Текст книги ""Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)"

Автор книги: Владимир Богомолов

Соавторы: Герман Матвеев,Леонид Платов,Владимир Михайлов,Богдан Сушинский,Георгий Тушкан,Януш Пшимановский,Владимир Михановский,Александр Косарев,Валерий Поволяев,Александр Щелоков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 228 (всего у книги 347 страниц)

Глава девятая

Чуриллов служил в одном из флотских экипажей Крондштадта, бывал в фортах, бывал в море. К Балтике он относился хуже, чем к другим морям: мелкое, пенное, с внезапными штормами и двойным ярусом воды. Ветер будто бы снимает с воды слой, приподнимает его на метр над другим, образует воздушную подушку, и корабль часто идёт по этому фальшивому слою, хрипит, сипит, машины его стучат загнанно, а потом вдруг под днищем раздаётся тяжёлый хряск, судно проламывает слой и ухает вниз, обдаваясь брызгами по самые макушки мачт – у матросов, особенно у новичков, сердца через глотку выскакивают наружу.

Лучше служить на Чёрном море, или в Средиземном на задымленных усталых кораблях эскадры, либо даже на востоке, у берегов Японии, но всё это если бы, да кабы: не имеет Россия никаких эскадр в Средиземном море, и флота в Чёрном почти не имеет, не считая гнилых рыбацких шаланд, – но разве это флот? – а Япония с её солнцем, цветущими вишнями и камнями у домов, которые услужливые женщины с прекрасными глазами каждый день обтирают мокрыми тряпками, находится так далеко… в общем, дальше, чем сон про какую-нибудь Нику Самофракийскую, о которой так красиво написал Гумилёв.

Стихи были для Чуриллова неким крестом, который ему приходилось тянуть довольно тяжело – в основном, извините, на спине… Одни носят свои кресты в петлице, как, допустим, великолепный Блок, другие на спине… Сколько ни писал он, а никак, никогда не мог совместить две стихии: море и поэзию. Все говорят о совместимости этих стихий, а у Чуриллова совместимость эта никак не получалась.

Февраль для кронштадтца Чуриллова был тяжёлым. Не стало многих его друзей: одни были расстреляны после показательного суда, другие убиты из-за угла, третьи ушли по льду залива в Финляндию, четвёртые постарались наплевать на всё и скрыться в глубине России, в глуши, пятые, как Чуриллов, случайно остались целы и мест своих опасных не покинули.

Когда Чуриллов вспоминает друзей, ныне уже не существующих, гниющих в могилах, внутри начинает что-то влажно хлюпать, – то ли слёзы, то ли некая незнакомая простуда, то ли ещё что-то, связанное со слезами, то ли боль… Скорее всего, так оно и есть, это – боль… Поколению Чуриллова пришлось перенести многое – и Русско-японскую войну, так безобразно проигранную, и три с половиной года бойни с немцами, выспренно прозванной историками Великой войной, и Гражданскую с её неразберихой и загубленной Россией, и кронштадтское восстание, унёсшее больше всего его друзей.

Сколько может вынести человек, где предел нагрузке, которую взвалили на плечи людские, а ведь этот предел где-то есть, он существует, и Чуриллов ощущал – он недалеко. Не дай Бог сломаться, рухнуть на колени – если упадёшь, тогда уже никто не поможет, никто не спасёт.

В разные передряги попадал Чуриллов, всякое у него случалось, но везло – выходил целым.

Иногда ночью, в море, когда не спалось, он выбирался из тесной душной каюты на палубу и, запрокинув голову, смотрел вверх, в качающееся в такт волнам чёрное небо, на звёзды, перебирал их по одной, словно четки, – но все их перебрать было невозможно, – и гадал, где же конкретно находится его звезда? Думал о том, что как ни повернись, как ни посмотри в своё прошлое, полное неудач, а всё-таки получается, что, несмотря на неудачи, звезда его – счастливая.

В Петрограде той поры было много хороших, впоследствии вошедших в историю русской литературы поэтов, но выдающихся, по-настоящему знаменитых было двое: Блок и Гумилёв. Блоком Чуриллов восхищался, а Гумилёву подражал.

