Текст книги ""Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)"

Автор книги: Владимир Богомолов

Соавторы: Герман Матвеев,Леонид Платов,Владимир Михайлов,Богдан Сушинский,Георгий Тушкан,Януш Пшимановский,Владимир Михановский,Александр Косарев,Валерий Поволяев,Александр Щелоков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 273 (всего у книги 347 страниц)

Глава десятая.
ДО ПОСЛЕДНЕГО ДЫХАНИЯ

БОРЬБА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Люся не могла сдержать слез, когда увидела Яна Маленького в зарешеченном окне гестаповской тюрьмы. Во вьющихся светлых волосах Яна серебрится седина. Высокий лоб в ссадинах, нижняя часть лица в сине-багровых подтеках.

– Вот я тебе передачу принесла, – прошептала Люся, протягивая узелок и озираясь на часового.

Часового отвлекала кокетливыми улыбками Паша Бакутина. Немец отлично понимал, что жена арестованного нарушает тюремные правила, но он знал, что поляку – он что-то там такое стащил – разрешены передачи, значит, не такой уж он опасный преступник. Пусть парень получит передачу через окно – тогда его не лишат скудного тюремного пайка.

В узелке – ломоть хлеба, несколько вареных картофелин, три огурца.

– Передай Яну Большому, – быстро заговорил Ян Маленький, – Вшистко в пожондку… все в порядке: они знают только про автомат. Я соврал, что купил автомат у проезжего солдата для охоты, ходил с ним в поле за Сердечкино полевать… охотиться на зайцев, а потом побоялся идти в Сещу с автоматом и бросил его с пустым рожком в реку. Гестаповцы водили меня на Усу, шарили по дну вожжами, но автомат, конечно, так и не вынули. Говорят, там глубокая яма. Тут они предъявили мне новое обвинение: в моих вещах при обыске нашли нашу казну – четыреста марок. Я сказал тогда, что продал автомат незнакомому унтеру-мотоциклисту, проезжавшему через Сердечкино. Не думаю, чтобы они расстреляли меня за это, дадут месяцев шесть… Буду проситься «добровольно» на фронт, а там… сама знаешь…

– Ян! Убеги! Ради бога, ради твоей матки боски умоляю!…

– Не плачь, кохана! Ты знаешь, почему я не могу бежать.

– Все равно беги!

– Как ты себя чувствуешь? К тебе они не пристают?

– Но почему они тебя так бьют? – всхлипнув, спросила Люся, притрагиваясь к большому лилово-черному синяку под глазом Яна. – Поседел-то как! Ведь тебе всего двадцать лет!

– Что ты, Люся, гестапо не знаешь? – Ян поспешно разжал руки, охватившие толстые железные прутья, чтобы спрятать изуродованные пальцы. – И не двадцать, а двадцать два… Обычные процедуры… С благородной сединой, так я даже интересней. Ты не должна волноваться, кохана! Береги себя! Иди домой скорей! Сейчас будет смена караула. Иди, единственная моя!

Снова вцепившись в прутья, Ян неотрывно смотрел Люсе вслед. Да, единственная любовь, первая и последняя…

Люся медленно, неуклюже отошла от окна, не отрывая мокрых глаз от Яна, ползком перебралась под колючей проволокой, натянутой вокруг тюрьмы. Паша, улыбаясь, посылала часовому воздушные поцелуи. К тюрьме неслышно подкатил закрытый автофургон с забранным решеткой оконцем.

Тяжело вздохнув, утирая слезы, Люся крепко пожала Паше руку повыше локтя:

– Спасибо, Паша! Идем, нас Аня ждет.

У Ани девушки застали Яна Большого. Выслушав Люсю, капрал сказал с тяжелым вздохом:

– Эх, д'Артаньян, д'Артаньян! Ну что ж, вариант защиты правильный. Важно не навести гестапо на след организации. Особенно сейчас, в эти решающие дни. Аэродром трясет лихорадка. «Мессеры» делают по шесть-семь боевых вылетов в день. Над фронтом от зари до зари идут воздушные бои, в них участвуют тысячи самолетов. Гитлер объявил орловский плацдарм «бастионом немецкой обороны на востоке», а смоленский – «воротами на Восток». Ну, а что слышно по московскому радио? Наши наступают?

– Еще как! – ответила Аня. Она рассказала Яну, что в Москве прогремели первые за всю войну артиллерийские салюты в честь освобождения Орла и Белгорода.

Люся тихо плакала.

