхищался их ловкостью и умом, выклянчивал ледорубы и шекльтоны – меховые ботинки с зубчатой стальной нарезкой на подошвах, играл на губах и исполнял национальные танцы на ровной, как стол, площадке ледника Федченко, – не стало и этого «комсомольца». Из-под пальцев у него вышелушилась каменная плитка – вылезла из монолитного тела горы, словно гнилой зуб на пораженной гнойной плоти, под ногами не оказалось нужной полочки, и правоверный так же беззвучно, без крика и стона, как и его предшественник, отправился в путешествие из этого мира в мир тот – в иной, как ныне говорят.

Моджахедов осталось десять человек – десять жаждущих вцепиться в глотку русскому, оседлавшему этот каменный пупырь.

Хотя они не думали, что на пупыре сидит всего один человек – голодный, синюшный от холода и болей в желудке русский, думали, что макушку оседлало не менее пяти человек, и велико было удивление душмана, первым одолевшим отвесную крутизну, когда он выглянул из-за кромки, – он увидел всего лишь одного человека. В ту же секунду он своим взглядом уперся во взгляд сержанта Карасева.

«Пс-с-с-с», – пусто и испуганно засипел моджахед, глаза у него расширились, налились кровью, он сделал рывок наверх, закидывая ногу на край пупыря, но Карасев отрицательно поцокал языком, качнул головой, и душман, не спуская с десантника глаз, снял ногу с закраины, соскользнул вниз, на плоскую осыпающуюся полочку, чтобы не видеть ни самого русского, ни черный страшный глазок его автомата. Потом сдвинулся чуть ниже, вцепился пальцами в заусенец, но заусенец не выдержал, и душман беззвучно – без вскрика – полетел вниз, на далекие заснеженные камни.

Следующего моджахеда Карасев сбил короткой очередью, выругался сквозь зубы:

– Ловкие, сволочи, по воздуху ходить научились… – резко перекатился на другой бок, сбил еще одного душмана, высунувшегося из-за закраины, потом подсек третьего. А вот четвертый оказался хитрее и проворнее сержанта Карасева.

Четвертый тихо толкнул рукою под спину сержанта гранату – «лимонку». Карасев душмана не видел, но посторонний звук все-таки расслышал, сделал резкое движение, перекатываясь на другой бок, и спиной накрыл гранату.

В следующий миг раздался взрыв. Карасев ничего не почувствовал. Ни испуга, ни боли, разнесшей его тело на несколько рваных кусков, ни ослепления – просто он мгновенно погрузился в красную прохладную купель, подставил голову под шипучую струю, ударившую невесть откуда, и через мгновение перестал чувствовать себя: был просто паренек из Липецкой области Витька Карасев по прозвищу Судак, – в детстве вообще любят давать странные клички, которые потом не отстают от человека всю жизнь.

Логичнее было бы назвать его Карасем – по фамилии, что называется, но Витьку прозвали Судаком. Прозвали так за стремительность и силу, за молочно-белый цвет кожи и желание обязательно верховодить – в любой причем компании, даже в рыбьей.

Через минуту на обледеневшую макушку пупыря вскарабкалось сразу несколько душманов, один из них послал в снеговую мешанину зеленую ракету – пустил ее не вверх, а параллельно земле, – дал знать боевикам, что на пупыре больше никто не сидит…

Когда на скале, где находился десантник, раздался взрыв гранаты, Панков понял, в чем дело, сжал зубы:

– Вот сучье! – покрутил головой огорченно: если на пупырь залезут душманы, то пограничникам долго не продержаться, со скалы их перещелкают по одному, словно цыплят.

Ему захотелось раздвинуть рукой снеговой полог, рассмотреть повнимательнее, что происходит на скале, но снег продолжал валить, не ослабевая, плотной стеной, за которой ничего не было видно.

– Ну и сучье! – выругался Панков вторично. – Ладно, пока идет снег, шансы наши равны, а перестанет идти… – он замер на секунду, представляя, что же будет, если перестанет идти снег, покусал зубами нижнюю губу: ладно, пока пусть все останется так, а дальше видно будет.

Поморщился, выругал себя: извечное «авось» подвело и сержанта, теперь этот чертов пупырь придется все время держать на автоматной мушке.

Минуты через три ударил пулемет десантников: из-за камней, из-за скального поворота в очередной раз попробовали высунуться моджахеды – сделали это несмело, с затяжкой: подставились – и десантники смели их.

– Ах, сержант, сержант, – Панков никак не мог успокоиться, ему было до слез жаль громоздкого, с невеселым, рано постаревшим лицом Карасева – много хорошего мог бы сделать этот парень в жизни…

Но не успел – не повезло парню Сереже Карасеву.

– Эх! – Панков не выдержал, хрястнул рукой по камням, рассек себе руку до крови, но вот ведь как – боли даже не ощутил.

Теперь стала понятна недавняя слепая атака моджахедов, понятно, почему они шли на пулеметы, будто бы ничего не видя, – единственное что «ура» только не кричали. А так вели себя: шли на пулеметы, пробовали сами стрелять, но не сумели, – пулеметы били прицельно, зло, а ответная стрельба была вялой, разрозненной, это была стрельба от страха. А потом душки стремительно откатились назад, всосались в пространство за поворотом, и все стихло.