Гумилёв, кстати, здесь, в Кронштадте, и родился. Отец его был корабельным врачом, и судьба у Николая Степановича по всем астрологическим зацепкам должна быть морской, военной, ан нет – он стал поэтом. Чуриллов познакомился с Гумилёвым на одном из заседаний Союза поэтов, куда была приглашена группа талантливых красноармейцев, в ряды защитных фуражек и серых будённовок затесались несколько моряков, в том числе и Чуриллов. Потом Чуриллов дважды был на спектакле в Доме поэтов, где Гумилёв играл главную роль, под грохот литавр, с могучим барабанным боем брал на сцене неприступную крепость Фиуме.

Спектакль публике нравился, актёрам, в основном питерским поэтам, оглушительно хлопали. Гумилёву хлопали больше всех. Он заслуживал этого – был самым ярким из всех, кто витийствовал на сцене.

Дамам Гумилев нравился очень, хотя назвать его привлекательным никак было нельзя: у Гумилёва был удлинённый череп, чуть скошенный в сторону нос, глаза находились на разном уровне, один глаз выше, другой ниже, и хотя это было не слишком заметно, Чуриллов дефект засёк, подумал, что Бог, щедро отпуская какому-то человеку талант, обязательно ограничивает его в чем-то другом, например в привлекательности.

На второе представление «Взятия Фиуме» Чуриллов приезжал вместе с Инной, женой; жена у него была эффектной хрупкой блондинкой, на которую Гумилёв сразу положил глаз, это Чуриллов определил мгновенно, но никак не отреагировал, – и после спектакля пожелал вместе с гостями посидеть за чашкой чая.

Чайных чашек в Доме поэтов не было, были стаканы – тонкие, хрупкие, с бронзовыми ободками, кроме чая на стол был ещё выставлен самогон в литровой бутылке, с которым Гумилёв обращался, как с дорогим вином, и две просоленные до горечи воблы, порезанные на крохотные дольки, к вобле присовокупили горбушку чёрного хлеба, также порезанную на мелкие куски.

Вот и всё угощение.

Честно говоря, небогато, учитывая, что члены Дома поэтов должны были, как разумел Чуриллов, получать паёк, – в Кронштадте с харчами было всё-таки лучше, чем в Питере, многих там неплохо кормило море.

Веселое было то застолье, настолько весёлое, громкое, заводное, что с него нельзя было взять да уйти, не хватало пороху, и Чуриллов с Инной, опоздав на последний дежурный катер, решили заночевать у знакомых в Петрограде. Гумилев, воспылав к Инне, как он сам заявил, «светлыми чувствами, которые бывают присущи только брату, но никак не мужу», проводил их до самого дома, где жили знакомые Чурилловых, потом вскочил в пролётку, которые в последнее время вновь появились в Петрограде, и уехал.

– Очаровательный человек, – произнесла Инна, проводив поэта оценивающим взглядом.

– Если ты ещё раз скажешь так, я буду ревновать, – предупредил жену Чурилловов. – Имей в виду, это серьёзно.

Инна ничего не ответила мужу, огляделась, заметила в конце улицы несколько подозрительных теней.

– Всё-таки у нас в Кронштадте лучше, – проговорила она храбро. Когда рядом находился муж, она не боялась ни бандитов, ни их теней, ни пьяных матросов, ни щипачей-гоп-стопников, умеющих вытащить кошелек с деньгами откуда угодно, даже из чьего-нибудь желудка, ни медвежатников, одним ногтем способных вскрыть любой сейф, умела спокойно оценивать обстановку и при случае даже дать отпор. – У нас тише, сытнее, уютнее, если хочешь… – она поёжилась под прибежавшим с дальнего конца улицы ветерком, взяла мужа под руку. – Пошли! Свалимся на наших друзей, как хан Батый на мирных соседей…

Чуриллов рассмеялся: сравнения, которые иногда употребляла жена, нравились ему – такие не всякий поэт может родить.

Друзья – петроградские врачи, он и она, уже находились в постели, но приходу гостей обрадовались: давно не видели чету Чурилловых…

Милое вечернее сидение, начатое в Доме поэтов, продолжилось, даже мутный самогон нашёлся, как и на Гумилевском столе, и переросло в ночное.