Ян Большой передал Ане план действий немецкой авиации на фронте, тайно скопированный Робличкой в штабе, и просил, чтобы его группу скорее снабдили минами.

– Надо отвлечь внимание Вернера от Янека! – сказал он.

Дверь открылась. Вошла мать Ани, Евдокия Федотьевна. Она взглянула на плачущую Люсю, на расстроенные лица Яна Большого и девушек, но ничего не сказала.

– Ну, добре, девчата, я пошел на работу! – сказал, вставая, Ян Большой.

Он многозначительно шлепнул по глубоким карманам немецких шаровар, где лежали мины-магнитки. Обеденный перерыв кончился.

По дороге на аэродром Ян зашел за товарищами в казарму. Тесные трехэтажные нары, пестро-клетчатые простыни и наволочки, одеяла с клеймом люфтваффе. Большой выскобленный стол, за которым умещался целый взвод. Невесело ожидали Яна Большого Вацлав и Стефан. Все трое, уходя, молча взглянули на место на нарах, где прежде спал Ян Маленький, – каптенармус уже забрал матрац с подушкой и постельное белье…

Втроем вышли на запруженную автомашинами и фурманками улицу. Непригляден вид военного городка – всюду развалины и глубокие воронки, груды кирпича и щебня, битое стекло и скрюченные балки. Уцелевшие трехэтажные казармы и офицерские дома иссечены, изуродованы косым градом осколков, окна забиты фанерой, заткнуты соломой и тряпьем,

– Ну вот! – удовлетворенно произнес Ян Большой, – Похоже на Варшаву в сентябре, а?

– Не забывай, что это еще не Кенигсберг, не Берлин, – трезво заметил Стефан.

– Да-а! – протянул Вацлав. – До черта, прости господи, надоели эти «алярмы». Если бы не заступничество матки боски, давно бы мы с вами, как говорят немцы, смотрели снизу, как растет русская картошка.

– Не сглазь, Вацек! Может, сегодня ночью нас и отправят к матке боске, – сказал Стефан. – Впрочем, предпочитаю ночевать тут, а не в гестапо.

– Выше голову, мушкетеры! – сказал Ян Большой, обнимая за плечи Стефана и Вацека. – На фронте тоже несладко, а мы – солдаты, солдаты невидимого фронта!

Близ аэродрома к Яну Большому подошел Венделин Робличка. Он бы мог передать эти сведения Ане, но чеху хотелось ободрить польских друзей.

Бросив быстрый взгляд вокруг, чех доложил, угощая сигаретой:

– Ночью «по неустановленным причинам» не вернулось на аэродром пять самолетов. Два «Хейнкеля-111» взорвались, не долетев до линии фронта!

– И у каждого было по тридцать две пятидесятикилограммовые бомбы? – отозвался Ян Большой, кладя за оба уха по сигарете. – У каждого – опытный экипаж. Подытожь, казначей, убытки. Как говорится, на войне без жертв не бывает!… Добже! Это им за Маньковского.

…Да, на войне без жертв не бывает. Стой и другой стороны. И нередко случается, что смерть, подобно молнии, ударяет в самом неожиданном месте.

Второго августа случилось несчастье, которого никто не ждал. Средь бела дня в Сеще раздался взрыв. Не на аэродроме, не на железной дороге, а у дома Сенчилиных в Первомайском переулке.

За несколько минут до взрыва соседи Сенчилиных видели, что у их дома стайка детей-малолеток играла с какой-то блестящей черной коробкой. Когда после взрыва сбежалась толпа, то люди увидели, что брат Люси Сенчилиной – Эдик лежит без сознания, весь в крови, а сестренка Люси – Эмма, тоже вся окровавленная и оглушенная, уползает куда-то прочь. Соседи порасхватали своих детишек, которые были легко ранены взрывом. К месту происшествия уже бежали немцы и полицейские, мчались дежурные фельджандармы на мотоциклах. Они нашли на улице магнитную мину – взорвался, к счастью, лишь вынутый запал.

К дому Сенчилиных прибежала и тетя Варя, сестра Люськиной мамы. Дом уже был окружен немцами. Шел обыск. И тут тетя Варя вспомнила, что у Сенчилиных спрятаны мины-магнитки. Надо было спасать Сенчилиных…

– Люди добрые! – заголосила тетя Варя. – Да что же это делается?! У меня на огороде тоже мина валяется!…

За несколько минут до взрыва у дома Сенчилиных она увидела в руках у своего Толика мину-магнитку.