Впрочем, ночей как таковых уже почти не было, густая чёрная темнота начала уступать место колдовской лунной белёсости… Близилась пора белых ночей двадцать первого года…

На улице иногда грохотали автомобильные моторы – город патрулировали чекистские и красноармейские наряды. В густотье каштановых веток самозабвенно пели птицы. Соловьёв, правда, ещё не было, но скоро наступит и их пора. В открытую форточку тянуло сладковатым духом проснувшейся акации: где-то недалеко зацветала ранняя пташка – большая акация, а может быть, пробовала распустить свои бледные душистые цветы и липа – всё могло быть…

Хорошо было молодым людям, не спавшим в ту ночь.

Кронштадт жил своей жизнью. Офицеры побаивались горластых нахрапистых матросов, которых на каждом корабле, именуемом теперь «военно-революционной единицой», было более чем достаточно, и эти горлопаны, ежели что, мигом звали к оружию. Было холодно, кое-кто даже носил с родных кораблей уголёк к себе домой, трёх бывших офицеров, по-нынешнему военморспецов, засекли на этом и на катере увезли в Питер, где располагалась «чрезвычайка». Из Питера военморспецы не вернулись.

Было голодно, ветрено, чувствовал себя Чуриллов отвратительно и, если честно, временами думал о том, что напрасно он вернулся из-за кордона домой. Этого потребовала Инна.

Но, в конце концов, Инна – это не тот самый драгоценный камень, ради которого стоило бросать Париж и тамошнюю жизнь.

Выписать пропуск Гумилёву было, конечно, сложно, но Чуриллов, уже обладая кое-какой властью, сказал чекистам, что Гумилёв, как один из руководителей Союза поэтов и сотрудник «Всемирной литературы», – учреждений, образованных новой властью, а значит, советских – обещает выступить в клубе перед матросами, даже более, побывать в фортах и выступить там, – в общем, он оформил этот пропуск.

Бдительный чекист, выписывающий документы, спросил, кто ещё, кроме Чуриллова, может поручиться, что Гумилёв – не контра, а правильный, наш человек. Чуриллов, не задумываясь, ответил:

– Лариса Рейснер.

Чекист глянул на Чуриллова и, засмеявшись, сказал:

– Ладно, поинтересуемся у товарища Рейснер.

Через пять минут пропуск был готов.

Из Кронштадта Чуриллов позвонил в Домлит – дом литераторов, попросил к телефону Гумилёва, если тот, конечно, находится неподалёку. Гумилев проводил занятие с учениками института живого слова, и дежурный, подробно расспросив, кто звонит, узнал, что из Кронштадта, и подозвал Гумилёва к телефону.

Гумилёв звонку обрадовался.

– Отлично, что пропуск готов. Давно не был в Кронштадте. Всё-таки город моего детства. Очень хочется побывать в пенатах. А как вы мне передадите пропуск? Ведь без него меня в Питере даже к пирсу не подпустят, не говоря уже о катере.

– Сегодня в увольнение на вечер Блока поедет команда – двадцать пять матросов во главе с военморспецом Суглобовым. Я попрошу, чтобы конверт с пропуском он оставил в Домлите.

Через день Гумилёв уже был в Кронштадте. На причале его встретил Чуриллов.

– Как сильно здесь пахнет морем, – восхищённо произнёс Гумилёв, шумно втянул воздух ноздрями, – совсем не так, как в Питере. И на катере – чистота и порядок. Сразу чувствуется – флот блюдёт свои традиции. Ни одного пьяного. И мата нет.

– Мата у нас в Кронштадте предостаточно. И пьяных тоже. А если сделаешь замечание, то в ответ как минимум постараются проткнуть штыком. Вам просто попался нормальный экипаж.

Они два часа бродили по кронштадтским улицам, потом минут двадцать постояли у дома, в котором родился Гумилёв, – неприметного, уже обветшавшего, казённого. Чуриллов предложил зайти в дом, но Гумилёв отказался.

– Нет! Не хочу тревожить память, – решительно произнёс он.

– Но ведь просто так пройтись по Кронштадту – это тоже потревожить память.

– Совершенно разные вещи. Улицы Кронштадта – это память внешняя, оболочечная, а дом, где родился, – память глубинная. Тревожить её можно только в самых крайних случаях. У меня ведь матушка Анна Ивановна происходит из морской семьи – она родная сестра адмирала Львова…

– Я знаю, – быстро произнёс Чуриллов, оглянулся: – Вы поосторожнее насчёт адмиралов, Николай Степанович. Здесь народ такой, задумываться не любит…

Но Гумилев на предостережение не обратил внимания.

– Отец у меня – также старый морской пират. Он был плавающим доктором. С военными кораблями прошёл полмира. От него-то я, похоже, и заразился страстью к Африке, – Гумилёв повернулся спиной к дому, в котором родился, и пошёл прочь.

Чуриллов, пожав плечами, двинулся следом. Он понял, что на Гумилёва давят некие печальные школьные воспоминания, о которых тот просто не хотел говорить. В конце концов, вольному – воля. Гумилёв молчал недолго:

– Я ведь отсюда уехал совсем мальчишкой. Отец вышел в отставку, и мы покинули Кронштадт, переместились в Царское Село, на Московскую улицу, там отец приобрёл небольшой дом. Но и из Царского тоже скоро уехали. В Питер, из Питера – в Тифлис. Из Тифлиса – снова в Царское. Так и путешествовали…

Иногда Гумилёв нагибался, поднимал с земли какую-нибудь железку, бегло осматривал её и отбрасывал в сторону. Создавалось впечатление, что он что-то искал, не находил, хмурился и шёл дальше. Он и разговор свой, речь «выхаживал ногами», Чуриллов в тот день так и записал в дневнике: «Гумилёв все свои разговоры выхаживал ногами».

– Не могу вспомнить ещё один эпизод, здесь это было или нет? Впрочем, эпизод не один, – Гумилёв поморщился, помял пальцами воздух, по лицу его пробежала светлая тень, он поймал себя на мысли, что мять пальцами воздух – типичный жест приказчика из какой-нибудь керосиновой лавки, покраснел и сунул руку за спину. – Может, в Царском Селе? А? К нам часто приходила старушка из богадельни, Евгения Ивановна, для которой я всегда оставлял пряники. Это была такая добрая-предобрая тетушка из детства… Какая всё-таки пакость с моей стороны – забыть её, – вид у Гумилёва сделался расстроенным, и он замолчал.

Когда пауза сделалась затяжной, Чуриллов спросил:

– У вас нет желания выступить перед матросами, Николай Степанович?

– Нет. Но если надо – выступлю.

– Надо.

– Надеюсь, не сейчас?

– Скорее всего – через неделю. Максимум через десять дней. Если вы, конечно, готовы…

Подняв с земли очередную железку, Гумилёв оглядел её и отбросил в сторону.

– Через десять дней так через десять дней, – проговорил он довольно равнодушно: выступление перед матросами открытий не сулило, это не занятия с юными студийцами в «институте живого слова». Гумилёв нагнулся, вновь поднял с земли какой-то ржавый гвоздь со сбитой набок четырехугольной шляпкой. – Я готов.

– Что вы ищете, Николай Степанович?

– Детство. Собственное детство.

– А как же насчёт глубинной памяти? Вдруг что-нибудь нарушится, откроются новые детали, произойдёт психологическое потрясение, а за ним смещение?

– С этим всё в порядке. Улица не обладает такой силой, как дом, как стены, в которых мы родились.

В следующий раз Гумилёв приехал в Кронштадт, чтобы уже выступить перед матросами. Был он усталый, задумчивый, лёгкая улыбка словно бы сама по себе возникала у него на губах и исчезала, читал он немного, и матросы разошлись недоумённые: им казалось, что перед ними выступал ненастоящий поэт.

– Вот гражданин Чуковский – это да! – воскликнул один из них. – Охота сразу в начищенных ботиночках по палубе пройтись, а гражданин Гумилёв по этой части ещё мало каши съел… После таких стишей по палубе не в ботинках ходят, а в галошах.

Это было не так. Чуриллов с досадою пощёлкал пальцами – жест был нетерпеливый, он не понимал, как же можно путать зерно с шелухой: Чуковский – это одно, Гумилёв – совсем другое.

Гумилёв услышал, что про него сказал молодой беззастенчивый матрос, но слова его на Гумилёва никак не подействовали, он лишь усмехнулся, лицо его на мгновение потеряло выражение усталой озабоченности, но потом вновь сделалось прежним, бледным, морщинистым, постаревшим. Что-то беспокоило Гумилёва, Чуриллов хотел спросить, что именно, но не решался – Гумилев мог хлёстко и резко ответить, либо вообще замкнуться, а этого Чуриллов не хотел.