– Мама! – сказал Толик, не понимая, почему его мать так вдруг побледнела. – Видишь, какая красивая коробочка! Я ее с Эдиком нашел. Знаешь, в ней магнит! Вот пообедаем, и дедушка достанет мне магнит. И у Эдика такая же!

Тетя Варя схватила мину, выбежала что было духу на огород и швырнула мину подальше. И в эту секунду она услышала взрыв у домика Сенчилиных…

Немцы и полицейские, услышав о мине на огороде Киршиной, тут же гурьбой, обгоняемые мотоциклистами, кинулись к ней.

Как только немцы выбежали из дома, Анна Афанасьевна, Люсина мама, метнулась в сени, вытащила три мины из мешка с мукой и, бегом перебежав через двор, утопила их в выгребной яме. Этот мешок с мукой немцы и полицаи, делая обыск, несколько раз переставляли с места на место. И они, конечно, нашли бы мины, если бы не молниеносная сообразительность тети Вари.

И тут же у Сенчилиных появилась новая группа взбудораженных немцев вместе с обер-бургомистром Малаховским. К домику Сенчилиных подкатил сам СС-гауптштурмфюрер Вернер.

– Сию минуту арестовать семьи Сенчилиных и Киршиных! – приказал он своим контрразведчикам из СД и полицейским.

Тетю Варю арестовал начальник сещинской полиции верзила Коржиков.

– Скажите, господин полицмейстер, – спросила дрожащим голосом Киршина, одевая детей, – как ребят одевать – потеплей?

– Там вам и голышом жарко будет. Живо!

Начались допросы. Вернер и Геллер быстро разобрались, что Сенчилины и Киршины ничего не знают о взорвавшейся мине и о мине, найденной на огороде Киршиных. Три часа допрашивали они главного свидетеля – шестилетнего Толика Киршина. Толик рассказал, что Эдик и он нашли эти две «черные коробки» в рельсах, сваленных у железнодорожной насыпи. Он говорил правду. Так оно и было. Эсэсовцы нашли еще три мины под этими рельсами. Вернер отпустил арестованных, обязав их никуда не выезжать из Сещи. У насыпи, где были найдены мины, он около двух недель держал круглосуточную засаду, но никто так и не пришел за спрятанными в рельсах магнитными минами.

– Мама! Бабушка! Спасите братика! – плача умоляла, истекая кровью, израненная Эмма.

Немецкие врачи четырех сещинских лазаретов отказались сделать Эдику переливание крови и оперировать его. Один немец-врач предложил свою кровь для переливания, но главный врач прикрикнул на него:

– Кровь нужна нам для наших раненых! Кроме того, ваша кровь – немецкая кровь!…

Когда тетя Варя пришла вновь к Сенчилиным, Эдик лежал на кровати с восковым лицом. Люся и Эмма плакали, а у Анны Афанасьевны был такой вид, что тетя Варя сразу все поняла. Анна Афанасьевна подошла к разрыдавшейся сестре и схватила ее за руку.

– Молчи! – прошептала она неожиданно твердо. – Не надо, не плачь. Слезами горю не поможешь. Эмму бы спасти…

Аня Морозова провела расследование этого трагического взрыва. Один из посланных к ней партизанских связных в минуту опасности, подобно летчику, вынужденно сбрасывающему бомбы, отделался от мин, сунув их под рельсы. Так пятилетний Эдик Сенчилин стал нечаянной жертвой в такой минной войне. Так еще раз оказалась на краю гибели вся подпольная организация Сещи…

Сидя в своем кабинете, СС-гауптштурмфюрер Вернер предавался, нервно куря, мрачным размышлениям. Он давно догадывался, что на авиабазе действует подпольная диверсионная организация, но все его попытки раскрыть ее – слежка, вербовка информаторов, почти ежедневные и еженощные обыски в поселке, частые аресты по малейшему подозрению – ни к чему не приводили. Долгое время он поддерживал версию, по которой ответственность за таинственные взрывы ложилась на авиазаводы. Комиссия из Смоленска уже подписала такой акт. Взрывы вагонов с авиамоторами можно было свалить на партизан, заложивших мины где-то вне Сещи по пути следования вагонов, но последние взрывы мин в самолетах и в поселке бросали тень на его, Вернера, работу. Он не мог скрыть от начальства СД факты саботажа на базе, и это отрицательно сказывалось на его карьере. Дюда? Ха! Не видать этому ослу генеральских лампасов, как своих заросших седым мохом ушей! Арвайлер и доктор Фишер давно стали майорами. Грюневальд – полковником, а он, офицер СС, оставался чуть не два года в прежнем звании и только благодаря берлинским связям выклянчил звание капитана СС, удержался на месте. А вот дубровский комендант, хотя он и арестовал сотню злоумышленников, угодил в штрафной батальон. И его, Вернера, могут в два счета отправить на фронт, в танковый корпус СС, в танковую дивизию «Адольф Гитлер», «Дас Райх» или «Мертвая голова», которые с начала Курской битвы понесли страшные потери… В марте ему удалось свалить весь саботаж на базе на разоблаченную и ликвидированную «террористическую группу Поварова», но теперь, когда магнитные мины стали в Сеще игрушками в руках детей, над всей карьерой Вернера нависла угроза.