– Приглашаю вас, Николай Степанович, на скромный обед, – сказал он, – матросы утром поймали в сеть немного наваги. Будет жареная рыба, – Чуриллов тронул Гумилёва пальцами за плечо, – и Инна будет рада.

– Нет-нет, благодарю вас, – отказался Гумилёв, – мне надо срочно возвращаться в Питер.

Чуриллов проводил его до пирса, Гумилёв ловко перепрыгнул через деревянный поручень, балансируя руками, будто циркач, прошёл по узкому железному борту на корму катера и спрыгнул на мокрый настил, постеленный перед входом в салон. Приветственно поднял руку, прощаясь с Чурилловым, и нырнул в узкий прокуренный салон, пахнущий табаком, рыбой, гнилыми водорослями, ещё чем-то неприятным, чем может пахнуть только старое, изувеченное хлёсткими ветрами и злыми штормами морское суденышко, доживающее последние свои месяцы.

«Ну вот, ни о поэзии, ни о Париже не поговорили, – запоздало огорчился Чуриллов. – И на обед не остался…»

В следующий миг успокоил себя: в конце концов, не последний же день они живут на белом свете, и встреча эта – не последняя.

Прежде чем в жизни Чуриллова появилась Инна, он был связан с другой женщиной, коренной петербуржкой с утончёнными манерами и холодным белым лицом, ошеломляюще красивой – Ольгой Зеленовой. Мужчины, встречавшиеся ей на улице, обязательно поворачивали головы в её сторону: ба-ба-ба!

Но потом что-то разладилось в их отношениях, вернее, не склеилось: бывает такое психологическое состояние, когда всякий взрослый человек начинает понимать, что пора лепить свою судьбу, свою будущую жизнь, подобно муравью собирать её из мелких кусочков, один ломтик соединять с другим, лепить судьбу общую, но именно это у Чуриллова и не получилось…

В результате он уехал за границу, работал в Греции помощником морского атташе, потом во Франции на той же должности… В Париже Чуриллов встретил Инну – русскую эмигрантку – и женился на ней.

Ну а уж долгая дорога домой вместе с Инной – это особая статья, о которой рассказывать можно – и нужно, – долго, но о которой Чуриллов не любил распространяться.

Олечка Зеленова потихоньку начала забываться, образ её, вначале отчётливый, яркий, зримый, стал тускнеть, а через некоторое время вообще потерял свои краски.

Время – штука безжалостная, почти всегда работает на уничтожение былого, перекрывает его настоящим, более отчётливым, более ярким.

В один из холодных дней, когда Маркизова лужа вспенилась, будто Нептуна накачали знаменитой старой «Смирновкой», водкой, которую уже не производят, и морской бог малость взбрендил, Чуриллов пошёл на катере, который считался разгонным катером штаба, в Петроград. В каюту он не спустился, остался на палубе. Поднял воротник фирменной шинели, сунул руки в карманы и застыл. Залив был таким хмельным, что даже птиц не было видно. Обычно стоит только подняться волне, чайки, буревестники, нырки, прочая балтийская челядь тут как тут: дно недалеко, вода мелкая. Волны обязательно вывернут на поверхность рыбу.

Если бы он знал, где сейчас живёт Ольга Зеленова, то послал бы ей письмо. Но о чём бы он написал и, вообще, с чего бы начал это письмо? С того, что предал прошлое и живёт с нелюбимой женщиной? Но так ведь и Ольга предала их юность, идеалы, верность друг другу и вот ведь как – рот его горько сморщился, сделался старческим, он потрогал свои губы: губы были холодными, – и Ольга живёт с другим мужчиной, и только одно это он никогда ей не простит.

Чуриллов передёрнул плечами, было холодно. А вдруг у этого её… у мужчины, словом, есть дурные привычки, наклонности, за которые бьют по щекам? Ну, например, такая непростительная привычка, как… Нет, не может мужчина вскрывать чужие письма. Иначе какой же он мужчина?

– Где ты, Ольга? – прошептал Чуриллов с горечью, вытащил руку из кармана и стёр с лица морские брызги. – Где?

Лучше бы он не думал о ней: прошлое нанесло ему удар и здесь.