Или крушение карьеры и отправка на фронт, или разоблачение диверсантов, действующих на базе. Победа или смерть – третьего не дано. Вернер с силой нажал кнопку звонка, вызвал адъютанта, рявкнул:

– Соберите офицеров СД, ГФП и полиции па совещание в восемнадцать ноль-ноль!

Холодная испарина выступила у него на лбу. Он в изнеможении откинулся в кресле. Проклятый аэродром! Проклятая авиабаза! Сколько было предпринято грандиозных карательных экспедиций, сколько прочесов всех населенных пунктов в «мертвой зоне», сколько обысков и арестов, сколько отправлено подозрительных в Рославль и Смоленск, сколько тысяч расстреляно и повешено русских в Сеще, в трех волостях базы и на всем пути от Сещи до лесов! А мины рвутся на улицах поселка! Все зря, все напрасно! И густая сеть информаторов во всех деревнях, и шпионы, засланные к партизанам и подпольщикам, и агенты, завербованные среди рабочих всех рот на авиабазе, во всех подразделениях инженеров и техников и даже в эскадрильях. Всё зря. Он, Вернер, всегда был прав – всех, всех славян, всех иностранцев надо физически уничтожать! Кусая губы, Вернер стал припоминать асов, сбитых партизанскими минами: обер-лейтенант Вутка и капитан Шмидт, кавалеры Рыцарского креста из полка любимца фюрера, первейшего аса люфтваффе Ганса-Ульриха Руделя, командир эскадры подполковник Вальтер Левес-Лицман, внук прославленного генерала Лицмана, в честь которого фюрер переименовал город Лодзь в Лицманштадт. Нет, Геринг не простит ему, Вернеру, такие потери…

Вернер давно уже боялся за свою собственную жизнь. Мины мерещились ему всюду – в кабинете, на квартире, в бомбоубежище. Уж скорее бы русские взяли обратно этот треклятый, околдованный аэродром! Тогда и концы в воду…

После совещания Вернер ужинал у полковника Дюды. Их обслуживал буфетчик Финке. Поздно вечером Финке рассказал Венделину о подслушанном разговоре.

За ужином Вернер много пил и не пьянел. Дюда и Вернер обменивались вежливыми колкостями.

– Вы не в духе, гауптштурмфюрер? – спросил Дюда. – Понимаю, понимаю! Служебные неприятности. У кого их нет в это тяжкое время! Да, эти мины – скверная штука. А вы, между прочим, обещали мне еще в сорок первом создать мертвую зону вокруг авиабазы…

– В этом мне помешали только вы, – ответил Вернер. – Чтобы сделать базу неприступной, я должен был истребить всех русских в ее зоне. И я не остановился бы перед этим. Но ведь вам, герр оберст, нужна даровая рабочая сила, нужна житница.

– Разумеется, – со вздохом произнес полковник Дюда, поднося к губам бокал с рейнским вином «Либфраумильх». – Да, у каждого из нас свои трудности и своя ответственность…

– Не говорите мне об ответственности, господин полковник! Мы с вами в одной лодке, как после «Варфоломеевской ночи» в Сергеевне. Не советую вам взваливать всю ответственность на меня – я слишком много знаю!

– А я не советую вам больше пить, Вернер! – холодно ответил Дюда. – Вы забываетесь. Спокойной ночи!

«ЕЩЕ НЕ ВСЕ ПРОПАЛО!…»

…Фельджандармы на КПП, задержавшие команду польских рабочих, тщательно обыскивают их, заглядывают в сумки, проверяют даже отвороты у брюк – не набились ли хвоинки в лесу…

– Диверсантов ищут, – переговариваются рабочие. – Тех, что самолеты взрывают. Уже двадцать самолетов взорвалось. Говорят – саботаж на авиазаводах.