В один из весенних дней в Кронштадт неожиданно прибыла делегация петроградской интеллигенции. Хотя Кронштадт был закрыт – дело было перед самым восстанием, – человек двадцать по-барски одетых интеллигентов пустили в крепость, гостеприимно подняли перед ними шлагбаум.

Обстановка была сложная, бывшие офицеры, ставшие красными военморспецами, ощущали себя в осаде, старались держаться друг друга, – наверное, только так и можно было спастись в тех условиях, – в общем, Чуриллов очень удивился появлению сугубо «штатских шпаков» в Кронштадте.

– Надо же, – хмыкнул он иронично. В следующее мгновение невольно умолк, словно поражённый столбняком: в петроградской делегации он увидел Ольгу Зеленову. После нескольких минут молчания прошептал неверяще: – Надо же… Ольга!

Первым желанием было спрятаться куда-нибудь подальше, и он хотел было нырнуть в подъезд здания, из которого вышел, но в следующее мгновение Чуриллов устыдился своей трусости, взял себя в руки, расцвёл сияющей улыбкой в тридцать два зуба и махнул Зеленовой рукой:

– Оля!

Она увидела Чуриллова в тот же миг, когда он махнул ей, также улыбнулась широко и лучисто, радостно, подбежала к нему:

– Господи! Сколько лет, сколько зим!

Чуриллов почувствовал, что ему сделалось душно, перед глазами возникла вертикальная строчка, сдвинулась в сторону, сердце заколотилось громко, отозвалось сладкой болью в висках и затихло. Чуриллов с облегчением вздохнул. Несмотря на оторопь, схожую с падением в яму, Чуриллов продолжал держать на лице улыбку, она словно бы приклеилась к его губам. Он думал, что Ольга ничего не заметит – тем более они давно не виделись, а время лучше любого гримёра маскирует всякие следы – это раз, и два – Ольга должна была забыть его лицо и прежде всего мелкие детали, но Ольга ничего на забыла, и смятение Чуриллова от неё не укрылось, но она и виду не подала, что засекла смятенное состояние военморспеца.

Чуриллов приблизился к ней, взял обеими руками за плечи (знакомый жест), заглянул в глаза:

– Такая неожиданная и такая приятная встреча, – произнёс он тихо. – Как ты, где ты, что ты?

Ольга подняла воротник пыльника, засмеялась.

– Живу по-прежнему там же, где и жила – ты знаешь, где это, работаю во «Всемирной литературе» у Горького.

– Ого! – не удержался от восторженного восклицания Чуриллов. – Высоко поднялась!

– Там работает и Гумилёв, – с улыбкой заметила Ольга.

– Это я знаю. С Гумилёвым я знаком.

– А ты сейчас… – Ольга оценивающим взглядом окинула фигуру, затянутую в чёрную поношенную форму, – форма Чуриллову очень шла. – Как ты сказал: где ты, что ты, как ты?

– Как ты, где ты, что ты?

– От перемены мест слагаемых сумма не меняется.

– Я здесь, в Кронштадте… Служу, как видишь, делу революции.

– Февральские события никак не зацепили тебя<sup>[174]174
  Имеется в виду Кронштадтский мятеж, произошедший зимой 1921 года.


[Закрыть]</sup>?

– В феврале я лежал в госпитале.

– В Петрограде часто бываешь?

– Регулярно.

– Обязательно заходи, – Ольга в упор, очень дружелюбно и многозначительно посмотрела на Чуриллова, тот не выдержал прямого взгляда, отвёл глаза в сторону, – адрес ты знаешь. Ну пока, – она сделала невесомый взмах рукой, – не то моя делегация уйдёт без меня…

Чуриллов деликатно наклонился в ответ. Он решил, что при первом же удобном случае побывает у Ольги в её петроградской квартире.

А у Ольги в квартире уже прописался жилец. Это был Шведов Вячеслав Григорьевич.

Вернувшуюся из Кронштадта Ольгу он встретил в дверях.

– Ты не представляешь, что у нас сегодня будет на ужин, – сказал он.

– Что? – Ольга подставила щёку для поцелуя.

– Пельмени. Мне удалось достать немного пельменей. Настоящих! Из баранины пополам с говядиной.

– М-м-м! – Ольга восхищённо тряхнула головой. – Настоящие, значит?

– Настоящие!

– М-м-м!

– Ну, а как твой храбрый мореман?

– Как тебе сказать… Несколько оторопел от неожиданной встречи.

– Это естественно. Работать на нас будет?

– Будет!

Шведов потянулся мечтательно, хрустнул костями:

– Ох, и развернём мы свою деятельность!.. Совдепии тошно станет.

Ольга засмеялась.

– Ты сейчас похож на гимназиста, позарившегося на чужие пончики.

Шведов подтвердил довольным тоном:

– Так оно и есть, дорогая моя!

Было Шведову двадцать девять лет, но выглядел он старше, – в висках уже поблескивала седина, лоб украсили морщины, – это и война оставила свой след, и скитания по чужим землям, и голодные годы, когда приходилось обдирать дохлых лошадей и варить промёрзшую до каменной твердины конину… Жизнь обязательно оставляет на лбу человека, на внешности свой след, иногда зарубки делают даже малые события, не только войны… Увы.

Ольга сожалеюще покачала головой и отвела глаза в сторону – не хотелось, чтобы проницательный Шведов понял, что она изучает его. У Ольги наступила та самая пора, когда нужно было искать постоянного спутника жизни, поэтому надо было определить, годится Шведов для этой роли или нет? И ошибок быть не должно. Сложный вопрос.

– Ну что, Олечка, ставим пельмени на керосинку? – Шведов, загораясь неким мальчишеским азартом, громко хлопнул ладонью о ладонь.

– Ставим! – Ольга засмеялась вновь и также хлопнула ладонью о ладонь.

– Я и керосинку, кстати, заправил к твоему приезду.

Минут через десять зафыркала, забулькала вода в кастрюле, а через двадцать минут пельмени были готовы.

– Жаль, водки у нас нет, – Шведов неожиданно вздохнул. Это на него совсем не было похоже – чем-чем, а сентиментальностью он не отличался, – пара стопок под пельмени была бы очень кстати.

Ольга понимающе кивнула.

– Да, кстати. Только водки у нас, Слава, нет. Не-ту.

– Зато есть самогонка. Я достал.

Ольга отрицательно покачала головой.

– Самогонку я ни разу в жизни не пробовала.

Шведов глянул на неё и всё понял – на это хватило одного взгляда.

– А я тебе, Оленька, и не предлагаю. Сам же, пожалуй, стопочку выпью.

– Правильно, – одобрительно отозвалась на это Ольга, – самогонка – мужской напиток.

– Кровь гражданской войны.

– Ну уж и кровь, – усомнилась в утверждении Ольга, – скорее… скорее, извини, моча.

Шведов передёрнул плечами.

– Фу, как грубо! После этих слов я, пожалуй, ничего не буду пить.

– Нет, ты пей, пей…

– Когда этот твой флотоводец приедет, не сказал?

– Нет. Но думаю, в ближайшее время заявится.

– Ну что ж, – Шведов извлёк откуда-то из-под портьеры небольшую прозрачную бутылку, в содержимом которой мог усомниться лишь младенец, ничего, кроме соски, в жизни не пробовавший, – всякие пельмени требуют жертв. Он налил немного самогонки в лафитник, пробормотал то ли восхищённо, то ли раздосадованно: – Не пойму, чем пахнет – то ли сосновой щепкой, то ли мореными железнодорожными шпалами… Загадка природы!

Через неделю в квартире Ольги Зеленовой задребезжал электрический звонок. Ольга поняла сразу: Чуриллов. Непонятно, почему именно она решила так, но уверена была твёрдо: он! На секунду задержалась у зеркала, стоявшего в прихожей, разгладила пальцами морщинки, собравшиеся в уголках рта, и открыла дверь. На пороге действительно стоял Чуриллов – подтянутый, серьёзный, с букетом белой сирени в руке.

– О! – благодарно произнесла Ольга, позвала громко: – Слава! Слава!

Из комнаты неспешно вышел Шведов и, щёлкнув каблуками, представился:

– Подполковник артиллерии Шведов Вячеслав Григорьевич!

Ощутив, что в горле у него, скатавшись из ничего и мигом материализовавшись, возник твёрдый комок некой обиды, Чуриллов напрягся, выдавил из себя вежливую улыбку и поклонился Шведову. Ольга всё засекла, но виду не подала, лицо её лучилось приветливо. Чуриллов назвался. Поймал себя на том, что сделал это запоздало – надо было назваться чуть раньше, на несколько мгновений раньше, и всё было бы в порядке, но оторопь подмяла его… Такое с Чурилловым случалось редко.