– А зачем они их обнюхивают?

– Проверяют, не пахнет ли костром. Пахнет – значит партизан…

Ян Большой, Вацлав Мессьяш и Стефан Горкевич молча переглядываются. Легкая улыбка проскальзывает по губам Стефана. Сегодня им повезло – немцы опять заставят их подвешивать бомбы к самолетам. Сначала надо снять маскировочные сети, убрать желтеющие елки…

– Живей! Живей! – подгоняет рабочих баулейтер.– Вы что – не хотите работать во славу фюрера?! Арбайтен!

Ян Большой и его друзья подвешивают бомбы в бомболюк новенького «хейнкеля». На носу у него намалеван воинственный викинг. Друзья знают – это флагман. Летит на Юхнов.

Вацек отвлекает немца-механика каким-то вопросом, а Ян Большой быстро сует руки в свою продуктовую сумку, разламывает буханку, достает из нее небольшую, обтекаемую сверху коробку из черного бакелита. Ян выдергивает чеку, ставит взрыватель на час и в одно мгновение прилепляет мину к бомбе.

– Прими, дорогой фюрер, наш скромный подарок! – с озорной усмешкой тихо говорит он Стефану, у которого из-под пилотки с орлом люфтваффе стекает по лбу струйка пота.

И Ян Большой, чтобы подбодрить друга, напевает:

 
Уланы, уланы, красивые ребята…
 

Ян Большой смотрит, как автоматически закрывается дверца бомболюка, а потом бросает взгляд на часы. Мина взорвется через час. Фронт приблизился, поэтому он и поставил мину на час.

Стефан подвешивает бомбы к следующему самолету. Из разговора мотористов ясно, что он летит за Курск.

– Отвлеки оружейника! – шепчет Стефану Вацек.

Когда был заминирован и третий самолет, на бетонке появились фельджандармы.

– Опять обыски! – ворчали немцы-мотористы. – Опять задержат вылеты.

– А, по-моему, – сказал молоденький пилот с преждевременно седыми волосами, – нет тут никаких диверсантов. Русские изобрели какой-то невидимый луч. У меня на глазах в чистом небе неизвестно от чего взорвался и рассыпался мой ведущий.

Ян Большой с растущим беспокойством поглядывает на часы. Неумолимо отсчитывают они секунды. Фельджандармы задержали вылет почти на пятьдесят минут! Попасться сейчас, когда их группа так нужна! Ведь над Курском и Орлом идет сейчас небывало большое воздушное сражение; ясно, что весь ход войны зависит от исхода разгоревшейся на земле и в воздухе гигантской битвы.

Нет, эти мины ему не удастся снять. Никакой силой не предотвратить теперь взрывы. Через несколько минут мины взорвутся, вместе с каждой миной взорвутся огромные бомбы!… Лучше погибнуть во время взрыва. Если уцелеешь, за тебя возьмется гестапо…

Баулейтер довольно усмехается, глядя на молодого Горкевича – Стефан носится как угорелый у истребителя, с редкостным рвением помогая снарядить его в путь. Оглядываясь на заминированные бомбардировщики, он то и дело бросает тревожные взгляды на часы. Стефан готов взвыть от нетерпения. Ему кажется, что слишком медленно работают техники. Его сводят с ума их неторопливые, как в замедленной киносъемке, движения, хотя в действительности они спешат вовсю. А летчики?! Чего они дрыхнут?! Скорее бы улетали! Нет, уже не успеют!…

Вдруг Стефан срывается с места и подбегает к баулейтеру:

– Герр баулейтер! Разрешите уйти в лазарет. Мы отравились консервами!…

Он стоит, вытянув руки по швам, и краем глаза видит заминированный «хейнкель». Прямо под самолетом, отдыхая после очередного вылета, мертвым сном спят члены экипажа.

Баулейтер недовольно смотрит поверх немецкой газеты, на которой чернеет в шапке слово «Курск». Горкевич и впрямь белее бумаги. Крупные капли пота выступили у него на лбу.

– Это еще что за нежности! Тут вам не курорт Баден-Баден. Снарядите самолеты, тогда отпущу.

Вацлав понуро возвращается к друзьям по бетонированной, залитой жарким солнцем рулежной дорожке. Ян Большой смотрит на часы и шепчет:

– Езус, Мария! Осталось девять минут!

Через девять минут так трахнет, что все вокруг уснет мертвым сном.

С каким облегчением услышал Стефан рокот прогреваемых на полном газу моторов «его» самолета. Вот будят экипаж, – измотанные летчики шатаются словно пьяные. Успеет или не успеет улететь?… Вот он вырулил, покачивая крыльями, на рабочую часть бетонки. Мощный поток воздуха от винтов чуть не сорвал пилотку с головы… Стартер взмахнул флажком. Бомбардировщик разогнался, оторвался от земли… Ян Большой уже не мог оторвать глаз от часов. Езус!… Наконец-то!… «Счастливого ему пути!…» Взлетает первый бомбардировщик, второй, третий… Вот первый делает широкий круг над авиабазой.

Друзья медленно катят тележку с большой бомбой.

Стефан еле заметно крестится:

– Матка боска! Кажется, пронесло! Ей-богу, пронесло!

В это мгновение над аэродромом, над авиабазой грянул чудовищной силы взрыв. В одно и то же мгновение взорвалась мина и, сдетонировав, взорвались бомбы. Бомбардировщик исчез в дыму и пламени. На месте его медленно редело грязное облако. У ног остолбеневшего Стефана шлепнулся дымящийся кусок дюралевой обшивки. Не успели опомниться тысячи людей на авиабазе, как раздался второй такой же взрыв и в поднебесье повисло второе облако. Третий бомбардировщик взорвался над Радичами.

Гауптштурмфюрер Вернер сверил даты и часы таинственных взрывов с графиком-расписанием рабочих команд на аэродроме и приказал арестовать всю польскую рабочую роту.

– Приказываю прочесать всю базу самым частым гребешком! – кричал он на своих помощников в СД и тайной полевой полиции. – Этих поляков я наизнанку выверну! Обыскать все польские казармы! К допросам приступить немедленно!

…Дверь отворилась, скрипя на ржавых петлях. Бренча связкой ключей, надзиратель втолкнул в камеру сначала Стефана, за ним – Яна Большого и Вацлава. Их глаза не сразу привыкли к темноте.

– Ян! Стефан! – подскочил к ним какой-то человек. – Что случилось? Как вы попали сюда!

– Это ты, Маньковский? – удивился Ян Большой. – Принимай гостей, д'Артаньян! Вся рота тут! Вся тюрьма набита. Вот нас к тебе в одиночку и сунули.

– Не жми руку! Медведь ты из Мышинецкой пущи! – тихо застонал Ян Маленький. – Эти мерзавцы мне загоняли гвозди под ногти. За что вас арестовали? Неужели?…

– Тихо! – остановил его Ян. – У этих стен большие уши. Гвозди, говоришь? А еще чем нас, мушкетеров, тут собираются угощать?

– Резиновыми дубинками, Ян. Отольют водой и снова бьют. Пальцы дверью защемляют. «Меню» тут обширное. Говорят, и электричеством пытают. Но это все цветочки, ягодки – в Рославле. Садись сюда, Ян, сюда, Вацек, Стефан, на нары садитесь!

– Больно? – спросил Стефан.

– Терпеть можно, – с деланной бодростью отозвался Ян Маленький. – Сначала адски больно было, губы в кровь искусал, а потом притупилась боль, нервы, что ли, онемели, и стало легче, точно второе дыхание пришло. Тут темно, а то бы я вам спину показал. Хотя я-то еще тут не все «меню» испробовал.

Ян Большой шепотом, под громкий разговор Вацека и Стефана, заявлявших о своей невиновности, рассказал товарищу, что фельджандармы арестовали его, Стефана и Вацека сразу же после того, как три самолета почти одновременно взорвались, взлетев с аэродрома. Старт затянули из-за обыска, вот и получилось… Двое взорвались над Плетневкой, один над Радичами. Шум, гам… Вернер немедленно начал расследование, принялся за инженеров эскадрильи, за техников звеньев… На всей базе царит паника. Теперь всем стало ясно: на аэродроме орудуют диверсанты – вот объяснение таинственной гибели многих самолетов с их экипажами. (Ян Большой не стал рассказывать тезке об Эдике и Эмме, о найденных детьми минах, которые на многое открыли глаза гестапо.) Пока всю польскую роту собирали, строили и гнали в тюрьму, Ян Большой слышал, как немецкие асы впервые за войну наотрез отказывались лететь на «воздушных гробах» до полного и тщательнейшего расследования и осмотра самолетов.