Ещё не осознавая, что оторопь может оказаться затяжной, Чуриллов постарался выплеснуть из себя всё неприятное, что возникло в душе. В конце концов, если понадобится, он отобьёт Ольгу у этого подполковника – бывшего подполковника, – всё вернёт на круги своя…

Он вручил Ольге букет – и это тоже сделал с опозданием. Та поспешно уткнула лицо в душистую белую кипень, проговорила восхищённо:

– Какая всё-таки прелесть – белая сирень!

– Это особая сирень, – сказал Чуриллов, – из Кронштадта. Ранняя. Нарвал в саду недалеко от дома адмирала Вирена. Но это ещё не всё, – Чуриллов щёлкнул замками мягкого, сшитого из телячьей кожи портфеля, – последняя покупка, совершённая им в Париже, достал оттуда чёрную бутылку с блеклой серой этикеткой. – Вот, из личных запасов.

– Боже мой, «божоле», – неверяще прошептала Ольга, – настоящее красное «божоле» четырнадцатого года… Я уже забыла, как выглядит хорошее французское вино, – она оторвала лицо от букета, глаза её растроганно заблестели. – Петроград залит самогонкой, даже подъезды пахнут ею, а вина настоящего нет.

Чуриллов развёл руки в стороны, словно был виноват в этом, произнёс дежурную фразу:

– Ничего, жизнь в конце концов наладится! Что же касается вина, то у меня припасена ещё пара бутылок, хорошее вино всегда надо иметь в запасе, хотя бы немного, – Чуриллов не удержался, показал два пальца, он словно бы вспомнил беззаботную мальчишескую пору, – так что два раза можно устроить праздник.

– Чуриллов, Чуриллов, – произнесла Ольга тихо, вновь окунула лицо в душистую белую охапку.

Чуриллов, глядя на неё, вновь ощутил странную оторопь и тревогу, способную причинить вред душе, начнёт там что-нибудь кровоточить, и через некоторое время всё – уже ни бинтами, ни примочками, ни прижиганиями не остановить льющуюся кровь. Что же общего имеет Ольга с этим мужчиной? Чуриллов скосил глаза на Шведова, очень выразительно молчавшего, – по его молчанию всё было понятно, никакие слова бывшему артиллерийскому подполковнику не нужны.

– Чуриллов, – вновь заведённо произнесла Ольга, сделала приглашающий жест. – Прошу, господа… Сейчас будем пить чай.

Разговор, происшедший за чаем, вернул Чуриллова в прошлое, то самое прошлое, которому он был обязан. Обязан своим становлением, своей судьбой, тем, что он стал капитаном второго ранга… Казалось бы, звание это не адмиральское, но всё-таки очень высокое – на флоте, при батюшке царе, капитанов второго ранга было не больше, чем первого, примерно одинаковое число, – и кавторанги, как и каперанги, успешно командовали «боевыми единицами» – крейсерами, эсминцами, каждый из таких командиров был приметен, многих государь знал лично.

Чуриллов, правда, с государем не был знаком, но никакого ущемления от этого не ощущал… И конечно же, он не предавал то время, как это сделали другие, хотя и служил ныне в красном Кронштадте. Это было то самое, что хотел получить в подтверждение своих намерений Шведов. С другой стороны, это было гарантией безопасности самого Чуриллова – после «разговора по душам», разумеется. В противном случае Шведову пришлось бы убрать симпатичного моряка – этого, увы, требовали законы «жанра». И сделал бы это Шведов, не задумываясь. Ещё раз увы.

Шведов оказался опытным вербовщиком – Чуриллов дал согласие работать на «Петроградскую боевую организацию».

– Мы сегодня должны заложить будущее новой России, – сказал Шведов Чуриллову на прощание, – Россия поставит нам памятники. Это произойдёт обязательно.

Чуриллов вышел из квартиры, и ему показалось, что он попал в тёмную неуютную ночь. Громадный подъезд был наполнен духом плесени, и поскольку запах этот был старый, «залежалый», сырой, понятно было, что дом этот скоро поплывёт, в подвале его находится вода, и воды этой много.