– Комендант и Вернер, видимо, выяснили, что мы помогали подвешивать авиабомбы, – с нарочитой громкостью по-немецки сказал Стефан. – И только за это нас взяли! А мы со всей преданностью работали на великую Германию!

Ян Большой усмехнулся в темноте, прошептал:

– Вряд ли, мушкетеры, нам удастся отвертеться. Нас прихлопнут, даже если ничего доказать не сумеют…

– Что на фронте? – спросил Ян Маленький, чтобы переменить тему разговора.

Друзья наперебой рассказывали ему об освобождении советскими войсками Орла и Белгорода, об отставке Муссолини.

– Добжа! – радовался Ян Маленький и вздыхал: – А Польша еще так далеко!

– Есть только один выход, – чуть слышно сказал Ян Большой. – Во что бы то ни стало – бежать!

Аня Морозова вылила из ведра кипяток в корыто, убрала тылом мокрой, распаренной руки прядь волос с вспотевшего лба. Никогда ей не была так противна эта работа! Сколько сотен пар пахнущего дезинфекционной камерой солдатского белья пришлось ей выстирать за эти неполных два года! Ну ничего! На востоке все слышней гремит канонада, все ярче сполохи по ночам… По потным Аниным щекам потекли слезы. Аня отвернулась от матери – Евдокия Федотьевна, принеся кипяток, развешивала белье во дворе, – облизнула соленью губы. Верно, недолго осталось ждать, а друзья не убереглись– оба Яна в тюрьме, Стефан и Вацек тоже арестованы.

Все они – совсем близко, напротив, на другой стороне улицы, в гестаповской тюрьме. Но ничем нельзя им помочь…

Неужели ничем? Аня задумалась, выпрямившись, перестав стирать.

Сидя рядом на табуретке, тихо плакала Люся – жена Яна Маньковского. Люся схватила Аню за руку:

– Что же делать, Аня?! Ведь ты наш командир! Знаю, у тебя много помощников. Так давай устроим налет на тюрьму, а там – в лес!

– Брось ты, Люська, «алярм» поднимать! – устало прошептала Аня.

– Теперь нам всем капут…

Аня еще ниже согнулась над корытом. Нет, налета не получится. Есть один выход – продолжать взрывы на аэродроме. Помощники найдутся. Водовоз Ваня Алдюхов – лихой парень. Новые взрывы спутают Вернеру карты!

– Стираешь! – почти кричит Люся. – А ему там погибать?! Сами же завлекли, а теперь бросаем?! Бесчувственная ты, Анька, из железа сделанная!

Аня обнимает Люсю, пытается успокоить подругу, но Люся отталкивает ее.

– Думаешь, я ничего не знаю?… Небось кабы твой он был, ты на все бы пошла!

Аня отвернулась. Лицо ее было искажено болью. Нет, никто не узнает, что было на сердце у Ани все эти нескончаемые дни и ночи подполья, и тогда, когда цвели в Сеще яблони и пели соловьи, и в сорокаградусный мороз, когда Ян Маленький и его друзья, борясь с вьюгой, заливали водой воронки на аэродроме. И девчатам своим и самой себе Аня говорила: «Заприте сердце на замок и ключ до конца войны спрячьте!…»

– Прости меня, дуру! – сказала Люся, утирая слезы. – Анечка, родная! Ты командир наш, ты настоящий герой. Янек всегда говорил, что после войны песни о тебе будут петь, сказки рассказывать!

Да и сам Янек говорил ей это, а она краснела, прятала глаза и отшучивалась:

«Вот еще! Ничего особого я не делаю. Просто хочу, чтобы наши бомбы не на нас падали, не на поселок, не на лагерь военнопленных, а на кого положено – на фашистов. Я тут вроде регулировщицы!»

– Ну, придумай что-нибудь, Аня! Анечка! – опять плакала Люся. – Ведь муж он мне, отец ребенка… Если дочь у нас будет, он наказал ее назвать Аней…

Люся ушла, рыдая. Над поселком, покрывая гул моторов на аэродроме, разнесся заунывный и однотонный гудок немецкого паровоза. Застучали в рельс – звали рабочих на обед.

Скрипнула огородная калитка. Аня подняла голову и обмерла. Евдокия Федотьевна выронила стопку белья из рук.

– Ян! – прошептала Аня.

Ян Большой проскользнул во двор с огорода. Он был весь в пыли и грязи, пальцы рук разодраны в кровь, штаны висят клочьями.

– Вечер добрый, панна Аня! Вот и я… – Он тяжело дышал, – Удрал. Деру дали. Под проволокой пролезли… Договорились, что соберемся в Сердечкино, у Иванютиной…

Путая русские слова с польскими, Ян объяснил, что по приказу коменданта, которому не хватало рабочих рук, арестованных поляков погнали под конвоем на работу. Тут Ян Большой, Стефан и Вацек и бежали.

У Ани подкосились ноги. Она скорее упала, чем села на табуретку, провела мокрыми руками по лицу, глядя огромными глазами на Яна Большого…

На крыльцо выбежала Маша, сестренка Ани. Она со страхом и сочувствием глядела на Яна.

– Да что же это я! Скорей! – встрепенулась Аня. Не вытирая рук, она потащила Яна к калитке. – Нет! Здесь опасно. Да сними ты повязку с рукава – за немца сойдешь! Нет! Вот что, Маша!… – сказала она Маше. – Скорей дай сюда папино пальто и фуражку! Задами к Сенчилиным!…

– Честь имею! – с натянутой улыбкой козырнул капрал онемевшей Евдокии Федотьевна, надев фуражку ее мужа.

…Когда в дом Морозовых с огорода, идя по следам Яна Большого, ворвались гестаповцы с собаками, Евдокия Федотьевна уже достирывала белье непослушными, ослабевшими руками.

– Не знаю, здесь ли тот, кого вы ищете, – с деланным спокойствием отвечала она на расспросы немцев. – Дверь все время была открыта. Посмотрите на чердаке, не залез ли туда, – добавила она, чтобы выиграть время и сбить немцев со следа. И, бросив взгляд на принюхивавшуюся ищейку, тут же, будто нечаянно, опрокинула ведро с горячей водой.

– Все убежали? – спрашивала Аня, быстро ведя Яна Большого по задворкам. – И Маньковский тоже?

Зная, что Ян Маленький был в одной камере с друзьями, она была почему-то уверена, что и он бежал из тюрьмы.

– Янек отказался бежать с нами, – отвечал запыхавшийся Ян Большой, – Может, он и прав. «Если я убегу, говорит, арестуют всех Сенчилиных, арестуют Люсю, а ведь она слабее меня, ребенка ждет – вдруг не выдержит пыток? А Эмма?…» Про Эдика он не знает… Остался в тюрьме. Я старался его уговорить. «В герои, говорю, решил записаться?» А Ян отвечает: «Что ты! Просто хочу слопать на ужин ваши порции баланды!» Ян настоящий парень, Аня!…

Помолчав, Ян проговорил:

– В тюрьме мы слышали два выбуха… два взрыва… Неужели вы смогли?…

– Да, Ян. Это Ваня Алдюхов взорвал бензозаправщик и маслозаправщик!

Аня вывела Яна Большого к железной дороге. По путям медленно катил немецкий паровоз серии «54», приземистый и длинный. Он тащил за собой длинный эшелон с немецкими солдатами в камуфлированных товарных вагонах. Аня и Ян проворно перебрались под вагонами на другую сторону, огляделись. К станции, спиной к ним, понуро шли русские паровозники с противогазными сумками, заменявшими им дорожные мешки. За ними брел «филька», косолапый немец-железнодорожник с винтовкой, – такие «фильки» неотлучно сопровождали русские паровозные бригады. Не успели Аня и Ян проскочить через пути, как у вагонов показались гестаповцы с солдатами.

Вскоре Аня постучала в окно дома Сенчилиных. На крыльцо вышла Люся. Она всплеснула руками, увидев Яна Большого.

– А мой Ян? – вырвалось у нее.

– Люся! – сказала Аня. – Вопросы потом. Яну надо переодеться. Спрячь его хорошенько. Пусть переночует у вас.

Это было в субботу. Всю ночь рыскали по поселку гестаповцы и полицаи, но у Сенчилиных обыска почему-то не было. Наутро, в воскресенье, немцы оцепили базарную площадь, устроили облаву, набили арестованными целый грузовик. Пришли с обыском и в дом Сенчилиных, но к этому времени Аня переправила Яна Большого в Сердечкино, к Марии Иванютиной. На чердаке ее дома Ян Большой встретился со Стефаном. Они молча и крепко, до хруста, пожали друг другу руки. Никто не знал, куда девался Вацлав. Ночью их отвел в лес партизанский разведчик Сергей Корпусов.